На счет «три»

…Взять Бастилию мы успели. Но едва-едва. И не ту, в которую были записаны, а ту, в которую было ближе ехать. Произошло это ровно двадцать четыре года назад, 14 июля 1993 года.

Это называется «стремительные роды». А выглядит это так: сначала ничего, а потом все вдруг начинает развиваться стремительно.

Сосед, который вез нас на тремпе в Иерусалим, сначала был оповещен, что нужно просто подбросить нас до города, а там мы сами сориентируемся, возьмем такси, например. В общем, спешки нет… Это был такой особенный сосед, с которым в другие дни по дороге всегда что-то случалось: или спускало колесо, или он попадал в аварию, или в него стреляли и он добирался домой с полностью разбитыми стеклами. Кажется, только один-единственный раз с ним по дороге ничего не произошло — в тот самый день, ровно двадцать четыре года назад, когда он вез нас с мужем из Текоа в больницу Адасса Хар-а-Цофим, в которую мы заблаговременно, за пару месяцев до того, записались на роды. На этот раз Ариэль (имя изменено, хоть и созвучно) проделал весь путь очень быстро и без единой задержки, останавливаясь только на иерусалимских светофорах, на которых он отчетливо, хоть и сквозь зубы, ругался по-своему, то есть по-американски, и вовсе не одним словом, о котором вы сразу подумали, а гораздо сложнее (конечно же, это относилось не к нам, а, например, к светофорам). Ругаться он начал в тот момент, когда я где-то в районе Бейт-Сахура попросила его отвезти нас все-таки напрямую в больницу, потому что обстоятельства изменились. Ну, представьте себя на его месте. Если вы женщина, то можете не представлять — что тут особенного, на его месте вы бы просто нажали на газ, сосредоточились и в полной уверенности, что все будет хорошо, спокойно продолжили бы путь. Но если вы мужчина, то вы поймете, до какой степени он испугался, когда сидевшая рядом с ним роженица, то есть некто, с кем происходит что-то совершенно непостижимое, извиняющимся тоном попросила отвезти ее прямо в больницу. А уж когда я, на подъезде к Хар-Ноф, попросила его изменить изначально намеченную цель и ехать в другую больницу, в Мисгав Ладах, потому что это гораздо ближе… Ну, в общем, не надо больше ничего представлять. Просто откройте глаза на счет «три» и обо всем забудьте.

Бастилия, естественно, не захотела сдаваться на счет «раз» — охранник попытался отправить нас на стоянку. Но тут мой муж и Ариэль, с совершенно белыми лицами, сообщили ему, что у них тут женщина рожает. Охранник заглянул внутрь, увидел меня — с нормальным цветом лица и с извиняющейся улыбкой, еще раз покосился на мужиков и, на счет «два», все же пропустил нас ко входу.

Сразу у дверей меня подхватила медсестра, выслушала краткое описание ситуации, произнесла весело: а, стремительные роды! все в порядке, давай быстренько поднимемся на пятый этаж, у нас там как раз напротив лифта есть «комната неожиданностей».

На счет «три», через несколько минут, в «комнате неожиданностей» больницы Мисгав Ладах родился мой младший сын Эран.

О чем еще мне вам рассказать в этот день, когда мой двадцатичетырехлетний малыш в тель-авивском пригороде весело готовится к вечерней пьянке с друзьями, а я у себя в Хайфе, утирая невольную сентиментальную слезу, разглядываю его младенческие фотографии? Ну, например, о том, как сразу после его рождения муж пошел на резервистские сборы, где ему предстояло ездить в джипе вслед за автобусами и охранять их от камнеметателей и стрелков, которые тогда развелись во множестве. И однажды… Нет-нет, не волнуйтесь, все кончится хорошо, но я-то тогда этого не знала… В общем, однажды вечером я, уложив старшего и оставив его с мамой, гуляла с коляской, в которой засыпал младший, по поселку, и вдруг ко мне подошли соседи и со словами «ты только не волнуйся» отвели в свой дом, где, оказывается, уже собралась половина Текоа и было не протиснуться. И вот меня сажают, несут кофе с пирогами и продолжают уговаривать не волноваться, и я машинально качаю коляску и отмечаю про себя, что малыш заснул, и нормальная жизнь где-то совсем рядом… И нормальная жизнь вернулась, к счастью, довольно быстро, когда кому-то из присутствующих наконец удалось дозвониться в какой-то штаб, где ему сказали: «Все в порядке, Яников жив и не ранен». Муж вернулся домой на следующее утро, по очереди прижал к себе детей и набросился на меня: «Мирька, где моя кипа?» Кипу он постоянно не носил, но дома она нашлась. И только вернувшись из синагоги, он сообщил подробности: когда автобус заехал в один из поселков и они остались ждать за воротами, ровно в тот момент, когда он обратился к напарнику со словами: «Слушай, здесь такие звезды, больше такого нигде не увидишь!», и они оба посмотрели вверх, — джип пронзило насквозь автоматной очередью. Стекла с двух сторон были выбиты, все внутри в осколках. А ребята вообще не задеты. И такого быть не могло. Но случилось. Наверно, стоит иногда поднимать глаза вверх.

Три года назад, то есть через двадцать один год после описываемых событий, этот самый малыш, который устроил нам нетривиальное взятие Бастилии и который спал в коляске во время описанного выше происшествия, в рамках военной службы, возил в джипе своего командира. Война тогда быстро надвигалась, и в Негеве уже было весело. В один из этих дней я получила от него в вотсапе картинку — его джип с полностью разбитыми стеклами. О том, что все, слава Богу, в порядке и никто не задет, я уже знала из утреннего разговора с ним. Я не стала спрашивать тогда, не пришла ли случайно в голову им, сидевшим там внутри, за секунду до нападения, мысль посмотреть на звезды. Вместо этого я написала ему (ничего, это нормально, мальчик привык, что мама у него со странностями): «Будь тверд и мужествен». Это цитата. Из Книги Йеошуа. Дальше там идет: «Не страшись и не трепещи, ибо с тобой Господь, Бог твой, везде, куда ни пойдешь…»

Реклама

Текоа без Инны…

Я не могу представить себе Текоа без Инны Винярской. В те незапамятные времена, когда мы — молодая бесшабашная парочка — приехали туда жить, она была душой это поселения. Она была также душой множества поселков по всей Иудее, Самарии и Газе. Она была их создательницей, она в буквальном смысле слова строила эту страну.

Она руководила той самой легендарной организацией «Амана», которая, пока еще было можно, основывала новые поселения. Как они их основывали? По их рассказам, так: останавливали кавалькаду автомобилей у подножия холма, выходили и начинали спорить: на этой горке или на соседней? Почему-то я очень ясно представляю себе эту сцену, и мне видится, что каждый раз в споре побеждала Инна, а ее коллеги-мужчины, более молодые, ей уступали. Потом на выбранную «горку» завозили караваны, и на ней начинал быстро расти новый поселок.

Каждый день она ездила по подопечным поселениям, общалась с жителями, решала возникающие проблемы, — могла утром направиться в Газу, объехать четыре места и вечером вернуться уже с севера, из Самарии. Я знаю это наверняка, потому что не один раз ездила вместе с ней. Возвращались мы поздно ночью, и Инна шутила, что мы не должны бояться, — в случае, если она заснет за рулем, машина знает дорогу домой… А однажды зимой 1990-1991, во время саддамовских бомбежек, ночью на подъезде к Текоа нас застала сирена, и по радио зазвучали указания — немедленно надеть противогазы и зайти в защищенную комнату, а тем, кто в пути, остановиться… «Ага, сейчас», — прокомментировала наша водительница. «Попадание ракеты пока не зафиксировано», — вещал диктор. В этот момент с горки, мимо которой мы проезжали, посыпался град камней, в защищенное стекло машины попал крупный булыжник. «А вот и попадание!» — весело отметила Инна.

Я могу рассказать множество таких историй… Но придется избежать этого соблазна, иначе получатся многотомные мемуары.

Именно благодаря Инне Винярской я так хорошо узнала, прочувствовала и полюбила настоящий Израиль. Ее уютный гостеприимный дом с видом на плоскую вершину Иродиона был для меня вторым домом. К Инне я приводила знакомиться всех своих друзей, по мере того, как они репатриировались в страну и добирались к нам в гости в Текоа. Инна находилась со мной в больнице, когда я рожала своего первенца. Она помогла мне найти новый дом и перевезти в него свою семью, когда мне пришлось покинуть Текоа…

Я виделась с ней и в последующие годы, одно время даже довольно часто, на организованном ею семинаре переводчиков в Доме Ури-Цви Гринберга в Иерусалиме. Я привозила к ней в гости в Текоа своих подросших детей и восхищалась ее перестроенным домом, который теперь был похож на уютно свернувшуюся улитку, с лестницей-раковиной, у которой в пролетах — двери в комнаты внуков хозяйки, а в окнах — все тот же Иродион, но еще и новые дома поселения, которых не было прежде.

А два года назад она позвонила мне и пригласила в гости. Сказала, что срочно. Мне трудно описать этот визит, я тогда еще пыталась, искала слова, чтобы выразить вдруг накрывшую меня черную тоску по безвозвратно уходящему прошлому, и не смогла. Мы попрощались, и я уехала с мыслью, что нужно вернуться еще раз как можно скорее… Не успела.

Сегодня в Текоа похороны…

Вчера вечером фейсбуки беззаботной тель-авивской молодежи «шенкиноидного» подвида были заполнены фотографиями рава Фрумана. Лучше не спрашивайте, откуда я об этом знаю.

Сегодня на работе я занималась его фотографиями. Фотографии с книгами, посреди просторов Иудейской пустыни, на фоне книжного шкафа…

Фотографии с шейхами соседних деревень.

Фотографии с Ясером Арафатом…

Наверно, есть все же некая граница: с бандитом и террористом, не дошедшим до нее, еще можно разговаривать и сотрудничать, с перешедшим — уже нет. Мордехай и Эстер не нянчились с Аманом, а разобрались с ним по-простому. Моше воспитывал фараона не далее чем до момента достижения своей цели, после чего отправился по своим собственным делам.

Так вот, предыдущий абзац — это мое мнение и мои доводы. У рава Фрумана были свои.

До свидания, рав Менахем. Спасибо Вам за то, что двадцать пять лет назад Вы были моим равом. За то, что Ваш образ был одним из символов чудесного поселения, в котором я жила. За субботы с Вами в синагоге Текоа.

За то, как Вы организовали обряд обрезания моего первенца и затем его младшего брата. За речи, которые Вы произнесли на этих торжествах, и которые я помню до сих пор и пересказала детям.

За невероятное празднование «выкупа первенца», которое Вы провели в караванах только что появившегося тогда «Текоа Бет» для моего сына.

За тот урок в автобусе, когда в нас полетели камни, и произошла авария, вырубившая электричество, и мы стояли там, отделенные от неминуемой смерти только жестяными стенками и «укрепленными» стеклами, в кромешной тьме, и наконец фары подъехавшей машины, принадлежавшей неизвестно кому, дали какую-то каплю света, — и тогда все пассажиры услышали Ваш радостный крик с заднего сидения: «наконец-то!» — и увидели, как Вы погрузились в книгу,- то есть в Книгу, — и это означало, что, хотя всем присутствующим хотелось только поскорее убраться от опасности и попасть домой, — у Вас были свои приоритеты, и с того момента, когда возник хотя бы тусклый свет, — то есть для Вас это был Свет, давший возможность различать Буквы, — все Ваши проблемы в мире были решены.

За Ваше заплаканное лицо и руки, обнимающие свиток Торы, в том жутком видеоряде из убиваемого Гуш-Катифа.

За то, что Вы были таким раввином, что Ваши чудесные фотографии выставила вчера и сегодня в своих блогах левая молодежь с улицы Шенкин и окрестностей. За то, что они, благодаря Вашим доводам, отличным от моих, получили совсем не тривиальную для них возможность заглянуть в глаза Рава.

Текоа. Путешествие во времени

«…Как будто мир наш вовсе не был отнят,
как будто мы не знали столько бед,
и цел наш дом, и стол накрыт субботний,
и приготовлен праздничный обед».

Лея Гольдберг

На этой фотографии с заваленным горизонтом – мой бывший дом, который должен был стать семейным гнездом на века. Не вышло. Расположен он в поселении Текоа. (Картинка кликабельна, там еще много видов поселения).

Поселение Текоа было основано осенью 1977 года группой русскоязычных энтузиастов, раскинувших палатки на горе и заявивших, что никуда отсюда не сдвинутся. К 1986 году, когда я поселилась там, в Текоа уже жило 120 семей, большинство – в постоянных домах, а те, кто пока еще дом не построили – в цементных трехкомнатных «ашкубитах». В одном из них поселилась и наша семья. В 1988 году мы купили дом и переехали в него. Помню, как таскали вещи под звучащий по радио голос Арафата, торжественно провозглашавшего палестинское государство.

Мне не хочется здесь растекаться мыслью по древу, я не знаю, какие эпизоды выделить, о чем конкретно можно было бы рассказать… В двух словах – целых девять лет мне там было хорошо. Очень хорошо. Я работала на интереснейшей работе в программистской фирме, расположенной прямо в поселении, я молилась в синагоге, я переводила стихи с иврита и писала свои на двух языках. Я вместе с мужем принимала гостей почти каждую субботу, я «абсорбировала» поселившиеся со временем в поселке семьи репатриантов из Москвы и других городов бывшего СССР. Я жила как будто уже в атмосфере Третьего Храма и чувствовала себя полностью свободной, заряженной энергией и помещенной на свое место.

Мы пережили в Текоа самую первую «интифаду», начавшуюся внезапно в конце 1987 года, когда за каждым поворотом по дороге на работу и домой ожидал «махсом» — баррикада, возведенная «повстанцами», по бокам которой стояли камнеметатели. В начале, пока не ввели армию, не построили объездные шоссе и не поставили на все поселенческие машины «мигун» — защиту для стекол — было очень страшно. Но казалось, что в результате мы все вместе стали сильнее и сплоченнее. Поселок, в котором все друг друга знали и все со всеми здоровались, рос и строился на моих глазах, в основном за счет репатриантов – в конце 80-х-начале 90-х Текоа первым широко распахнуло гостеприимные врата перед массовой алией из стран СНГ.

А больше сказать и нечего. Не расписывать же здесь мой последний год в поселении, когда я попала в тяжелейшую ситуацию – оказалась одна с двумя малышами на руках, с огромными долгами, накопившимися не по моей вине, и одновременно на мою маму, приехавшую ко мне за два года до того, свалилась онкология. Не рассказывать же подробно о том, как меня не пускали в бывшие прежде гостеприимными дома, и как те, кого я считала друзьями, увидев издали меня, гуляющую с коляской, спешно куда-нибудь сворачивали, чтобы случайно не столкнуться. Вся моя вина была в том, что я попала в беду и могу – теоретически – попросить о помощи. И как я уезжала, одна, в компании чужих равнодушных грузчиков, запихивая в машину последние узлы и усаживая в нее детей и больную маму.

После этого я, надо сказать, на какое-то время потеряла веру в человечество, потом эта вера периодически то возвращалась, то опять уходила, и эти колебания продолжаются до сих пор. Не то, чтобы это было слишком умно, но это то, что есть. Я не случайно все это здесь пишу. Пусть этот пост станет доказательством того, что я не блаженная дурочка в розовых очках, а живой человек. Пусть он будет таким, какой должна быть запись в личном дневнике, хоть и открытом всему свету – пусть в нем будут эмоции и обиды.

В прошедшую пятницу я была в Текоа, где и сделала эти фотографии, на которые ведет ссылка с картинки наверху. Я бы не поехала туда, если бы меня не позвал в гости такой человек, которому не отказывают. Поселение за время моего отсутствия выросло в несколько раз, в нем полно новых красивых домов, теперь оно похоже на чудесный белый сказочный город. На улицах меня никто не узнавал. А те, кого узнавала я, конечно же, оказывались не теми, на кого я подумала, а их сыновьями и дочерьми. Настоящее путешествие во времени, короче.

Эта поездка произвела на меня очень большое впечатление. Мои друзья меня заверили, и я сама знаю, что вернуться мне туда сейчас было бы практически совсем просто, учитывая то, что я работаю из дома. Можно снять квартиру в одном из новых прекрасных районов поселения, квартиру со сказочным и таким любимым пейзажем в окне. Вот только в прошлое не возвращаются…

…Я в последнее время не люблю смешивать разные жанры в одном посте, но я не знаю, как выйти из положения, как все-таки закрыть тему «Текоа» в моем журнале и в моей душе… Поэтому все же помещу здесь в конце несколько своих стихотворений, написанных в период жизни там, с 1986 по 1995 год. Потому что именно они, а не эти вытащенные из темной памяти воспоминания об обидах, по-настоящему описывают то, чем я тогда жила.

1.

Мой сон о вас опять скользнуть сумеет
из тьмы во тьму, и не открыть лица.
На улице царицы Саломеи
я назначаю встречу в три часа.

Вы приходите! Что же тут такого —
во сне без визы покидать Москву!
И через час мы у ворот Текоа,
а вот и дом, в котором я живу.

Скрываются в ущельях чародеи,
и ворожат, и нагоняют страх…
Ребята! Это ветры Иудеи
свирепствуют в родных своих горах!

Мы здесь, и мы доныне не проснулись,
и этой сказкой взяты в вечный плен,
мы здесь, и вот уж год как мы вернулись,
и тьма веков, как перешли Ярден.

Его волна качала нас в полете,
когда огни раскинул под крылом
на сказочном небесном повороте
наш милый бестолковый отчий дом.

Мы здесь, и мы ответственны отныне
за свой и ваш потомственный надел —
кусочки неба посреди пустыни,
сушь бытия в несбывшейся воде…

Мы эту землю вам вручим сохранной,
чтоб через тьму веков вам вновь начать
то, что всегда не поздно и не рано —
пить молоко и мед — и воевать.

2.

Черный ослик по полю ходит.
Он Машиаху не подходит,
оттого-то его работа
монотонна и нелегка,
Но вокруг в голубой пиале,
опрокинутой здесь Вначале,
облака обгоняют камни
и стада овец — облака.

Ветры, ангелы и олени
иногда заходят в селенье,
где сейчас не время для лени,
и хозяек руки быстры,
но вот-вот прервется работа,
заскрипят неслышно ворота,
потому что уже Суббота
опускается к нам с горы.

Но вот-вот прервется тревога,
и в кольцо свернется дорога,
и в одежде белой и строгой
мы сойдемся в светлом луче,
и останется в нем немного —
лишь деревня и синагога,
и стоит у ее порога
наша Гостья в звездном плаще.

…Если вам, в унынье душевном,
станут тесны завязки маски,
то в моем потомственном доме
каждый камень вам будет рад.
Я живу на горе волшебной
и пишу волшебные сказки —
про песок, затопивший город,
про рыдающий взвод солдат,

про совсем, уж вроде, нелепость —
горстку женщин, занявших крепость,
и веками снов отделенных
от отставших своих мужчин,
как сквозь каменные ограды
к ним летели ввысь серенады,
и казалось, зренья не надо
в неземной субботней ночи…

…И когда на моей террасе,
позабыв о веке и часе,
обо всем, что учили в классе,
мы усядемся за столом,
под смоквой, стареющей возле,
остановится белый ослик,
и седок кивнем нам, и после,
улыбнувшись, крикнет: «Шалом!»

3.

Еще не все потеряны надежды,
еще наш день не пуст и не пропащ,
пока мы носим легкие одежды
беспечной фирмы под названьем «Плащ»,

пока стада овец, стволы растений
не знают о наставших временах.
Все хорошо, пока живем на сцене
спектакля о сбывающихся снах.

4.

Стучится дождь в мои двойные рамы,
огни Моава ветер погасил,
земли обетованной полдунама
с небес упали и лежат без сил…

5. Дорожная молитва

Огради наш маленький автобус
От гремучей смеси и камней.
Под его колесами не глобус,
а уже пристанище теней.

Он бредет по ночи небывалой,
раздвигая звезды не спеша,
и пещер звериные оскалы
различает в сумерках душа,

и трепещет, вглядываясь, чтобы
всадника заметить на тропе…
Сохрани наш маленький автобус,
чтобы тот приблизиться успел!

6. Ночное дежурство

Нерастворимая отрава
взошла из соли, ночь взошла,
звезда, летящая направо,
смахнула пепел со стола.
Когда звезда смахнула пепел,
зажег Моав свои огни,
сплетенья моавитских петель
оборонительной брони.
Но Время сонник уронило,
и по нему его нашли,
когда престольное светило
взошло из соли, сны взошли.

…Мы спим. Пусты корзины лавы.
Включен в розетку муэдзин.
Мы спим в разведке. Мы не правы.
Звезда, летящая направо,
зажжет лозу своих корзин.

Зола и пепел… Но навеки
рассвет зажжен, и день готов:
в долинах — рай, в неделях — вехи,
и снова высыпан Бейт-Лехем
в пологий прогиб двух холмов.

7. Весть

Экипаж, проследовавший в полночь
по луною залитым лугам,
был из звезд. Но ты пока не помнишь,
на какой горе лежат снега.

Он проплыл над безднами, роняя
золотую звездную капель,
он сиял… Но ты пока не знаешь,
из какой страны придет апрель.

Он вернется, доверху нагружен
золотою россыпью чудес:
роем сказок, ворохом игрушек
и благословением Небес.

Мы вдвоем, но тянется разлука,
и закон хронометра суров.
Длинноногой птицей убаюкан
самый долгожданный из даров.

8.

Расщелины полны войны и любви,
рассеянных в звездных мирах,
и город, в котором родился Давид,
сияет на ближних горах.

Седой скотовод из затерянных мест
нас встретил, когда мы пришли.
Он видел судьбы указующий перст,
направленный в бездны земли.

В скрещении горных и звездных дорог
подвешены к небу Весы, —
в деревне, в которой родился пророк
и скоро родится мой сын.

…Мы знаем колодцы по их именам,
над нами не властна судьба,
движение звезд подчиняется нам,
и глохнет планет ворожба.

Когда наши горы окутает мрак
и вспыхнут чужие огни,
мы выйдем дорогой живущих в шатрах,
как в самые первые дни.

А утром в овчарне шаги прозвучат,
и дрогнут Весы в высоте,
задетые метким касаньем мяча
взрослеющих раньше детей.

9.

Столетья просятся на постой,
и некуда нам спешить.
Земля не может лежать пустой:
здесь должен кто-нибудь жить.

Ведь Духу нужно мгновенье сна:
он вынесет легкий гнет
в камнях, в оливах, в стадах и в нас
и сразу дальше скользнет.

И песней розовых ступеней,
дающей на все ответ,
течет меж сумерек из камней
накопленный за день свет.

10. Астрология

Вам не уйти
от звездной беды —
Вам не забыть меня.

Знакам Земли
и знакам Воды
нужен заряд Огня.

В небе горят
прорехи от стрел,
стадом пастух ведом.

Белый венок
на дальней горе
тихий венчает дом.

Там на Весах
ночью и днем
грузом лежит уют,

там в небесах
Воздух с Огнем
звездный нашли приют.

11.

Мы эти горы не покинем.
Здесь в незапамятном году
произрастала роща пиний,
на нашу славу и беду.

Мы опускаем взоры кротко,
хоть и торопимся узреть
принцессу с дивною походкой
и царский замок на горе.

Но дело близится к развязке,
вот встал глашатай, сгинул шут.
…Не выпускай меня из сказки,
пусть даже очень попрошу!

12.

אין לי תשובה לזה…נפלנו משמיים
על ההרים האלו הוורודים.
עזבנו במרום ירושלים.
החלפנו עננים לאבנים.

ירדנו משמים שבשלג
לארץ זו שמעלה הרים לאור.
פשוט רצינו פה לקחת חלק
בעשיית חיים מפחד, ריק וקור.

1986-1991

Сферический программист в вакууме

Часть 1, вступительная, о бодливой корове

Заранее предупреждаю на всякий случай, что этот текст — вовсе не художественное произведение с претензией на ироническую прозу, как можно было бы подумать по его заголовку, а всего лишь мои мемуары.

В моем МИИТовском дипломе написано, что моя профессия — «инженер-математик». Всем давным-давно известно, что «инженер минус математик» переводится с советского языка как «программист». В общем, моя официальная профессия по диплому — программист.

Но судя по всему, этой профессии больше не существует в природе. Я поняла это уже давным-давно, в тот день, когда выяснила из газетных объявлений (даже еще не из интернета), что фирмы ищут по-отдельности «алгоритмистов» и «кодеров»,которые, видимо, составляют неразрывный тандем, поскольку ни один из них не может без другого, при этом ни один из них сам по себе не является «программистом»,а «программист» — это как раз их абстрактное объединение (ну, или пересечение…) А ведь еще существуют отдельно и тестеры! Даже для моих ровесников, работающих сегодня в хайтеке, эта ситуация кажется нормальной — привыкли…

А вот для меня это нонсенс,именно потому, что я тот самый целостный программист и есть. Но не современный,а древний и окаменевший, как мамонт.

Я уже давным-давно не работаю программистом, не считая фрилансерства время от времени на HTML-CSS-PHP-MySQL. Так случилось, что я оказалась в очень тяжелых личных обстоятельствах как раз в те годы, когда появился и начал развиваться хайтек, а конкретнее, я осталась тогда одна с двумя детьми без всякой помощи. А когда я смогла наконец-то искать нормальную работу и ткнулась в этот самых хайтек, выяснилось, что я уже не прохожу в него по возрасту. Мне было тогда всего лишь около сорока, и скорее всего, если бы я проявила настойчивость, я бы в этот самый хайтек попала. Но проявлять настойчивость было некогда, надо было срочно добыть средства к существованию. Да и засиживаться на работе допоздна я пока еще совсем не могла. Поэтому я пошла работать туда, куда взяли, и переквалифицировалась в вебдизайнеры, а затем с течением времени в графики и в бильд-редакторы.

Несколько лет назад я в очередной раз отчаянно искала работу и начала было сотрудничать с одним стартапом, в котором мне платили как фрилансеру, но с гарантированной зарплатой просили чуть-чуть подождать, пока основной спонсор не решит окончательно, нужно ли ему все это на самом деле. А ждать я не могла — надо было оплачивать счета и покупать йогурты детям. И я вынуждена была пойти в другое место, в которое брали немедленно на полную ставку, но совсем не программистом.

В том несостоявшемся стартапе собирались строить социальную сеть (хотя тогда еще вроде бы и термина такого не было) с упором на генеалогию. Я успела сделать для них блогосферу, как в ЖЖ, — без халтуры, то есть с комментариями лесенкой, и, главное,с тегами и разделами, причем идею тегов и разделов, т.е. возможности систематизации постов, я придумала сама — в ЖЖ ее еще тогда не было, и мне ее очень не хватало.Как оказалось, я, конечно же, изобрела велосипед, поскольку буквально через пару месяцев после этого появились теги в ЖЖ, а также обнаружился WordPress, в котором были и теги, и разделы, — идея этого «велосипеда»носилась в воздухе. Жалко, конечно, что тот наш проект так и не вышел в свет, но зато благодаря ему я получила бесценный опыт в программировании на PHP-MySQL и теперь могу в свободное от основной работы время «еще немножечко шить».

Этот рассказ задумывался вообще-то не как жалоба на тяжелую судьбу, не позволившую мне обзавестись серой «Маздой» и вообще средствами к человеческому существованию, а как экскурс в прошлое программирования через мой собственный опыт. Дело в том, что, до того, как мне пришлось уйти из этой профессии, я успела пережить в ней несколько моментов, интересных для истории. Я программировала не только на ассемблере, чем могут похвастаться многие, но и в машинных кодах. Я работала с колодами перфокарт на больших «машинах». Я видела и тестировала, в буквальном смысле слова, первые персональные компьютеры сразу нескольких компаний, включаяIBM и Apple и парочки других, канувших в Лету. Я держала в руках компьютерную мышь в тот момент, когда этот зверь вообще только что появился в природе. Я программировала первые компьютерные игры — обучающие программы с прыгающими и сражающимися персонажами, пока еще самыми простыми доступными на тот момент средствами, т.е. создавая «мультики»на Турбо-Паскале. Я испытала мистическое переживание, связанное с наблюдением за совершенно неведомым прежде явлением — жизнедеятельностью первого на свете компьютерного вируса, разрушавшего на экране у меня на глазах мой длиннющий, с любовью отлаженный код… Я попытаюсь тут обо всем этом постепенно рассказать.

Хочу на всякий случай отметить, что я ни на что не претендую, в том смысле, что если в каком-то контексте слово «программист» означает «крутой»,то я вовсе не этот контекст имею в виду. Сейчас вообще говорят не «программист»,а «программер», и я понятия не имею, чем именно эти самые «программеры»занимаются. Наверно, вот они — крутые. А мы были просто творческими личностями и мечтателями, и наверное, у нас даже был какой-то шанс уцелеть, но мы им не воспользовались,покорно разойдясь, когда от нас этого потребовали, направо и налево, разделившись на «алгоритмистов» и «кодеров», право- и левополушарных, физиков и лириков, гуманитариев и технарей, и отказавшись от своей цельности в угоду капиталускорости создания потребительского продукта.

Употребляя здесь слово «программист», я имела и буду иметь в виду некий архетип, даже легенду, что-то из глубокой древности, из последней четверти прошлого века. Такого как бы монументального динозавра, который не выжил, потому что слишком много знал умел делать сам, не делясь своими функциями и зарплатойни с начальством наверху, умеющим глубокомысленно чертить «блок-схемы»,ни с подчиненными внизу, приспособленными копировать куски готового кода и менять в нем несколько цифр (только что сообразила, что как раз подобные персонажи — и те, и другие — обитали в реальности также и в те сказочные времена, о которых я повествую, и я с ними была знакома). Надеюсь, нарисованные мною картины не имеют никакого отношения к реальности сегодняшнего хайтека, и поэтому я никого ими невольно не обидела.

Я обожаю сам процесс программирования, в том виде, в котором я его понимаю на собственном опыте, даже если этот опыт устарел: задумать что-то новое (или даже увидеть во сне),на скорую руку состряпать первоначальный код, посмотреть, что получилось, растаять от счастья и приняться с наслаждением отлаживать и улучшать свое детище.

В общем, если вы любопытствуете узнать, как выглядит легендарная бодливая корова,которой Бог рогов не дал, то можете посмотреть на мой юзерпик. Да, он всего лишь честно изображает меня в том виде, в каком меня узрела камера моего лэптопа неделю назад. Так вот, запомните: это — та самая бодливая корова, которая чувствует себя полностью счастливой, сочиняя и отлаживая программный код, и при этом лишена возможности этим заниматься по причине особой изобретательности своей судьбы.

Часть 2, о юных диссидентах в поисках себя

Весной 1973 года я училась в восьмом классе знаменитой московской Второй школы,и у меня на глазах все разваливалось. Собственно, в школе все начало разваливаться два года назад, когда (как раз в момент моего поступления туда) один из преподавателей уехал в Израиль, директора за это уволили, а целая плеяда лучших учителей уволилась следом из солидарности.

При этом, проявляя солидарность, что само по себе похвально, они покидали учеников,которых «приручили», на попечение небольшого числа остающихся старых преподавателей и некоторого количества новых, нанятых на освободившиеся места. И среди старых,и среди новых были в общем-то разные люди, и в том числе даже вполне хорошие. Проблема была в том, что ушло большинство лучших, тех, благодаря кому и существовала эта Вторая школа с большой буквы.

«Прирученные» ученики были обученными диссидентами и остановиться уже не могли. В школе существовала свободная пресса в виде огромной стенгазеты, где публиковали стихи Гумилева, Бальмонта и еще много чего интересного. Был также литературный факультатив, где читали и разбирали Цветаеву и Мандельштама. Очень даже математическая школа была, как вы видите. Да, и еще существовала театральная студия, в которой за неимением преподавателя (старый уволился, а новый, назначенный дирекцией, студийцам не подошел) была объявлена республика. Вот в такую среду я окунулась за два года до описываемых событий, поступив туда в седьмой класс.

Итак, в школе как раз с момента моего поступления туда все разваливалось, и хотя я активно обживала эти развалины, — была и в редколлегии, и на факультатив ходила,и в театральной студии участвовала, — но два года «на развалинах» нам всем немного поднадоели, и поэтому мы с компанией одноклассников пошли и для начала вместе подали документы в находящуюся неподалеку 19-ю школу, тоже математическую.Нас всех, заявившихся туда из Второй, приняли на ура без всяких экзаменов после краткого коллективного собеседования, поэтому у каждого из нас уже существовало два варианта более или менее математического будущего — остаться в разваливающейся альма матер или же пойти в 19-ю. И тогда мы все вместе и каждый по-отдельности стали решать… Мои друзья и подруги каждый день меняли решение по поводу того, куда пойти на следующий год. Ощущение развала это только усугубляло.

И тут мои родители купили кооперативную квартиру, и стало ясно, что мы переезжаем на другой конец Москвы. Можно было, конечно, два оставшихся школьных года ездить каждый день по два часа в один конец ради любимой школы. Но от любимой школы остались…да-да, развалины.

Если бы все мои друзья более или менее сплоченной группой выбрали разом между Второй и 19-й школой, я бы тоже пошла туда вместе со всеми. Но меня тянули в разные стороны,и мне это надоело. В конце концов, существовали в Москве и другие математические школы, и одна из них даже была недалеко от моего нового места жительства.

В 444-й московской математической школе, куда я после всех раздумий и колебаний в конце концов пошла поступать в 9-й класс, меня впервые в жизни незаслуженно обломали.Таких обломов у меня было в ближайшие годы несколько, и дальше я расскажу о них обо всех, таким образом, эти записки будут представлять собой, кроме всего прочего,еще и своеобразный «список обид». В дальнейшем в процессе получения образования и поисков работы я сталкивалась с дискриминацией по национальному и по половому признаку. Но вот самая первая нанесенная мне обида как раз не касалась меня лично.Меня не взяли в 444-ю школу, поскольку не хотели в ней бывших учеников Второй. Вот так напрямую и объяснили, причем достаточно агрессивно, едва узрев в моем экзаменационном листочке безошибочные признаки второшкольной выучки на примере решения геометрической задачи на построение (а решались, вернее, оформлялись такие задачи во Второй особым фирменным способом). Я готова была сформулировать решение так, как они хотели, я просила дать мне еще сколько угодно задач любой сложности, но меня просто выставили.Они не хотели у себя даже духа Второй школы.

Моя тетя, бывшая завучем одной из обычных школ как раз неподалеку от нашего нового места жительства, выяснила, что часть школ района в будущем году будет привязана к так называемому производственному центру, где один день в неделю старшеклассники вместо обычной учебы будут получать трудовые навыки по одной из специальностей.И в списке этих специальностей было программирование. Вот так я попала в 357-ю школу.В один из дней в начале сентября нас повели в этот самый производственный центр и представили имеющиеся там специальности, чтобы мы смогли выбрать себе по вкусу.Помню, что все мальчики записались в водители, токари или слесари, а все девочки в секретари-машинистки. И только я соригинальничала, сказав, что меня интересует программирование. Вначале мне ответили, что программирование вообще-то предназначается для мальчиков, а вот мне как раз лучше бы в эти самые секретари-машинистки. Ну, тут, понятно, я встала насмерть, объяснив, что в эту школу, которая даже не относится к моему району, я поступила с единственной целью получить профессию программиста. Директор центра удивилась, спросила, где я училась раньше, и не стала больше чинить мне препятствий.

И вот я сидела на первом своем уроке программирования. На нем нас учили рисовать блок-схемы. Мне это показалось занятным, вроде игры, но несерьезным. Но дальше мы наконец начали писать программы, реализующие эти самые блок-схемы, т.е. алгоритмы,в машинных кодах. Строка кода выглядела так: содержимое ячейки под номером таким-то переслать в ячейку под номером таким-то. И вот таким образом, задавая машине буквально каждый ее шаг, мы исписывали целые простыни бумаги. Ну, не совсем каждый, ряд одинаковых»шагов» оформлялся, конечно, циклами, иначе зачем. Потом мы научились писать на простом, самом первом ассемблере, отличавшемся от «машинных кодов»как алгебра от арифметики.

К радости нашей преподавательницы, я даже победила через полгода в московской олимпиаде по программированию — это было несложно, учитывая, что среди ее участников я была единственной, чьи мозги были перед тем сурово размяты и вылеплены по-новому в физматшколе,остальные существа того же типа продолжали себе сидеть в своих физматшколах и о программировании еще и не ведали.

После школы я поначалу попыталась взять наскоком физфак МГУ, хотя и говорили мне умные люди, да я и сама понимала, что ничего не выйдет. В те времена в университет по пятому пункту «резали» безжалостно и не скрываясь. Но у меня была детская мечта — стать астрономом. Я обязана была сделать все возможное на пути к этой мечте,в надежде на чудо, которого, увы, не произошло.

После облома в МГУ я поступила в МИИТ на прикладную математику (хорошо, что сообразила вовремя позвонить подружке, мама которой все знала, и спросить, куда в этом году нас «берут»). Таким образом, можно сказать, что программистом я вообще-то стала вынуждено, поскольку меня не пустили в астрономы.

Часть 3, о хвосте льва и голове лисицы

Сейчас я расскажу про одну из своих главных обид в жизни. Вообще-то этих обид у меня полно, и перед каждым Йом Киппуром я отчаянно уговариваю Всевышнего, что это я не всерьез, чтобы Он не смотрел, что там у меня в душе творится, а на самом деле я этим людям давно уже все простила и совсем не хочу для них неприятностей по причине своего не отпускающего обиду подсознания. Но в тот год, когда меня обидел профессор С-ский, про Йом Киппур я еще ничего не знала. Он сам, может быть, и знал, а может,и не знал, но в любом случае, его это не волновало.

С-ский преподавал на первом курсе матанализ. Я не знаю, какими были на самом деле его отношения к женщинам и с женщинами, потому что, вы не поверите, но меня саму в 17 лет больше всего интересовал именно матанализ (через два года это было уже не так, но здесь об этом рассказано не будет).

То, что он отличает женщин от мужчин, стало мне ясно после того, как однажды в самом начале моего первого семестра он, встретившись со мной в коридоре, остановился,изящным жестом снял с головы воображаемую широкополую шляпу и изобразил самый сложный и галантный поклон, какой только можно было, учитывая ширину коридора. Это не значило,что он каким-то образом выделил меня из всех прочих особ женского пола, блуждающих по коридорам МИИТа. Это означало скорее всего то, что он в принципе особ этого пола отделял от остальных. Но я еще не знала, до какой степени он их отделял.

Экзамен по матанализу, мой первый настоящий студенческий экзамен, если не считать досрочно сданного программирования, принимал сам С-ский и два его помощника, которые вели у нас семинарские занятия. Я хорошо подготовилась к экзамену, вытащенный билет не представлял для меня ни малейшей сложности, и я не видела ни единой причины,чтобы не пойти отвечать одной из первых и поскорее оставить все позади. Подняв голову от листочка с конспектом ответа, я увидела, что оба помощника С-ского уже опрашивают кого-то из студентов, а он сам свободен. Я подняла руку, чтобы показать, что я готова,и С-ский, как мне показалось, даже обрадовался. Со словами: «А, девочка, идите сюда!» — он сделал приглашающий жест рукой. Я пересела за стол напротив него и начала отвечать по билету. Говорила я гладко, поскольку, повторяю, билет и вообще весь материал знала очень хорошо.

Профессор слушал рассеянно, хоть и доброжелательно. Потом вдруг перебил меня на полуслове и сказал: «Хорошо, девочка, очень хорошо, достаточно». Он взял мою зачетку и вывел в ней «удовлетворительно». То есть три балла.

Я просто оцепенела. Но все же я смогла спросить: «А почему удовлетворительно?Я же все ответила? Я правильно ответила?» — «Да, да, девочка, правильно,молодец!», — ответствовал профессор С-ский. — «Но почему тогда удовлетворительно?»- «А этого вам достаточно, достаточно», — величаво произнес профессор.Он не торопил меня и не гнал, но рассеять мое недоумение и объясниться даже не пытался.Я еще несколько раз уточнила, правильно ли я отвечала. «Все правильно, хорошо,достаточно», — повторял профессор.

На одеревеневших ногах я вышла за дверь. Следом за мной вышла Наташа П., только что получившая свою заслуженную пятерку у одного из помощников профессора. «Тебя что, не предупредили?» — сразу набросилась она на меня. -«О чем?» — «О том, что С-ский никогда не ставит девочкам больше,чем удовлетворительно, независимо от того, как они отвечают. — «Нет, не предупредили,- пробормотала я, — а мальчикам ставит?» — «Мальчикам он ставит то, что они заслуживают. А девочкам — только «удовлетворительно». Как же ты этого не знала? Ему могут сдавать только мальчишки,- ну, или девчонки, которые ничего не учили, свое «удовлетворительно» они у него все равно получат.»

… Я начинала учиться на первом курсе с большим энтузиазмом. Я надеялась, что смогу соответствовать поставленным мною перед собой высоким стандартам. Я думала, что в моей зачетке будут преобладать оценки «отлично». В общем-то так и должно было бы быть, и так бы и было, если бы я случайно не попала на своем самом первом экзамене в первую сессию к профессору С-скому.

Меня эта история по-настоящему сломала. Сразу после злополучного экзамена я, придя домой, улеглась на диван лицом к стенке и сообщила, что бросаю институт и иду в уборщицы. Дедушка весь вечер утешал меня цитатами из Талмуда, по крайней мере он утверждал, что они именно оттуда (мой дедушка был вообще-то вполне светским человеком,но нужные цитаты откуда-то брал). В частности, он убеждал меня, что лучше быть хвостом льва, чем головой лисицы. Поэтому в уборщицы идти не надо, а лучше все же остаться студенткой, хоть и троечницей. Это то, что имел в виду он. Но неспроста, ох, неспроста лев в этой поговорке был самцом, а лисица — самкой. Они тоже разделились по гендерному признаку, и единственное, что светило мне, при всех моих возможностях и талантах,- это стать головой лисицы, то есть не худшей среди худших. Так это предпочла истолковать я.

Кроме всего прочего, от оценок, полученных во время сессии, зависело, будет ли данному студенту выплачиваться в следующем семестре стипендия, и будет ли она обычной или повышенной. Профессор С-ский, одаривавший всех студенток одним и тем же «удовлетворительно»вне зависимости от их знаний, этим фактом не заморачивался.

Повышенная стипендия давалась за все пятерки, а для того, чтобы получить обычную,на «примате» МИИТа можно было иметь в сессию одну тройку. Но только одну.Для моей семьи 40 рублей в месяц были не пустым звуком, поэтому я собралась с силами и досдала экзамены так, чтобы получить стипендию. Кто-то из профессоров на одном из последних экзаменов удивился, почему у меня тройка по матанализу, я пояснила,что отвечала С-скому, и он все понял.

Скорее всего, если бы не эта история с профессором С-ским, я все пять лет была бы в МИИТе отличницей, как Наташа П. Но экзамен по матанализу на первом курсе все перечеркнул.Конечно, из депрессии я вскоре вышла, но во мне многое изменилось.

Мир стал еще на одну ступень враждебнее. То, что со мной сделала приемная комиссия на физфак — было обидно, но предсказуемо. Но то, что сделал профессор С-ский, было неожиданно и поэтому ударило сильнее. Я стала жестче и недоверчивее. Что касается учебы, то я не то чтобы совсем потеряла к ней интерес, но перестала стремиться к совершенству. Может быть, это-то как раз к лучшему…

…А про программирование в МИИТе будет в следующей части.

Часть 4, об особенностях отладки кода в условиях социализма

В МИИТе в мои времена был ВЦ (Вычислительный Центр), в котором стояли небольшие(размером со стол) машинки «Наири», — к ним нас даже допускали и разрешали потрогать, — и еще были огромные машины в отдельной комнате, к которым тоже вроде доступ не был перекрыт, но делать нам там было нечего, потому что наши программы на них запускали специально обученные люди. А мы только набивали код на перфоленты и сдавали их в окошечко.

Вот это занятие — набивка кода на перфоленты — запомнилось мне отлично. Я занималась этим в течение всей летней практики по программированию после первого курса. Проблема была в том, что одна сделанная ошибка означала, что все надо начинать сначала. Не удивительно, что перфораторы были все время заняты и приходилось ждать своей очереди. (Надо сказать, что через несколько лет работа с перфокартами, когда при исправлении ошибки приходилось перебивать не весь код, а всего лишь одну строчку, т.е. одну карту, представлялась мне просто видением рая).

В помещении, где располагались перфораторы, висели огромные самодельные плакаты,посвященные правилам поведения в ВЦ. Эти плакаты, хоть они и не агитировали против советской власти, были все равно почти что диссиденскими, потому что размещались на том месте, где глаз искал чего-то вроде «Решения N-го съезда — в жизнь!».А тут вдруг вместо этого — такое:

У пульта машины, братцы,
больше трех не собираться.

Или:

Если ты пришел в пальто,
то тогда ты знаешь кто?
Кто — скажу тебе потом,
а сейчас — уйти с пальтоМ».

Вот эта нарочитая грамматическая ошибка на плакате смотрелась как выпад против советской власти, честное слово. И если вы меня сейчас не понимаете, значит, вы не жили в те времена.

Программирование как таковое у нас заканчивалось на первом курсе. На протяжении остальных четырех лет нас учили быть инженерами и математиками. По-отдельности,естественно, потому что сочетание «инженер-математик» все же какое-то искусственное.

На одной из сессий — кажется, летней на четвертом курсе, — было четыре сложных экзамена по разным математическим предметам и еще один, последний по счету, — по охране труда.Я сдала четыре математики на «отлично» и наконец-то уверено шла к повышенной стипендии.

Преподаватель охраны труда перед началом экзамена обвел нас взглядом и злорадно хмыкнул: «Ага, математики, значит? Что ж, посмотрим, какие вы инженеры!»

Мой билет бы несложным. После того, как я его ответила, мне был задан дополнительный вопрос: «От чего работает вентилятор?» Ну, я не помню, что именно я отвечала,но можете быть уверены, что ответ основывался на содержании курса. Преподаватель несколько раз перебивал меня вопросом: «Нет, но все-таки, от чего работает вентилятор?» Я начинала сначала… Наконец, победно глядя на меня, он громко провозгласил: «Нет!!! Вентилятор работает оттого, что его включают в розетку!»И поставил мне в зачетку «хорошо». Повышенная стипендия отплыла в туманную даль несбывшегося. И получается, что я опять подверглась дискриминации, но на этот раз не как еврейка и не как женщина, а как математик. Так тоже бывает.

Отдельного упоминания стоит история с моей защитой диплома. Его темой было написание драйвера для определенного устройства, которое вот-вот должны были подвезти в миитовский ВЦ.

Я написала код программы и занялась отладкой. Отладка означала набивку перфоленты,сдачу ее в окошко для запуска на машине, затем (вовсе не в тот же день, а в порядке общей очереди) получение из этого окошка распечатки результатов жизнедеятельности машины, накормленной моим кодом, работу над ошибками, набивку новой перфоленты,сдачу в окошко для запуска на машине, и т.д.

Вы не поверите, но в конце концов мне даже удалось таким способом откомпилировать программу. Видимо, именно это — преодоление сложностей, связанных с необходимостью набивать все новые и новые перфоленты и заставлять посторонних людей, которые мне ничего не должны, без конца запускать эти перфоленты на машине, — и было мне засчитано,когда мне поставили «отлично» за дипломную работу. Потому что отладить программу я так и не смогла, и вовсе не по своей вине, а потому что устройство,для которого я написала драйвер, в миитовский ВЦ к моменту моей защиты так и не поступило. Об этом я и заявила на защите, подчеркнув, что код написан и компиляция его успешно проделана, а вот устройства-то нет, так что извините. Меня тут же на месте извинили и спросили только, что означает буква К на плакате, посвященном экономической части проекта. Это было проверкой на самостоятельность при написании диплома. Диплом свой я писала сама, поэтому про буквы на своих плакатах все знала. Этого оказалось достаточно.

Распределения на работу после окончания института я ждала без особого волнения.Меня как москвичку не могли никуда услать, а в каком московском НИИ или же проектном институте работать, мне было все равно. Когда я вошла в комнату, в которой сидела комиссия и представители организаций, претендующих на программистов-выпускников МИИТа, я почти не волновалась. Что тут сейчас произойдет, я знала заранее. И все разыгралось, как по нотам. «Кто ее хочет?» — повис в воздухе вопрос. Меня никто не хотел, все они хотели моих однокурсников, не эпатирующих вселенную ярко выраженными семитскими чертами лица.

И лишь один из проектных институтов, набирающих программистов, не послал своих представителей на распределение в МИИТ. Как выяснилось впоследствии, они никогда этих представителей не посылали. Видимо, не желали делать лишних движений, зная, что и так получат себе студентов, и вовсе не самых плохих. В том году они получили меня.

Часть 5, о рабочем распорядке советского программиста

Я не хочу подробно писать о ТРАНСе (это, конечно, не название того учреждения, в котором я отбывала повинность «молодого специалиста», а скорее кличка,но я думаю, что в открытых постах лучше бы на всякий случай пользоваться кличками и псевдонимами).

Я стояла посреди комнаты, в которой мне предстояло работать. Она была перегорожена шкафами на две части, и в ней сидело за столами человек двадцать. Это было мое первое утро на работе, у меня даже еще не было рабочего места, и мне было негде приткнуться.Я чувствовала себя не в своей тарелке, поскольку большинство окружающих выглядели недружелюбно.

Из-за стола поднялась симпатичная девушка с приветливым лицом. Она улыбнулась мне и жестом пригласила выйти покурить. Я ей до сих пор благодарна за эту улыбку и приглашающий жест.

С Таней с тех пор мы стали близкими подругами. Мы с ней почти одновременно, одна за другой, и даже иногда одна по примеру другой, прошли многие важные жизненные этапы — вышли замуж, уехали в Израиль, завели ЖЖ :)))

Собственно программированием в нашей комнате программистов занималось, наверно,меньше половины ее обитателей. Парочка начальников к программированию вообще никакого отношения не имели, еще парочка других персонажей не имели отношения к программированию,даже не будучи при этом начальниками… Не важно, все равно вскоре выяснилось, кто тут главный, когда распределяли премию за второе место на всесоюзном конкурсе проектов по БАМу. Я, сделавшая 1/3 победившего проекта, получила 50 рублей, В.М-сон, сделавший2/3, получил, соответственно, 100 рублей, зато доли нашего начальства уже исчислялись тысячами.

Моим непосредственным начальником стал В.М-сон. Поначалу он обрадовался, получив в моем лице еще одного личного «кодера». Он сразу же дал мне задание,заключавшееся в написании на бланках текста простой программы, одной и той же, по заданному образцу, но каждый раз с другими данными. Эти бланки потом сдавались операторам на перфорацию. Мы разрабатывали программу для расчета водопропускных труб под железнодорожное полотно, а переменными в этих расчетах были параметры местности.

Я честно заполняла бланки одним и тем же простым кодом, и уже не помню, по каким признакам В.М-сон еще в первый день понял, что меня можно использовать с большей пользой. К счастью, почти сразу же, еще до того, как я успела прийти в уныние, он перебросил меня на другой кусок работы — мне предстояло разработать программу, делавшую описательную часть проекта, на языке PL/1, и это уже было самостоятельным заданием.И я, как и остальные немногие в нашей комнате «настоящие» программисты, обзавелась собственной толстой колодой перфокарт, которую отлаживала, относя каждый день операторам бланки с несколькими строчками исправлений и получая от них взамен на следующий день несколько перфокарт, а затем колоду с замененными перфокартами отдавая другим операторам — «на машину» и получая от них на следующий день распечатки.

К счастью, большое начальство, видимо, понимало, что при такой системе мы никогда не доведем свою работу до конца, поэтому программистов самих тоже иногда пускали»на машину» в обход операторов. Машина занимала всю комнату и состояла из нескольких частей, она находилась повсюду вокруг, и я, когда работала на ней,чувствовала себя совсем неважным винтиком этого серьезного механизма, докучающим ему своими заданиями.

«На машине» мы работали во внеурочное время (в урочное там сидели операторы),и поэтому задача занять рабочий день чем-то, хоть отдаленно напоминающим работу,была не такой простой. Понятно, что в период написания кода я была занята весь день.Но сколько оно длится, это написание? Приходил период отладки, и рабочий график становился таким: по четным — с утра получение распечатки «с машины» и внесение исправлений в код, т.е. заполнение бланка с несколькими строчками и отправка этого бланка на перфорацию; по нечетным — с утра получение от операторов нескольких перфокарт, внедрение их в колоду на нужное место и отправка этой колоды «на машину». Понятно, что все это вместе занимало максимум полчаса. Дальше становилось скучно, а большое начальство желало от нас иммитации активной деятельности! Именно за отсутствие такой иммитации (ну, не смогла я, — я же программист, а не клоун)меня и невзлюбила наша руководитель группы (или кто она там была по должности, не помню, честно говоря).

Как хорошо, что я тогда как раз вовремя занялась изучением иврита! Довольно быстро поняв, что перфокарты на самом деле многофункциональны, я стала использовать их для заучивания ивритских слов. Способ был совсем прост: на обороте карты писались в столбик слова и их значения, сверху клалась другая карта, так, чтобы она заслоняла один из столбиков, например, ивритские значения слов, и на ней восстанавливалось по памяти его содержание. Затем бралась другая карта, она заслоняла другой столбик- русские слова, который на ней восстанавливался по памяти в соответствии с их ивритскими значениями. Формат перфокарт идеально подходил для этой цели: на них умещалось как раз 100-120 слов, ровно столько, сколько нам задавали выучить за неделю. Именно такому трансу вынужденно сонному распорядку своего рабочего дня в ТРАНСе я обязана тем, что, приехав в Израиль, уже вполне сносно владела языком.

После того, как мы закончили наш первый проект, меня перевели на работу с особенной»машиной» — графопостроителем. Этот агрегат тоже, как и обычная ЭВМ, имел устройство ввода перфокарт, а вот в качестве устройства вывода у него был огромный чертежный стол. Графопостроитель рисовал чертежи по моей программе. Мне эта работа ужасно нравилась, тем более, что доступ к графопостроителю был почти не ограничен,и теперь «узкое место» оставалось только одно — перфораторская, где сидели девочки-операторы. Перфокарты я читала не глядя, как музыкант ноты, и мне не надо было лишний раз нагружать машину, чтобы понять, правильно ли мне внесли исправления.Но ускорить работу это не могло, ведь прорваться самой к перфоратору или же уговорить операторшу перебить одну карту прямо сейчас не всегда удавалось.

Не удивительно, что вскоре я окончательно разочаровалась в своей работе, полностью переключившись на «сионистскую деятельность», из-за которой и вылетела в конце концов из этого самого ТРАНСа прямо в тот день, когда перестала быть «молодым специалистом», которого по закону нельзя было уволить (успев, правда, вовремя подать заявление об увольнении, чтобы оно получилось «по собственному желанию», — но это мне не помогло).

После ТРАНСа я пыталась искать работу, но это, разумеется, было нетривиальной задачей.В одном месте за меня, несмотря ни на что, ухватились обеими руками, потому что им завезли графопостроитель, а обслуживать его было некому, а тут как раз я… Но и там ничего не вышло, — наутро выяснилось, что графопостроитель по-прежнему будет простаивать, потому что к ним поступил звонок.

…Мой программисткий стаж прервался на целых три года, в течение которых я успела уехать в Израиль, прожить больше года в Иерусалиме и перебраться в поселение Текоа.Сразу после репатриации я не искала работу программиста, более того, отказывалась от реальных и хороших предложений. В частности, я совершенно не заинтересовалась предложенным мне местом в одном из государственном учреждений, в котором я, наверно,работала бы и по сей день, успев накопить себе невероятные пенсионные блага. Изумленным друзьям я пояснила, что «мне скучно связывать свою жизнь с базами данных, а что там еще может быть?»

На самом деле, мне просто нужно было тогда много свободного времени — я волонтерила в одной организации, занимавшейся помощью советским отказникам. Мы были вынуждены,конечно, найти себе какой-то заработок, и я устроилась в книжный магазин, а муж- в столярную мастерскую. Работы программистом на частичную ставку не существовало,поэтому я о ней забыла и продолжала проводить все свободное время в этой добровольной организации за переписыванием с магнитофонных кассет телефонных разговоров с нашими друзьями из разных городов СССР. Для меня это на самом деле было тогда самым важным на свете.

Я пропущу здесь весь период, связанный с Иерусалимом, — это отдельная тема, выходящая за рамки данного повествования. Дальше речь пойдет сразу о «Текоа-махшевим».

Часть 6, о насекомых,мышах и о сотворении миров

Осенью 1986 года, чуть менее чем через полтора года после приезда в Израиль, мы оказались в Текоа, в трехкомнатном»ашкубите» (что-то среднее между домом и «караваном»), в котором нам предстояло жить до того момента, как мы сможем купить в этом поселении собственный дом.

«Ашкубиты» стояли рядами,и прямо напротив нас располагался другой «ашкубит», в котором размещалась компьютерная фирма «Текоа-махшевим». Ее хозяевами была русскоязычная семейная пара Хана и Мордехай.

Хана зашла к нам познакомиться и посмотреть, как мы устроились. Поинтересовалась,конечно, кто мы по профессии. Я сказала, что я программист, и спросила, не ищут ли они работников. Она ответила, что у них все ставки заняты, но пригласила зайти,посмотреть, чем они занимаются.

В «Текоа-махшевим» в трех рабочих комнатах стояли на столах несколько компьютеров Commodore, Atari и Apple. Некоторые из них были включены, и я с любопытством разглядывала экраны. На них были картинки, вроде иллюстраций к детским книжкам.Хана сидела за одним из «Коммодоров». Она попросила подождать пять минут,пока она закончит что-то исправлять в своей программе, пообещав потом провести для нас экскурсию.

Я внимательно наблюдала за работой Ханы, потом хозяйка провела нас мимо всех включенных экранов и пояснила, что они делают обучающие игры по математике, английскому, ивриту,иудаизму, географии. Не забудьте, что я практически впервые в жизни видела персональный компьютер, поэтому наблюдение за движением на экране было для меня экскурсией в будущее.

Игры основывались на том, что детям предлагалось ответить на вопросы из учебной программы, и правильный ответ вознаграждался каким-то поощряющим действием на экране(например, продвижением вперед к цели лодки с Питером Пэном), а какое-то количество неправильных ответов вело к проигрышу главного героя и появлению отрицательных персонажей.Действующих лиц, весь антураж и сказочный фон рисовала Эля, художница. Она пользовалась для этого графической программой. Все это было для меня совершенно новым, и я чувствовала,что пропадаю… Просто пропадаю на месте.

Неожиданно Хана спросила меня, не хочу ли я попробовать поработать с одной из программ,просто внести туда данные — примеры из книжки. Я хотела. Это не то слово, как я этого хотела. Я села за компьютер.

Кажется, я не вставала оттуда трое суток. Нет, наверно, я ходила домой есть и спать.Но все свободное время я проводила за экраном этого самого «Коммодора»,стоящего на столе в соседнем с нами «ашкубите». На должность и зарплату я не претендовала — сказано же, что все ставки заняты. Я просто собиралась до конца жизни забесплатно сидеть перед этим экраном и дополнять и усовершенствовать доверенную мне программу.

Через три дня меня вызвал начальник, Мордехай, и спросил, хватит ли мне N шекелей в месяц. Мне их хватало. Дело было не в них. Я была счастлива от мысли, что меня никто от этого экрана теперь не прогонит.

И началось. Как и шесть лет назад в ТРАНСе, меня здесь довольно быстро перекинули с «кодерской» работы на самостоятельную. Меня посадили за только что прибывший компьютер фирмы Atari, совершенно новый, присланный изготовителями к нам, чтобы мы его опробовали и сделали для него первое программное обеспечение, которым мог бы заинтересоваться потребитель. Языком общения с Atari была разновидностьBASICа. В моем распоряжении было толстое руководство по этому языку, на английском,естественно, и никакой возможности с кем-то проконсультироваться, потому что я была тут первопроходцем. Но меня это совершенно не пугало, меня занимали исключительно приключения моих персонажей на экране. Я и не думала изучать руководство, я обращалась к нему по мере надобности, ища подходящие примеры кода и переделывая их для своих нужд, т.е. для нужд моих персонажей. В моей первой самостоятельной игре этих персонажей было три: бабочка, перелетавшая на соседний, более близкий к концу экрана, цветок,как только пользователь нажимал на правильный ответ; жук, равномерно ползущий внизу по экрану, отмеряя время размышлений пользователя над примерами; и паук, в паутину которого попадал этот жук в случае победы над ним умного пользователя. Примеры появлялись на экране, на фоне зеленой лужайки, один за другим по мере их успешного решения.

Сначала я отладила сценарий игры при помощи кружочков, заменявших персонажей. Потом,кое-как освоив самые азы графической программы, нарисовала всех трех действующих лиц, в качестве временного варианта, как смогла, в нескольких видах, чтобы можно было сделать анимацию (потом Эля изобразила их более профессионально). Нарисовала и запустила программу. На экран слева выполз жук… Холодок пробежал у меня по спине,и я чуть не завопила от ужаса при виде своего же собственного творения. Не завопить мне удалось, но не отшатнуться от экрана — не получилось. Да, у меня насекомофобия.И при этом я сама же выбрала персонажами этих самых насекомых. Ну, не подумала…Жук неторопливо и очень натуралистично полз себе слева направо, и я бросилась поскорее решать простые арифметические примеры, появлявшиеся на экране. Из левого верхнего угла выпорхнула бабочка и тронулась в путь с цветка на цветок. Жук закачался в паутине,экран сменился, и бабочка на нем исполнила ликующий танец на цветущем лугу. Я набрала воздуха, нажала на «релоад» и уже больше не отпрыгивала при виде деловито выползшего на экран жука.

Я просиживала за экраном, не отрываясь, по 10-12 часов. Приходила Хана и говорила,что программист, в соответствии с исследованиями ученых, не может работать продуктивно более шести часов подряд. Эти британские ученые скорее всего в глаза не видели программиста, истосковавшегося по работе с кодом, получившего впервые в жизни возможность отлаживать этот код в реальном времени и, самое главное, наблюдающего на экране за жизнью своих собственных големов.

Потом нам вдруг привезли Макинтош, усовершенствованную разновидность Apple. В тот момент, когда мы вместе с начальством вскрыли коробку (это было вечером, и из программистов я была на работе одна), я поняла, что попала в еще один новый волшебный мир. Я опять сидела перед экраном, и передо мной лежало руководство по очередному новому языку программирования. И еще передо мной лежало устройство с хвостом, прикованное за этот хвост к компьютеру. Я положила на него руку… Это был исторический момент.Я держала в руках одну из самых первых компьютерных мышей.

Опять я взялась за изучение нового языка программирования, не имея ни малейшего намерения штудировать толстенное руководство. Вместо этого я вбила, особо не задумываясь,код первого приведенного в нем примера, задействовала программу и убедилась, что она иммитирует игру двух схематично изображенных баскетболистов, один из которых перебрасывает другому мяч. Я поменяла разные параметры, разобралась таким образом,что означает каждый из них, и решила разнообразить жизнь баскетболистов. У них появилась корзина, в которую они бросали мяч по очереди… Короче, под утро меня все же отогнали от экрана и вернули к действительности. Конечно, современные геймеры меня поймут.Да вот только их опыт не дотягивает до моего. Я не играла, — я была полным властелином над своими персонажами, я не просто жила в их мире — я создавала этот мир, и это давало гораздо более крутые ощущения, даже с учетом того, что миры эти были относительно простыми по причине отсутствия современных возможностей компьютерной графики.

Часть 7, о сказкахIBM PC

На протяжении года-двух различные фирмы-производители компьютеров поставляли в Текоа свои детища, чтобы мы, к их и нашей обоюдной пользе, создавали для них игры-программы. Вскоре у нас появились первые PC, и в течение короткого времени мы перешли на них полностью. Было уже понятно,что этот компьютер побеждает. Его конкурентом оставался только Apple, сейчас мы знаем, что у этой конкуренции было большое будущее. Ну, а пока мы в Текоа-махшевим полностью сосредоточились на IBM PC, занявшись освоением возможностей Турбо-Паскаля,позволявшего делать вполне приличные «мультики».

Где-то на этом этапе мне начал сниться и некоторое время не отпускал один повторяющийся сон. В нем я отлаживала код собственной жизни. Это был вообще-то довольно безмятежный период в моем бурном жизненном плавании,но были и тогда некие проблемы, требующие срочных усилий для своего разрешения.Вот их-то мой мозг и пытался, видимо, решить во сне.

В этих сновидениях я сидела перед экраном, как и в своих буднях наяву. Передо мной был длиннющий код какой-то всеобъемлющей программы, и это была программа моей судьбы.Я меняла какие-то цифры в коде и запускала его снова и снова. Я отмечала, как что-то улучшилось, а что-то осталось по-прежнему, — поэтому стоит еще немного подправить.И я опять вносила изменения в этот код, и сравнивала, и смотрела, как будет лучше…

Этот сновиденный сюжет повторялся с поправками на изменившуюся реальность и позже,когда я работала вебмастером, и даже когда я стала бильд-редактором. Я продолжала во сне «отлаживать код» своей жизни другими средствами, актуальными для меня наяву в этот жизненный период. Возможно, этот «код судьбы» — это что-то более реальное, чем просто сон, он есть у всех, но только те, чьи профессии так или иначе связаны с компьютерным кодом, имеют возможность иногда во сне его визуализировать.

Между тем на работе мне было поручено сделать для PC игру с сюжетом про Питера Пэна,плывущего по морю на корабле, такую же, как была у нас прежде на Коммодоре. Я сотворила,с помощью художницы Эли, на Турбо-Паскале парусник с главным героем, который продвигался к цели по мере того, как пользователь решал предлагаемые ему примеры. Но застывшее море, на котором были изображены бушующие волны, — это было так скучно! Поэтому я его усовершенствовала, сделав так, чтобы каждую секунду куски моря менялись местами.И неподвижное прежде море забушевало! Я опять, как и в истории с жуком, едва не отпрыгнула в испуге от экрана, но пришлось сдержаться, потому что в этот момент в комнату вошел Мордехай. Я сама еще не успела пережить произошедшее, когда он,увидев, что творится с моим морем, восторженно закричал: «Мири! Вот это да!Какую ты хочешь премию?»

Но вскоре, когда я совсем вошла во вкус, Мордехай начал даже останавливать меня,утверждая, что вводимые мною многочисленные мультипликационные эффекты отвлекают пользователей от их цели — решения задач. Например, у нас была игра для двоих соревнующихся- по мере решения ими примеров два гнома наперегонки друг с другом с разных концов экрана подбирались по туннелю к сокровищу, рубя топориками горную породу перед собой.Каждый правильно решенный пример продвигал на шаг соответствующего гнома, правого или левого. Я сделала так, что при каждом ударе топориком в разные стороны летели куски породы. «Что это такое?» — спросил Мордехай. — «Это строительный мусор», — пояснила я. «Я вижу, что строительный мусор, но надо же когда-нибудь остановиться!» Но свой «строительный мусор» я отстояла, пообещав,что впредь в учебных целях не буду перегружать наш виртуальный мир реальными деталями.

Еще у меня была в работе волшебная программа по сказке «Золушка». Это была игра на запоминание, там надо было складывать пазели, и если выбирался квадратик с неправильным изображением, то он падал вниз и исчезал под экраном (кто-то из нас пробовал развести уборщицу, попросив ее, чтобы она нашла и выгребла все эти квадратики с картинками, которые якобы валяются в большом количестве где-то под моим компьютером).

Если выбирался правильный квадратик, то он вставал на место, и происходило это под короткий музыкальный проигрыш. Это было отдельное удовольствие — озвучивать игры.Мелодию Турбо-Паскаль позволял программировать по нотам, задавая их высоту и длительность,и компьютер изображал ее при помощи довольно-таки металлических звуков, но все же это была озвучка, хоть и примитивными средствами! Пазели «Золушки» у меня выстраивались под мелодию заключительной песни передачи «Спокойной ночи, малыши»,под которую я выросла и с которой решила теперь познакомить израильских покупателей моих игр. А заключительный танец победившего гнома в другой игре исполнялся под музыку, сочиненную когда-то давно, еще в Москве, моей сестрой, на одно мое стихотворение.

Наши программы продавались поначалу ни шатко ни валко, в основном в школы. Прорыв произошел после того, как мы сделали первые игры для PC. Я помню, как Мордехай вернулся от заказчика — одного из первых компьютерных магазинов в Иерусалиме — и объявил аврал. Все компьютеры освободили для единственной цели — сделать как можно больше копий нашей новой игры, которая шла в магазине на ура! Мы работали днем и ночью- копировали диски, секретарша упаковывала их, прикладывала описание, и мы провожали своих персонажей, над приключениями которых так много работали, в большую жизнь.Все игры для PC продавались очень успешно, и работа кипела.

Часть 8, о пошатнувшейся реальности и усмешке дьявола

Однажды Мордехай приехал из Еврейского Университета в Иерусалиме, где он демонстрировал наши программы. Он привез заказ. Но он привез с собой и еще кое-что…

…Я обнаружила это первой. Как обычно, я задержалась после окончания рабочего дня,чтобы усовершенствовать что-то в коде своей программы. Этот код был длиннющим, потому что работа над программой близилась к концу.
Накануне днем Мордехай показывал нам статью в газете, кажется, в «Маариве», в которой рассказывалось о существовании компьютерных вирусов. Звучало это ужасно забавно, и мы дружно похихикали над таким смешным казусом.

…Естественно, я делала копии своей программы каждый день и сохраняла их на дискетах.И тем не менее, я испугалась, когда программа, почти законченная, вдруг перестала работать. Я залезла в код, чтобы найти ошибку… И мне показалось, что я вышла из реальности. Передо мной был мой код, который никто, кроме меня, не трогал, и который правильно работал еще пять минут назад.

Но в нем творился полный беспорядок. В нем были переставлены строчки!

Мне стало совсем плохо, когда я увидела, как строчки меняются местами прямо у меня на глазах.

Я позвонила Мордехаю. Он попросил, чтобы я успокоилась, и сказал, что такого не бывает.

Я позвонила нашему главному программисту Боре М. Что-то в моем голосе заставило его все бросить и примчаться на работу. Возможно, он подумал, что, раз я там одна,то некому будет даже санитаров вызвать.

Боря посмотрел на экран. Сел за мой компьютер, понаблюдал за происходящим. Затем позвонил Мордехаю.

Через пять минут мы услышали, как Мордехай спешно паркуется рядом с нашим»ашкубитом». Вбежав в комнату, он спросил: «Мири, ты вставляла в дисковод ту дискету, которую я привез из университета?» — «Вы же сами вставляли, когда показывали нам…» — «Да, я ее вставлял. А куда еще я ее вставлял?»

Мы с Борей, ничего еще не понимая, попытались восстановить события, произошедшие после того, как Мордехай приехал днем из университета. Он захотел нам показать что-то,привезенное оттуда, и вставил взятую там дискету в мой компьютер. Потом, возможно,та же дискета побывала еще в нескольких наших PC…

«Так. У нас во всех компьютерах вирус», — произнес Мордехай.

«Чего-о-о-о?!!» — протянули мы с Борей в один голос, уверенные, что он шутит, притом что шутки сейчас были совсем не к месту. Ситуация была какой-то совсем нереальной… Как будто мы узрели на экранах усмешку дьявола.

Мордехай пояснил нам, что в университете он слышал, как кто-то рассказывал о компьютерных вирусах, гнездящихся в университетских «машинах», но он не понял тогда,шутят ли с ним, или всерьез…

…Я помню, как весь следующий день я распечатывала на принтере код своей программы,пока меня не остановили. Вообще-то мне лучше всего было бы тогда плеснуть в лицо воды. Мы уже поверили в то, что существует такая невероятная вещь, как компьютерный вирус, который начальник привез на дискете из университета и заразил им через эту дискету наши компьютеры, но я все еще не была уверена, что не сплю.

«Я думаю, что заражено гораздо больше компьютеров, может быть, вообще все?!»- в отчаянии спрашивал кто-то из программисток.

«Это как, воздушно-капельным путем?» — резонно заметил Боря. — «Этого не может быть.»

«Откуда ты знаешь? Компьютерных вирусов вообще не может быть!» — в отчаянии твердила я.

«Скорее всего, заражены могут быть только те компьютеры, в которые попадали любые дискеты, побывавшие в первом зараженном,» — высказал кто-то из команды здравую мысль.

«То есть эта зараза может передаваться только половым путем», — заключил Боря, и Мордехай на полном серьезе ответил: «Видимо, да».

И никому это не показалось смешно. У каждого из нас была в работе как минимум одна программа, она сидела на диске одного из компьютеров в этой комнате и представляла собой любовно отлаженный длиннющий код на Турбо-Паскале, в котором выверены все мелочи, которые, если что, уже не восстановить.

…Как-то мы из всего этого вышли, хотя никаких «антивирусов» еще и в помине не было. Вроде бы зараженным оказался только один компьютер, и в нем, кажется,сменили диск. Код моей программы был восстановлен из копии на дискете, и хорошо,что Боря заставлял меня каждый день делать эти копии.

Так наш дружный коллектив программистов впервые столкнулся с только что появившимся в мире компьютерным вирусом, — когда еще и в помине не было никакого интернета.

Интернета не было, а злая воля была. «Кому, зачем нужно это вредительство?»- пыталась я добиться ответа у всех подряд. Но это был вопрос из той же серии, что и недоумение по поводу жителей соседних арабских деревень, еще вчера вполне дружелюбных и в один день внезапно начавших кидать камни на дорогах в поселения.

…Много лет спустя я нашла в интернете склад программ, разработанных в разные годы фирмой «Текоа-махшевим». Они лежали там безымянными, под рубрикой»обучающие игры». Я написала по адресу, указанному на сайте, с просьбой хотя бы указать авторство этих игр, но ответа и вообще никакой реакции не получила.Скачав одну из них, я попробовала запустить ее на своем компьютере. Программа поднялась,конечно, — а куда ей было деться? — но оказалось, что на новых машинах она проигрывается настолько быстро, что пользоваться ею невозможно. Исправить я ничего не могла -никакие коды с тех времен у меня не сохранились. Да и нужно это было только с целью немного поностальгировать, потому что эти программы уже давно сделали свое дело,став этапом на пути, по которому мы ушли далеко вперед.

На этом заканчивается мой рассказ про «Текоа-махшевим», да и вообще это повествование постепенно приближается к своему завершению.

Часть 9, о переселении душ и разоблачении черной магии

Примерно через год после начала моей работы в Текоа-махшевим в нашем поселении появился еще один дополнительный PC, и стоял он у меня дома. В те времена компьютерам в основном было место в офисах, в вычислительных центрах, но пока еще не в домах частных граждан. Стоили они относительно дорого. Нет, они, конечно, бывали и в домах, и в квартирах, — кто-то же покупал наши игры, — но это еще далеко не было нормой.

Поэтому, когда я сказала, что покупаю себе домой компьютер, Хана очень удивилась и попыталась меня отговорить, резонно заметив, что мне и так хватает компьютеров на работе. Но как же она не понимала,что я вынужденно провожу дома каждый день где-то по пять часов без компьютера (не считая сна, потому что во сне-то у меня, как я уже рассказывала тут, компьютер был).Пять часов в сутки без компьютера! Вы можете себе вообразить такое?

Компьютер был куплен на платежи, растянутые на год, и поселился наконец-то на моем столе. Я смотрела на его черный экран с зеленым текстом и думала: вот этот агрегат должен мне показывать мой банковский счет! И так очень скоро и будет! Я и вообразить себе не могла еще такую вещь, как интернет, но не сомневалась, что через сколько-то лет этот экран мне покажет много разных интересных вещей.

А пока что нужно было его осваивать самостоятельно. У меня, конечно, были дискетки с играми, но этого было мало. Мне нужно было общаться с этой машиной на равных,поэтому я стала писать для нее всякие программки. Сделала, например, себе некую иммитацию деятельности банка Апоалим — таблицу, куда сама вносила разные движения на своем счету, чтобы держать под контролем бюджет.

Еще сделала я программу, рисующую график биоритмов. Ну, все знают, что это такое- физический, эмоциональный и интеллектуальный биоритмы человека, — 23, 28 и 33 дня соответственно, и в «критические» дни лучше из дома не выходить. Сейчас сайтов с подобными скриптами можно найти миллионы. Я не то, чтобы серьезно к этому относилась, но это было забавно и программируемо.

Благодаря этой программке мне однажды удалось пронаблюдать, как воспринимают жизнь»астронавты», то есть люди, ведущие какой-то свой особый диалог с миром,без привязки к действительности. У нас был такой приятель. Однажды я показала ему свою программу биоритмов, он сел за компьютер, ввел свою дату рождения и сразу же задал для расчета число на сто лет вперед.

График показал три прямые линии. Я заполошно кинулась прогонять его от компьютера,чтобы найти и исправить ошибку, но он не уходил и уверял, что ошибки нет — ведь в это время он уже умрет, какие же биоритмы у мертвеца? Чтобы унять меня, он ввел дату на возраст 30 лет, на экране возникли правильные графики, и он попросил меня не мешать, пока он тут что-то проверит. Я стояла у него за спиной и нетерпеливо ждала, когда же он наконец уйдет и пустит меня к моей программе.

А он экспериментировал. Он ввел дату на двести лет вперед, и мы увидели опять правильные,реальные графики биоритмов! «Что это значит?» — спросила я. — «А это, видимо, уже новое воплощение», — задумчиво произнес он.

Я готова была уже вцепиться этому психу в горло, чтобы он пустил меня наконец-то к клавиатуре и экрану и дал найти и исправить ошибку в коде. Мне удалось прорваться на компьютер только после того, как он «вычислил» себе даты парочки своих следующих воплощений. Наконец он ушел, довольно насвистывая, а я дорвалась до своей программы.

Прежде всего я выяснила, что она дает абсолютно всем одинаковую «продолжительность жизни» — около 90 лет, после которой на графиках появляется прямая линия. «Следующее воплощение» у абсолютно всех представителей земного человечества тоже начиналось через одинаковые промежутки времени. Теперь уже нетрудно было понять,что дело в переполнении памяти. Я исправила этот глюк, и программа заработала правильно,показывая всем, как и должна была, одну-единственную однообразную с точки зрения биоритмов бесконечную «жизнь».

Когда приятель пришел на следующий день, я радостно встретила его с порога вестью: «А я нашла и исправила ошибку!» Он посмотрел на меня с досадой и поскорее бросился к компьютеру. Ввел дату рождения, сегодняшнее число, и получил графики.Ввел возраст ста, потом ста пятидесяти лет, получил те же правильные графики. Я победно ждала похвалы.

Он повернулся ко мне, посмотрел на меня почти с отчаянием и произнес: «Что же ты наделала! Ведь это РАБОТАЛО!»

И тогда-то и поняла я, что программист есть программист, а гуманитарий есть гуманитарий,и вместе им не сойтись (в данном случае это было к лучшему).

Часть 10, о смешении языков и о промышленном шпионаже

В начале девяностых годов я уже больше не работала в Текоа-махшевим. Мы с мужем затевали бизнес — книжное издательство. У нас даже был уже собственный офис, предоставленный нам на съем поселением в том же только что построенном здании для «чистой»промышленности, куда переехала и фирма «Текоа-махшевим». Мы приобрели на ссуду для открытия бизнеса еще один продвинутый компьютер и хороший принтер и с вдохновением осваивали новые возможности, которые компьютерные технологии могли предложить книгоиздателям. К тому времени мы оба успели уже приобрести необходимый опыт, поработав в иерусалимском издательстве «Лексикон». Муж был там графиком,а я задумала и сделала на своем любимом Турбо-Паскале программу для «выворачивания»иврит-русского словаря, т.е. превращения его в русско-ивритский. Миша Клайнбарт,автор словаря и хозяин издательства, был поражен, получив результаты работы этой программы, которая за полчаса проделала то, над чем он собирался вручную корпеть много месяцев, выписывая карточки. Конечно, ему еще предстояла огромная работа по редактированию, но перед ним лежала уже «набранная» и распечатанная заготовка его словаря в алфавитном порядке, возникшая ниоткуда!

Весь Иерусалим в это время просто кишел программистами из новой алии, которые, разложив вещи в съемных квартирах, доставшихся им по программе «прямой абсорбции»,кинулись искать себе профессиональное применение. Израиль только начинал осознавать потенциал «понаехавших» и еще далеко не был готов предоставить им всем рабочие места. По улицам бродили просто толпы неудовлетворенных нетрудоустроенных программистов.

И сразу нашлись деятели, которые попытались использовать эту ситуацию с максимальной выгодой для себя. Я прочитала в газете объявление некой фирмы под названием»Полиглот», которая базировалась в Биньян Клале, большом офисном здании в центре Иерусалима, и приглашала на работу программистов, знатоков любых существующих в природе языков программирования. Мне это показалось любопытным, и, поскольку мы все равно много тусовались как раз в районе Биньян Клаля, я решила заглянуть в этот»Полиглот».

Хозяева фирмы, два молодых израильтянина, попросили меня показать, что я умею делать,и я продемонстрировала им одну из созданных мною для «Текоа махшевим»игр. Они воодушевились, поскольку я наверняка была первая среди обратившихся к ним,кто имел местный опыт работы на PC. Они попросили меня провести небольшую презентацию возможностей этих самых PC для аудитории, которую они соберут и которая будет состоять из тех обратившихся к ним соискателей, которые показались им подходящими для работы в «Полиглоте».

Я приготовила презентацию, сделав небольшую программку с простой графикой: на экран вылетал вертолетик, из него падала веревочная лестница, и по ней спускался на землю человечек.

На презентацию пришло нескольких десятков человек, и стало понятно, что инициаторы»Полиглота» затевают что-то фундаментальное. Я показала на экране свой вертолетик и вдохновенно рассказала о любимом Турбо-Паскале, который еще и не то может. Меня попросили распечатать код программы, и я это сделала и раздала всем желающим. Я сама всегда изучала новые языки программирования, экспериментируя с готовым кодом, поэтому мне эта просьба была понятна.

И тут вдруг у двух шустрых предпринимателей, затеявших это самое вавилонское столпотворение многоязычное содружество программистов, загорелись глаза. Они попросили меня зайти в их офис, закрыли дверь и осведомились, сохранились ли у меня коды моих программ, написанных для «Текоа махшевим». В общем, если я им принесу распечатки этих самых кодов, то они меня тут же, немедленно возьмут на зарплату!

…Уходя, я пыталась вспомнить, в какой же момент я, непрактичная дура, решила,что меня уже на эту самую зарплату взяли и презентацию я делаю в рамках своих рабочих обязанностей на новом месте. Так и не восстановив в памяти того момента, когда меня уведомляли, что я принята на работу, я высказала самой себе все, что думаю по этому поводу, тут же утешившись тем, что мой код программки про вертолетик, возможно,поможет в жизни каким-нибудь хорошим людям, и тогда это того стоило.

У нас были в эти дни свои дела, связанные с нашим издательством, в Биньян Клале,поэтому на следующий день я опять оказалась в зоне досягаемости «Полиглота».Узрев меня через открытую дверь, его хозяева выслали гонца. Ко мне подошла их секретарша и сообщила, что меня просят зайти, и еще ее попросили мне передать: меня берут на работу без всяких условий! Ага, чтобы запереть в подвале и потребовать от мужа в качестве выкупа коды программ «Текоа-махшевим».

В общем, я так и не знаю, какова была дальнейшая судьба фирмы «Полиглот».Через некоторое время их объявления исчезли из газет, а они сами — из Биньян Клаля.

Наше семейное издательство выпустило несколько книжек по заказам, и нам даже удалось не прогореть. В нашем офисе, где мы занимались редактурой и книжной графикой, а также выпускали на принтере готовые гранки книг — и это было прорывом в издательском деле! — я прямо на приспособленном специально для этого столе меняла памперсы своим малышам, одному за другим, и даже иногда кормила, не отрываясь от вычитывания гранок.

Мы закрыли издательство, когда приводили в порядок наши денежные дела во время развода.Затем в моей жизни начался и довольно долго длился непростой период. Мне пришлось какое-то время сидеть на пособии. Я уехала из Текоа, потому что мы продали дом.

Сейчас, заканчивая эти заметки про поселение, в котором когда-то собиралась вить родовое гнездо, я осознала, что, хотя я почти не рассказывала здесь о людях, а только о программировании, но все равно даже среди тех немногих, кого я все-таки упомянула,уже троих нет в живых.

Поселение Текоа с тех пор сильно разрослось, у меня есть несколько френдов оттуда и знакомых в реале, которые уже не застали меня там. Для меня это уже история…

…Я думаю, надо написать еще о появлении в жизни ничего не подозревающей публики интернета. Мне пришлось уйти из «большого программирования», но зато,когда дети немного подросли и я смогла начать работать, я переквалифицировалась в вебмастеры (они же тогда были вебдизайнеры, это потом все начало еще сильнее дробиться).И оказалось, что эта профессия тоже вполне может удовлетворить творческие запросы сферического программиста. Но об этом в следующей части.

Часть 11, об устаревших буквосочетаниях

— Представляете, существует такая всемирная компьютерная сеть, по которой можно будет посмотреть картины, которые висят в разных музеях во всем мире, или почитать книги из любой библиотеки, — такие слухи начали бродить в начале девяностых годов.Даже точнее — в 1993 году, я помню это точно, потому что, когда я это услышала,уже родился мой младший сын. Я и представить себе не могла, насколько его жизнь,как и жизнь его брата и всех окрестных пассажиров детских колясок, будет отличаться от нашей.

В 1996 году я сидела в сквере рядом с детским садиком, дожидаясь открытия дверей,из которых мне должны были выдать мое потомство, и штудировала книгу об интернете.Она была переполнена терминами, которые давно уже забыты. В ней были схемы: несколько периферийных компьютеров подключаются к одному большому, который называется сервер.В ней рассказывалось про электронную почту, группы Usenet, про браузеры Интернет Эксплорер и Нетскейп Навигатор и про домашние страницы, написанные на языкеHTML. Закрыв книгу, я поняла, что созрела. Летом 1997 года я обратилась к первому иерусалимскому интернет-провайдеру, который подключил меня к всемирной компьютерной сети.

Русскоязычное население интернета было тогда совсем немногочисленно. На каком-то сайте даже были перечислены все активные персонажи, которые имели свои домашние страницы, и список этот был весьма невелик. Но жизнь в рунете уже не то чтобы кипела,но начинала закипать: общение шло в гостевых книгах, существовал даже сайт, проводивший всемирный литературный конкурс.

Следуя указаниям той самой книжки, я разыскала в меню браузера опцию «Посмотреть код HTML». Открыв код чьей-то домашней страницы, я поняла, что, во-первых,никакие книжки больше не нужны, а во-вторых, что я опять попала…

Одну книжку по HTML я все-таки купила, чтобы использовать имеющуюся в ее конце справочную часть. И приступила к строительству сайтов, для чего был задействован весь возможный контент, который я только могла придумать. Кстати пришлись, например, мои переводы ивритоязычных поэтов, сделанные еще в счастливые творческие годы в Текоа. Я нашла книги издательства «Библиотека Алия» с другими переводами и начала строить сайт «Ивритская литература 20-го века». Затем сделала сайт с ивритским букварем, воспользовавшись материалами, подготовленными опять же в Текоа в нашем семейном издательстве для несостоявшегося эксклюзивного проекта — книжки-букваря.В качестве хостинга для своих первых проектов я использовала серверgeocities.com, который предоставлял место для домашних страниц бесплатно.

Доступный контент заканчивался, и надо было срочно что-то предпринимать. Да и как раз подошел тот момент, когда можно было начинать думать о поисках работы.

Я попробовала, конечно, искать место программиста, но тут выяснилось, что пока яспала боролась с жизненными трудностями, все изменилось. Работодатели теперь требовали CV, трудовую биографию, и шансы претендента на то, что его хотя бы позовут на интервью, определялись тем, сколько красивых буквосочетаний он сможет в этой биографии указать, желательно без прерывания стажа. Причем варианты типаTurbo-Pascal и Basic, не говоря уже о FORTRAN и PL/1, были уже не очень популярны.А самое главное, я перешагнула тот сакраментальный возрастной рубеж в 35 лет, после которого претендентами перестают интересоваться на сайтах знакомств в программистских фирмах.

В конце концов, работа пришла ко мне сама. Я начала сотрудничать с обществом»Маханаим», вначале как литредактор. Они как раз запускали свой сайт.Наконец, меня позвали туда работать, поначалу этим самым редактором. В общем, понятно,что довольно быстро мне был доверен пароль от маханаимского FTP. Так я официально стала вебмастером.

Построение сайтов дает достаточно большие возможности творческой реализации. Во всяком случае, давало, до тех пор, пока все не разделилось на отдельные мелкие функции,распределенные между программистом, дизайнером и секретаршами, закидывающими на сайт статьи, — что привело к существованию множества стандартных и с трудом ворочающихся сайтов. Дизайнеры, сдавшие работу, предпочитают не заходить на те порталы, в которые они вложили столько сил и которые оказались испорчены той самой секретаршей, которая учит в колледже или же проходила в школе HTML и поэтому у нее хватило квалификации поменять тщательно выбранный им темноперсиковый оттенок на розовый, но не хватает вкуса на то, чтобы делать анонсы статей правильной длины. Секретарша ругает на чем свет стоит и дизайнера, и программиста… И так далее. Я не могу представить себе этих троих, довольных друг другом.

В начале своей вебмастерской карьеры я, к счастью, была одновременно всеми тремя,и не то чтобы я могу сказать, что у меня в душе царит гармония, но заставить договориться между собой хотя бы ненадолго архетипических внутренних программера, дизайнера и секретаршу я все же способна.

Часть 12, заключительная, о передаче эстафеты

…Можно было бы еще рассказать пару баек из жизни вебмастера, а затем и бильд-редактора,но они ничего не добавили бы к главной идее, которую я хотела выразить этим циклом своих мемуаров. И кроме того, они касались бы совсем недавних времен, а их персонажи не просто живы-здоровы, но и часть из них читает (я надеюсь) эти мои заметки. Нет,у меня нет, не дай Бог, никакого компромата ни на кого из них, и «персонажами»они были бы полностью положительными, но все же я не могу излагать на весь свет»байки», касающиеся не только меня.

Мне не удалось больше устроиться на работу программистом. Я работала в совсем другой области — после «Маханаима», переехав в центр страны, я четыре года координировала издание русскоязычных учебников Открытого Университета. Затем в памятном 2005 году я в перерывах между игрой в зарницу в течение нескольких месяцев усиленно рассылала повсюду CV, и меня даже начали приглашать на интервью, — после того,как я догадалась не только убрать упоминание о возрасте, но и выбросить все намеки на то, что моя трудовая деятельность началась достаточно давно. Я оставила только последние годы (пусть принимают за малолетку), таким образом, пропало любое упоминание о том, что я была программистом. Теперь я представала перед работодателями в роли вебмастера-вебдизайнера. Во многих местах я видела, что интервьюерам не нравится то, что в моем CV отражено больше знаний, чем требуется по должности. Например,нужно только HTML, а я зачем-то еще и на PHP ботаю умею. Можно было, конечно, составлять точечныеCV на каждую позицию, но в моем случае, опять же учитывая возраст,это выглядело бы неправдоподобно.

В процессе этих поисков я вышла на один стартап, где мне удалось развернуться наPHP-MySQL, но только в качестве фрилансера. Я писала об этом в первой части этой «эпопеи».

С другим стартапом, в который попала моя CV, я вела ежедневные продолжительные беседы по телефону. Позвонив мне в первый раз, они сразу же поинтересовались моим возрастом. После этого они несколько раз звонили и уточняли обо мне очередную деталь, видимо, я им на самом деле подходила. Но вот решиться-то никак не могли,наверно, боялись, что возьмут сорокасемилетнюю старушку, а тут-то у нее через пару месяцев альцгеймер-то и начнется…

В декабре 2005 года я начала работать бильд-редактором. Во время первого общего рабочего совещания зазвонил мой телефон, и я вышла из комнаты, чтобы ответить.

Говорили из того самого стартапа, в котором так боялись моего преклонного возраста.Голос на том конце провода был на этот раз торжественным. «Шалом, Мири!»- радостно приветствовали меня. — «Ты можешь сейчас говорить?» Я уже поняла по тону, что сейчас последует. Но меня это больше не интересовало. «Нет, я не могу говорить, я очень извиняюсь», — ответила я и собралась попрощаться.- «Но мы берем тебя на работу! Когда ты можешь приступить?» — «Простите,я уже нашла работу. До свидания, всего хорошего», — ответила я и, перед тем как нажать на кнопку прекращения разговора, успела услышать: «Сколько они тебе платят?»

Я вернулась в комнату, к своим коллегам. Здесь теперь была моя новая жизнь, и я желала как можно крепче захлопнуть двери, чтобы отделиться от оставшихся в прошлом иллюзий, от шатких стартапов, от юных шустрых начальников этих самых стартапов и от стыдливого скрывания своего возраста и опыта. Мне надоело биться лбом о непробиваемую стену.

Вот только программирование, да… Доступ к коду, позволяющему творить… Но я нашла выход. Ведь существует такая вещь, как открытый код, специально для таких как я!

У всех людей должно быть хобби, позволяющее отвлечься и расслабиться после рабочего дня. У меня оно тоже есть. Называется «построение сайтов при помощи HTML-CSS-PHP-MySQL». Включает в себя также установку разных движков типаDrupal и WordPress и полную перестройку их под свои нужды. У меня даже одно время был собственный действующий портал на Drupal, где начали собираться люди, но я не выдержала вынужденного ежедневного общения с неадекватными личностями — у меня просто не было на это времени и сил — и все там поскорее прикрыла.

Я думаю, не стоит объяснять, что для меня этот набор букв HTML-CSS-PHP-MySQL является новым ключом к построению миров, таким же, каким был когда-то Турбо-Паскаль. Хотя миры эти совсем другие, в них меньше мелькания и больше информации. Но на данном жизненном этапе это мне даже больше нравится.

Мои сыновья, Мати и Эран (сейчас им 19 и 18 лет), тоже любят строить виртуальные миры, и было бы странно, если бы это было не так, учитывая пример, который они видели дома перед собой каждый день на протяжении своей жизни. В свои 9 и 10 лет они ныли,почему я не учу их HTML, еще через два года предъявляли претензии, почему я не нахожу времени давать им уроки PHP. Я поясняла, что не вижу никакой необходимости в уроках,поскольку считаю их достаточно умными и самостоятельными. Конечно, они знают сейчас и то, и другое и умеют лучше меня находить в интернете нужную информацию о чем угодно.

А еще — они тоже строят сайты, порталы, форумы… Вот например, скачают от нечего делать ивритский вариант Drupal-а, покопаются, выругаются, что ничего не работает, найдут и скачают другой вариант, поставят готовый дизайн и полностью его переделают, понаставят разных модулей, поиграются и бросят… Я, как человек, разбиравшийся в Drupal-е все-таки дня три, очень даже могу это оценить.

На своих собственных форумах они заводят друзей со всей страны, потом устраиваются сходки в реале. Подчеркиваю, фишка в том, что форумы, на которых заводятся большие компании, создаются собственноручно моими детьми. В день своего восемнадцатилетия Эран организовал развиртуализацию построенного им самим несколько месяцев назад форума. Они тусовались в петах-тиквинском парке (это форум со спортивным уклоном),и наш главный герой ухитрился сильно растянуть ногу. В приемном покое с ним находились я, его брат, его подружка, папа подружки, пара близких друзей, а еще постоянным непрекращающимся потоком сменяли друг друга компании мальчиков, по пять-шесть человек,из Хайфы, Ашдода, Тель-Авива, Петах-Тиквы, Кармиэля…

Однажды я сказала своим детям, что ужасно горжусь тем, что они у меня такие умные,и получила совершенно искренний ответ, что они не умнее остальных своих друзей.Тогда я спросила:

— А что, все ваши друзья тоже могут вот так за вечер поставить новый форум, со своим дизайном?

— Могут, конечно!

— Что, и Влад может? И Дани?

— Нет, Влад не может, и Дани не может.

— А вы говорите, что все могут.

— Ну, не все, наверно, а те, которых ты называешь «умными». Но из»умных» могут — все.

— Хорошо, ситуация стала проясняться. Теперь осталось только понять, какой процент составляют эти «умные».

— Процентов тридцать, наверное…

…В общем, эстафету строителей новых миров мы можем спокойно передать в надежные руки. Пусть теперь они тоже отлаживают свой жизненный код, и пусть у них будут для этого самые современные, самые лучшие, самые сказочные средства.

Пусть они усовершенствуют код этого мира так, чтобы нашим внукам он достался в хоть немного улучшенном виде.

Прогулка

— Теперь делаем глубокий вдох… — обреченно произнесла Ирка, и, поймав Дани за руку, развернула коляску к двери.

— Не понимаю, почему для других баб прогулка с детьми — не проблема, — буркнул Михаэль.

— А ты свою жену с другими бабами не равняй, — сказал Олег. — Думаешь, легко, когда у тебя вдруг одновременно оказывается такой двухлетний бандит, как Данька, и плюс его шестимесячный брательник, тоже подающий большие надежды, — а у тебя в голове — звезды и галактики, и еще поэзия Мандельшатама, да еще желание достичь познания высших миров…

— Заткнись, — сказала Ирка и вздохнула.

— Подожди, — остановил ее Олег. — Не отчаивайся. Объясняю, как гулять с гиперактивными детьми и при этом не уставать. Есть такой способ медитации: выходишь на улицу и идешь куда глаза глядят, не думая ни о какой цели. Встречаешь светофор с красным светом — сворачиваешь туда, где зеленый. Поняла систему? Так вот: ты сейчас выходишь, выпускаешь Даньку и идешь с коляской за ним — туда, куда хочется не тебе, а ему. Если он застревает, останавливаешься и ждешь. Ни в коем случае не дергаешь его. Младший твой вроде на улице хорошо спит. Ты просто сопровождаешь Даньку, и все — поняла? Никаких целей. Никаких «нам нужно в парк на качели» и «мы должны вернуться в шесть». Тогда и ты, и ребенок получите удовольствие.

— Но он же бежит в чужие сады и на проезжую часть!

— Вот это безусловно нельзя. Но только это. А то у тебя сплошные «нельзя», и он тебя поэтому вообще не слушается. Все. Отчаливайте и наслаждайтесь, а мы курицу в духовке пока приготовим.

* * *

Уже темнело, зажглись фонари.

Ирка решила испробовать способ, рекомендованный Олегом. Поэтому она вовремя сдержала готовый вырваться окрик: «Дани, назад!», когда сын ринулся в направлении, прямо противоположном парку. Когда он отправился полюбезничать с котами, она поправила одеяльце на своем младшеньком и десять минут терпеливо ждала, пока коты и Дани не надоели друг другу.

Потом ребенок гладил и обхлопывал все машины на стоянке, а мама стояла рядом, терпеливо покачивая колясочку.

Потом повстречалась собака. Ирка поймала себя на том, что на нее вроде бы сошел внутренний покой, и ей нравится наблюдать радость, которую Дани получает от познания мира, от доверительной и веселой беседы с уличным псом.

В состоянии какого-то блаженного расслабления она везла коляску с малышом вслед за своим старшим сыном, останавливаясь, когда тот застревал у камня, у куста роз, у чьего-то брошенного посреди улицы велосипеда. Она почти спала на ходу, — но не тем сном, от которого падают с ног, а сном успокаивающим и одновременно заряжающим какой-то странной энергией…

Встрепенулась она от того, что Дани оказался дальше он нее, чем позволяло ее внутреннее чувство безопасности. Он убежал в сторону по длинной дорожке, посыпанной гравием, а она туда сворачивать не хотела, чтобы не трясти коляску. «Дани!» — собралась крикнуть она, ведь он бежал в чужой сад, а это безусловно нельзя… Но крик замер у нее в горле, и она вдруг вся похолодела. Боже, куда они зашли? У них в деревне нет и не может быть ничего похожего на этот огромный парк и роскошный дворец, виднеющийся сквозь кроны вековых деревьев. И на сто километров в округе ничего подобного не существует, ведь деревня — остров, вокруг которого — пустые холмы и небезопасные дороги…

Сон и состояние блаженного расслабления слетели с нее моментально. Размышлять было некогда. Она быстрым отчаянным движением повернула коляску на гравиевую дорожку и громко крикнула: «Дани, назад!»

Из-за деревьев вышла женщина. Она была как-то странно одета — в белый длинный плащ с откинутым капюшоном и золотой оторочкой, и еще на ней был… колпак со шлейфом, как у феи на картинке.

«Все. Вот и пришли, куда ребенок ХОТЕЛ», — мелькнула в Иркиной голове безумная мысль-догадка. «Просто сопровождаешь Даньку, и все, — поняла?» — всплыли в мозгу слова Олега.

Фея взяла Дани на руки. Улыбнулась подошедшей на дрожащих ногах Ирке, нагнулась к коляске и вставила соску в ищущий ротик малыша. Тот только что проснулся. Глазищи его блестели, и в улыбке, с которой он смотрел на фею, в энергичном насасывании соски был беспредельный восторг. А Дани просто хохотал от счастья. Фея поставила его на землю, и он подбежал к маме, радостно указывая на голубой плащ с откинутым капюшоном, вдруг оказавшийся на ней вместо теплой армейской куртки мужа.

— Пойдемте к нам? — спросила фея серебристым голоском, и Дани, глазами вопросив маму и получив утвердительный кивок, кинулся к деревьям в ту сторону, откуда вышла эта замечательная тетя.

— Туда МОЖНО, — улыбнулась фея Ирке и сделала приглашающий жест.

Удивляться и раздумывать было уже поздно, и Ирка повезла коляску по ровной остриженной лужайке, думая только о том, чтобы не потерять Дани из виду.

…Когда ему надоел танец фей, ребенок, — и мама за ним, — кинулся к соседней поляне, где наткнулся на гномью семью. Гном, гномиха и пять малышей с гномьими мордочками в разноцветных колпачках, подозрительно похожие на героев мультсериала, восторженно окружили коляску и умильно сюсюкали с ее младшим сыном, так что старшему это вскоре наскучило, и он отправился дальше, — и Ирка за ним. За сосновой рощицей оказалась поляна, где резвилось множество громадных и красивейших говорящих собак, — это, видимо, были персонажи Даниной индивидуальной сказки, недаром на прогулках он не пропускал ни одного пса.

Большинство обитателей этого необъятного парка, — например, постоянно попадающиеся живые и совершенно самостоятельные веселые автомобильчики, — были явно Даниными личными приятелями. Она только удивлялась, откуда в самом начале взялись гномы и феи — ее двухлетний сын пока еще очень мало о них знал. Ну, разве что, мельком видел на телеэкране. А может быть, это из ее собственного полусна-полутранса? Она-то сама, стыдно признаться, до сих пор обожала сказочные мультфильмы, — даже больше, чем Мандельштама… Похоже, что ее добрый малыш бежал, КУДА ХОТЕЛ, но при этом все время помнил о маме…

За очередным поворотом, под несказанное оживление в коляске, мимо прошествовала процессия громадных детских бутылочек, сопровождаемых стаей кружащихся в воздухе сосок. Младший братик, выходит, тоже попал, КУДА ХОТЕЛ… Или это все еще Данькины реминисценции?

* * *

Потом она вдруг забеспокоилась. Сколько времени? Пора кормить и укладывать детей. Как отсюда выйти? Она очень надеялась, что ее сыну это известно.

— Дани! — закричала она малышу, беседовавшему с живыми розами. — Дани, пойдем домой! — и вдруг сообразила, что, пока он сам этого не ЗАХОЧЕТ, он никуда не пойдет.

Она заволновалась всерьез.

— Дани! Идем кушать творожок и спать!

Мальчик повернул к ней сияющую мордашку, и она увидела, что он держит в руках баночку со своим любимым сладким творогом — в три раза больших размеров, чем в магазине.

— Дани! Пойдем домой! — она была в отчаянии. — Даничка! Пойдем, ляжешь в свою кроватку…

Сын остановился и задумался. У нее появился проблеск надежды.

— Пойдем к твоему ПАРОВОЗУ! — произнесла она.

И тут малыш, ни слова не говоря, ринулся к одной из темных боковых тропинок. С замирающим сердцем она поспешила за ним. Вскоре они вышли из какой-то садовой калитки и оказались на своей улице, в двух шагах от дома. Когда она оглянулась, естественно, никакой калитки сзади не было.

А Дани бежал домой. Она едва за ним поспевала, думая о том, какая муха ее укусила, что им мешало еще хотя бы почасика погулять в волшебном парке, в месте, куда Дани ХОТЕЛ… Зачем она выманила его оттуда упоминанием о паровозе, игрушке, которая жила у него в кроватке, с которой он засыпал, и второй которой, конечно же, нигде больше существовать не могло…

Лестница

— Моя мама купила телескоп! — сообщил Рон.

— А что это? — спросил маленький Михаэль.

— Я знаю! Это, чтобы смотреть на звезды! — поспешил опередить всех эрудит Арик.

— Это она для тебя купила телескоп? — взялся выяснять детали Дани.

— Нет. Для себя.

— И она хочет поднять его на крышу? Поэтому у вашего дома стоит большая лестница, да? — продолжал расспрашивать зануда Дани.

— Я не знаю, зачем маме лестница. Может быть, чтобы смотреть на звезды с крыши.

— Она не сможет сама влезть на такую большую лестницу. А мужа у нее нет… — горестно вздохнул Михаэль.

— Цыц! — оборвал его старший брат Матан и погрозил пальцем.

— А правда, Рон, где твой папа? У тебя его нет? — спросил один из мальчиков.

— Не бывает, чтобы не было папы. Просто он живет в другой деревне. Или в городе, — пояснил Давид, самый взрослый в компании.

Рон на минуту замкнулся в себе. Но набежавшее облачко быстро растаяло, и он выдал друзьям информацию, распиравшую его с утра:

— Мама сказала, что сегодня ночью будет большой метеоритный дождь!

— Что это? — спросил Михаэль.

— Я знаю! Это когда падают звезды, — пояснил Арик.

— А это интересно?

— Очень!

— Послу-у-ушайте, — протянул рыжеволосый Лиран, обожавший заговоры. И мальчишки, как по команде, сбились в кучку и начали шептаться.

План был простой: в полночь всем удрать из дома и собраться в парке, чтобы наслаждаться звездным дождем и загадывать желания.

* * *

Двоих беглецов перехватили на выходе родители. Еще трое проспали. Пятеро собравшихся в парке мальчишек были разочарованы. Через час решили разойтись по домам. За все время упало две звездочки, и третья — под вопросом, потому что ее видел только Дани.

Попрощавшись с остальными, заспанные Рон и Давид свернули на свою улицу.

— Смотри! — вдруг крикнул Давид шепотом и остановился.

Рон взглянул туда, куда указывал рукой товарищ, но ничего не увидел.

— Лестница, которая приставлена к вашему дому. Видишь?

— Нет. Разве ее отсюда видно? Там же деревья.

— Но она светится!

— Ты что? Это фонари!

— Погасла! Неужели ты не видел?

Мальчишки бегом бросились к дому Рона. Лестницу было не различить сквозь деревья сада.

— Тебе показалось!

— Да нет же. Я видел ясно… Слушай, Рон! А можно, я заберусь на вашу лестницу? Только заберусь и сразу слезу.

— Зачем?

— Понимаешь, мне показалось, что, когда она погасла, с ее верхней ступеньки кто-то улетел.

— Я пошел спать. До завтра.

— Но ты не сказал, разрешаешь ли ты мне влезть на вашу лестницу.

— Разрешаю. Только не упади, — Рон спал на ходу и мечтал лишь добраться до постели.

Однако с Давида сонливость как рукой сняло. Он пробрался в темноте мимо деревьев, нащупал лестницу и поставил ногу на нижнюю ступеньку…

* * *

— Ну вот, жди гостей, — проворчал Ошриэли.

— Мальчик ничего не заметит. Он поднимется до последней ступеньки, слезет и пойдет спать, — успокоил его Цариэли.

— И все же не стоило отдыхать на ее лестнице. По-моему, еще ни у одного ангела-хранителя не было такой накладки.

— Но ты хоть снял Небесную Насадку, я надеюсь?

— О, черт! Нет, конечно. Я был уверен, что никому эта лестница до утра не понадобится. Летим скорее.

— Никуда ты уже не полетишь. Почаще черта поминай!

Ошриэли в ужасе пытался расправить крылья, вдруг ставшие как будто посторонними, пришитыми.

— Черт оставит нас в покое часика через полтора. Мальчику этого вполне хватит, чтобы сунуть свой нос, куда его не просят, — в отчаянии простонал он.

— Слушай, а что страшного произойдет?..

— Ты же знаешь, что человек, который хоть раз поднялся по Лестнице, начинает видеть скрытое. И обычно Небесную Насадку находят в зрелом возрасте, и только те, кто ее специально ищет…

— Значит, этот мальчик получит подарок.

— Ага.. Благодаря служебному просчету ангелов-хранителей матери его друга…

— Ничего страшного не произошло, — повторил Цариэли. — Пошли встречать гостя.

И, сложив временно ненужные крылья, они поплелись между звезд, в досаде зашвыривая ногами на землю крутившиеся всюду метеориты.

* * *

Достигнув самого верха лестницы, Давид заметил, что идет настоящий звездный дождь. Ему показалось, что одна звезда пронеслась совсем рядом, и он, чтобы удержать равновесие, машинально ухватился рукой за ступеньку, которой не существовало. И эта ступенька вспыхнула мерцающим звездным блеском. Он, не задумываясь, поднялся еще выше. И зажмурился от ударившего в глаза света, бывшего всюду…

* * *

Лили проверила, прочно ли стоит лестница. Лезть наверх было страшновато, но она привыкла все делать сама. И тут на садовой дорожке показался один из приятелей ее сына.

— Рон уже ушел в школу, — крикнула она.

— Я знаю, — Давид подошел поближе и остановился. — Вы хотите поднять на крышу телескоп?

— Да.

— Я вам помогу.

— А почему ты не в школе?

— У меня болит голова. Вот здесь, — мальчик поднес руку к переносице.

Когда они закончили работу, Лили пригласила Давида выпить чашку чаю с печеньем.

Ее поразил его взгляд. Очень взрослый. И… уверенный, что ли. Но, когда он заговорил, голос его звучал вовсе не уверенно.

— Лили, я ночью был у вас в саду. И залезал на лестницу.

— Я знаю. Рон мне рассказал о вашем ночном мероприятии. И сказал, что один мальчик захотел подняться по лестнице.

— Да. Это был я. Вам интересно узнать, зачем я это сделал?

— Я думаю, что тебе это было очень нужно.

— Вы ни о чем не хотите меня спросить?

— Ты достиг цели?

— Да.

— И увидел то, что хотел?

— Да.

— Вот и хорошо.

— Но у меня есть новости для вас! Или… Вы все знаете?

— Нет, Давид. Не знаю. Может быть, потому, что боюсь взбираться на лестницы.

Они помолчали.

— Так вы хотите узнать мои новости? — повторил Давид.

— Я же сказала, что боюсь… Но… пожалуй, хочу! — женщина подняла испуганный и решительный взгляд на мальчика, сидевшего напротив нее.

— У вас будет муж… скоро! — выпалил Давид. Он не привык говорить на подобные темы и произносить такие слова. — И еще двое детей. Сын и дочка.

Сказав это, мальчик в смущении встал и пробормотал: «До свидания!».

Лили проводила своего гостя до конца садовой дорожки. Уже отойдя от нее на несколько шагов, он обернулся и увидел, что в глазах у нее стоят слезы.

— Рон будет очень любить его! — крикнул он ей и вприпрыжку побежал по улице.

Дорога в Иерусалим

Когда я выключил будильник и заглянул в сонные глаза жены, мне удалось уловить в них все оттенки постепенного пробуждения — вспоминания — изумления. Она сразу села на постели и тихо назвала меня по имени. И ничего не добавила. Я улыбнулся ей и попросил сегодня, в порядке исключения, принести мне кофе в постель. Она молча встала и оделась, не глядя на меня. Обычно она ведет себя так в те утра, когда я ухожу на военные сборы, «милуим», поскольку терпеть не может проявлять свои чувства при прощаниях. Но сейчас она, кажется, просто боялась встретиться со мной взглядом. Мне захотелось чем-то подчеркнуть для нее, что на этот раз мы ведь не прощаемся, и мне не грозит опасность… Я чуть было не спросил: «Хочешь поехать со мной?» — но вовремя остановился и сказал только: «Приедешь на автобусе?» — «А автобусы сегодня будут ходить?» — спросила она и наконец-то посмотрела на меня. И тут же приложила ладонь к губам. Я удержал ее взгляд, ответил: «Конечно!», и напомнил о кофе.

Это наше утро действительно было похоже на «предмилуимное». Она как-то робко заметила, что лучше мне надеть не джинсы, а брюки, критически осмотрела мою кипу, унесла ее в ванную, быстренько выстирала и высушила утюгом.

Она вышла на крыльцо проводить меня. На улицах деревни не было ни одного человека. Я заметил это и тут только подумал, как должны среагировать на зрелище соседи. Я вообще еще с вечера ловил себя на том, что бытовые детали происходящего совершенно не занимают моих мыслей. Я не боюсь. Я не ощущаю излишнего груза ответственности. Я не потрясен. С того момента, как Илюха, мой бывший одноклассник, вдруг заявился вчера вечером без всякого предупреждения, на своем стареньком «Рено», в нашу глушь, и еще с порога на радостные приветствия серьезно ответил: «Я по делу!», я испытывал лишь восторг и покой. Весь вечер мы просидели втроем, сначала, по старинной привычке, на кухне, потом на ковре перед телевизором, и жена, с того момента, как поверила, все время прикладывала ладонь к губам, — привычка, вызванная, видимо, потребностью сдерживать свои эмоции, уходящей корнями в советское детство.

Она стояла на крыльце, и я поцеловал сначала ее руку, а потом губы. Она шепнула: «Я приеду… Где мы встретимся?» — «Я тебя найду!» — ответил я.

Все было готово, и уже через минуту я смог тронуться в путь. Подъезжая к воротам, я оглянулся и заметил раввина нашей деревни, выходящего из своего дома. Он замер, увидев меня. Я приветственно махнул рукой, и он, через какой-то промежуток времени, медленно поднял обе руки, потряс ими над головой и уронил их.

Я ехал через арабскую деревню, и дети, шедшие по кромке шоссе по направлению к школе, провожали меня потрясенными взглядами. Земля разогревалась, и камни вокруг начинали светиться. Те из них, что составляли стены домов, как бы являлись продолжением рельефа. Так было всегда, но сегодня они так радовались своей земной, земляной сути, что это, кажется, заметили жители домов, высыпавшие все, как один на улицу. В их глазах был вопрос. Уже выезжая из деревни, я заметил во взгляде одного старика, стоявшего у табачной лавки, ответ. Он все знал, и я лишь кивнул ему в знак подтверждения. Когда я отъехал еще на километр, до меня донесся усиленный репродуктором крик деревни. Я различил в нем потрясенное приветствие, и не удивился.

Дальше были горы, и камни, и овцы. Пастухи застывали на месте, а животные пробовали бежать вслед и, сделав несколько шагов, останавливались с тоской в покорных глазах. Меня обогнала машина с синим «арабским» номером и, неуверенно притормозив, остановилась было, но, когда я приблизился, вдруг рванулась вперед с огромной скоростью. Следующей появилась старая «Вольво», полная пассажиров в куфиях. Они тоже обогнали меня и остановились. Проезжая мимо, я махнул им рукой. Потрясенное молчание взорвалось криками мне вслед.

Первую «еврейскую» машину я встретил уже в городе, который, как и все арабские предместья Иерусалима, был полон зловещих переулков и заборов, обычно вызывающих пристальное и напряженное внимание еврейских поселенцев — пассажиров всевозможных «Пежо» и «Субар» с желтыми номерами. На этот раз такая «Субару» вмещала троих мужчин в кипах и двух женщин, спешивших в город на работу. Они обогнали меня и скрылись за поворотом, и я не успел даже разглядеть их лиц. Только через пять минут я заметил их автомобиль у обочины рядом с арабским сувенирным магазинчиком. «Ага, остановились!», — подумал я, впервые со вчерашнего дня поймав себя на обычной эмоции — злорадстве. Мельком я подумал — интересно, а как у меня теперь с чувством юмора?

Они встретили меня взглядами расширенных глаз. Меня уже давно сопровождала толпа, внутри которой они, вообще-то, должны были бы чувствовать себя очень неуютно. Водитель, неуверенно улыбаясь, откашлялся и крикнул мне: «Послушай, может быть, нам уже не надо никуда торопиться?» Я ответил: «Нет, не надо», спокойно и серьезно, и одна из женщин поправила берет и сказала: «Ой!» Я узнал двоих из них — мы иногда встречались в автобусе, их деревня находилась недалеко от нашей. Один из мужчин, опомнившись, произнес соответствующее случаю благословение, и они хором сказали: «Амен!». После этого водитель тихо предложил: «Выходим?», и они вышли из машины и присоединились к толпе. Я вспомнил что-то про львов и ягнят, и тут заметил вокруг еще несколько голов в кипах.

Горы пели, и дальние холмы таяли, чтобы собраться складками ближе к Иерусалиму. Навстречу сквозь толпу пыталась пробраться еще одна «Субару» с желтым номером, водитель которой, так же как и сидящая рядом с ним женщина, были, очевидно, в полном недоумении. Оно не исчезло, когда они увидели меня, но мальчик и девочка, находящиеся на заднем сидении, вдруг захлопали в ладоши и завопили, просто назвав вещи своими именами, и женщина, оглянувшись, сначала сконфуженно и испуганно крикнула им: «Тихо!», но ее муж уже остановил машину и выходил из нее, и она безропотно дала ему выпустить детей.

Когда мы вступили на улицы Иерусалима, город нас ждал, поскольку к этому времени уже весь мир сжимался и сокращался в одном ритме, заданном цокотом копыт. Холмы текли волнами, собираясь к центру, и смешанная, разноцветная толпа шла тихо и серьезно, и звуки шагов разнообразились больше простыми возгласами, чем словами.

Долина Геенома превратилась в пропасть. Я отметил это мельком и тут же подумал о том, как же мой ослик взберется на гору, вобравшую в себя холмы всей земли? Стук его копыт заполнял весь мир, его белая шерсть ласкала мои ладони. Я поглаживал его, и мы были уже у цели.

Море людей, раскинувшееся от шоссе внизу до самого горизонта, плескалось тихо и торжественно. Я спустился на землю и оглянулся, ища, куда бы привязать своего нового приятеля с белоснежной шерстью. Когда я справился с этим, сияние вокруг стало настолько нестерпимым, что я был вынужден зажмуриться. Я стоял спиной к толпе и лицом к Золотым воротам, когда понял, что они уже открыты — по вспыхнувшему над стеной, ясно различимому сквозь закрытые веки, наивысшему и ярчайшему блеску, и по единому потрясенному крику людей.

И тогда я открыл глаза.

Встреча на перекрестке

1.

Автобус резко затормозил на повороте, и от толчка я проснулась. За окном был привычный пейзаж – потрясающие Иудейские горы, арабские дома вдоль дороги. Один из холмов имел срезанную вершину — когда-то там стоял царский дворец. Стадо овец было родным этому пейзажу. Как, впрочем, и эти двое людей в белых одеждах и с посохами, остановившихся, чтобы пропустить автобус… Что?!!! Сон мновенно слетел с меня. Автобус уже повернул и набрал скорость, приближаясь к моему поселению, а я вскочила с места, пытаясь разглядеть в заднем окне две странные фигуры.

Там никого не было. Но я была абсолютно уверена, что минуту назад мои глаза меня не обманули. Я видела этих людей слишком четко для того, чтобы отнести их к исчезнувшему сну. Да и снились мне совсем другие места, в которых им места не было. Нет, эти путники принадлежали этому месту, этому перекрестку двух дорог меж Иудейских гор, этому подножию горы с плоской вершиной. Конечно, они до сих пор находятся там, но я смогла их увидеть только в тот краткий момент, когда еще не полностью вернулась ото сна к яви. Потом – реальность их заслонила…

2.

— Вот, опять, видишь? – сказал Иегошуа и схватил Амоса за руку.

Тот остановился и прищурился. Он-то прекрасно видел, лучше всех в деревне. Он великолепно различал эти шумные дымные колесницы, проносившиеся время от времени по дорогам в окрестных горах. Мало того, иногда он видел даже нечто странное на вершине вон той горы – временами ему казалось, что там высятся башни и стены, а временами – что их там нет, но и вершина какая-то странная — плоская. Как будто стены разрушило время, а вершина так и осталась голой. Когда он при помощи некоего усилия в мозгу сосредотачивал внимание на этой плоской вершине, его зрению становились доступны и странные шумные колесницы.

Он, конечно, подозревал, что с его зрением и чувствами играет время. И вот, оказывается, он не один такой – Иегошуа тоже их видит. Впрочем, подобные видения посещали его только в окрестностях родной деревни – видимо, тут было особенно сгущено Божественное Присутствие. Однажды он увидел виноградник на пустом склоне, который исчез, как только он сфокусировал зрение. Тогда он сел и написал неожиданное и ни из чего сказанного ранее не вытекающее окончание к своей Книге, которую составлял уже давно и в которой записывал свои видения. Он написал про виноградники и сады – те, которые посадят здесь в будущем эти странные люди, путешествующие в гремящих колесницах. Людей он тоже иногда видел – если удавалось особенно хорошо сосредоточиться. Они мало отличались от жителей его собственной деревни, если не считать одежды и тех самых колесниц. Но в последнее время он понял, что у них есть проблемы…

3.

Весь день я перебирала в памяти это странное видение. Конечно же, это остаток моего сна, пыталась я убедить себя.

Но тем не менее, они возвращались и стояли перед глазами. Я видела их слишком четко. На головах их были белые бурнусы с обручами, и свободные одежды тоже были белыми. Они были бородаты, а лицом походили на многих мужчин из нашего поселения. Разве что, возможно, их лица были более породистыми, как бы выточенными ветром пустыни. Они опирались на посохи.

Их существование становилось для меня настолько неопровержимым, что вскоре мне стало естественнее смириться с тем, что они присутствовали там на самом деле, чем считать, что они были видениями. Да, моему сознанию, внезапно пробудившемуся ото сна среди волшебной энергетики Иудейских гор, удалось ухватить сцену из далекого прошлого. В конце концов, почему бы и нет? Они же на самом деле стояли на этом перекрестке тысячелетия назад…

И тут вдруг до меня дошло еще кое-что. Они же остановились, пропуская автобус! Они нас тоже видели!

4.

Ави знал, что «махсомы» обычно бывают за поворотом. Но он очень надеялся, что на этот раз пронесет. Страшно хотелось домой, поцеловать детей, ужинать, смотреть «Мабат» и спать.

…На этот раз не пронесло. Он едва успел затормозить перед баррикадой на дороге, и в тот же момент со всех сторон полетели камни. Конечно, у него был «мигун», то есть на окнах имелась защитная пленка. Но ветровое стекло было уязвимо, а они кидали именно в него, целясь в лицо.

Он увидел камень, летящий так, что увернуться от него не было никакой возможности. Он просто не успевал. Может быть, стекло хотя бы притормозит его, и я успею пригнуться, подумал он. Подумать успел, а пригнуться – нет. Послышался звон осколков, и камень, на излете, упал ему на колени. Его обостренные чувства помогли сообразить, что тут что-то не то: если этот камень летел с такой силой, что разбил особо прочное ветровое стекло, он не должен был дальше изменить траекторию. Он должен был его убить, или сильно ранить. Конечно, он не успел мысленно изложить себе эти соображения, но чувства подсказали однозначно: камень был каким-то образом остановлен. И он даже знал, кто его остановил. Тот, кому принадлежала эта странная тень, промелькнувшая в темноте перед машиной…

И тут он увидел удирающих камнеметателей. Они бежали, будто увидели призраков… Впрочем, он тоже их увидел. Удивляться, откуда они здесь взялись – ведь он не слышал никакой подъехавшей машины – было некогда. Потому что рядом на дороге лежал раненный человек, и над ним склонился еще один. Он успел только отметить, что выглядели они странно, и ринулся на помощь, вынимая из кармана рацию, чтобы вызвать армию и амбуланс.

Он не добежал двух шагов. Они исчезли, когда он был совсем рядом. Он остановился как вкопанный, потом медленно подошел и сел на то место, где только что лежал спасший его человек.

Когда подъехал джип, он только поднял голову, но не двинулся с места. Солдаты попытались подручными средствами – шутками и похлопыванием по плечу – вывести его из шока. Он покорно встал, подошел к своей машине и включил зажигание. Через пять минут он был дома.

5.

На следующее утро Ави, одолживший машину у жены, подобрал меня на тремпиаде. Я не удивилась, а обрадовалась, когда он вдруг затормозил на том самом перекрестке.

— Ты тоже их видел, да? – спросила я.

И тогда он рассказал мне о своем чудесном спасении.

Мы вместе вышли из машины. Мы бродили там минут десять, пока не поняли, что найти то, что мы ищем, невозможно. Когда мы почти потеряли надежду, они пришли сами.

Мы увидели их, сидящих на ближайшем камне. У одного из них была перебинтована голова, и выглядел он плохо. Ави, увидав их, застыл на месте и, суетливо заметавшись, закричал:

— Подождите! Я сейчас!

Он кинулся к машине и вытащил оттуда какой-то пакет. Медленно подойдя к ним и остановившись в пяти шагах, он осторожно кинул им этот пакет. И сказал:

— Там мазь, слышите, ребята, там все, чтобы обработать рану. Вы сможете сами?

Товарищ раненого кивнул и потянулся к пакету. Его рука прошла насквозь и ухватила сухую траву. Ави застонал.

Мы стояли в полной растерянности.

— Не волнуйся. Я его вылечу, — вдруг сказал человек, сидевший рядом с раненым на камне.

— Как вас зовут? – спросил Ави.

— Я Амос, а он Иегошуа.

— Амос? Ты Амос? Это ты написал Книгу?

— Да, я.

У меня перед глазами поплыла дымка, и через секунду я поняла, что дело не в моем зрении, а в том, что, видимо, сеанс окончен. Они исчезали, и сквозь их фигуры уже были видны окрестные холмы.

— Напиши в своей книге, что мы вернулись, и отстроили опустевшие города, и поселились в них! Если ты напишешь так, я пойму, что Иегошуа выздоровел! Слышишь? – закричал Ави. Призрачная исчезающая фигура еще успела махнуть нам рукой.

6.

Мы уже подъезжали к Иерусалиму, когда я, окончательно сломав себе голову неподдающейся решению задачей, произнесла:

— Ави, но ты же знаешь книгу пророка Амоса наизусть…

— Конечно. Он написал так, как я его просил – это знак, что его друг выздоровел.

— Нет. Это значит, что ты попросил его написать так, как уже было написано.

Ави затормозил на автобусной остановке, мне надо было выходить. Мы с ним посмотрели друг на друга.

— Нет… – протянул Ави.

— Послушай, — сказала я, изо всех сил желая утешить его, — ты прав. Все в порядке. Иегошуа выздоровел. Потому что Амос так написал. Потому что мы вернулись и отстроили города.

В ответ на этот мой абсолютно невнятный лепет Ави вдруг просиял и сказал:

— Да! Потому что мы вернулись!

Сборник «Маленький автобус»

В 1985 году, когда я приехала в Израиль, я узнала, что министерство абсорбции оплачивает репатриантам издание их первой книги. Не всем, конечно, а только талантливым. Считая себя таковой, я подала заявку на эти деньги, приложив рукопись книжки своих московских стихов. Министерство талантливой меня не сочло и в оплате издания отказало. Так этих стихов никто и не увидел.

Зато появились новые, уже израильские. Я собрала их в сборник, который тоже не опубликован. В него вошло все, что я сочла приемлемым из написанного до 2003 года (кроме иерусалимского цикла, который собран тут целиком, включая то, что написано позже). Что это за сакральная дата — 2003 год? А это дата, когда я завела Живой Журнал, в котором в дальнейшем сохранялось все новое по мере появления. Поэтому в этом блоге, который включил в себя мой ЖЖ, стихотворения, написанные позже, появляются отдельно. Все вместе можно собрать, если нажать в меню на рубрику «стихи».

 

ВЕСЕННИЙ ХОЛМ

«Когда возвращал Бог пленников Сиона, были мы точно грезящие во сне.»
Техилим 126:1

«И поверну Я тебя, и пробужу тебя, и подниму тебя с окраин севера, и приведу тебя на горы Израиля.»
Иехезкель 39:2

На струях луч расправил гриву,
и мы остались не у дел.
А дождь гулял по Тель-Авиву
и заходил, куда хотел.

И эта чудная помеха,
нарушив планы неспроста,
заполонила речи смехом
и чистой радостью — уста.

И вот, не рассчитав усилий,
мы оторвались от земли.
Мы, словно, грезящие, были,
когда до моря мы дошли.

И некий очевидец чуда,
забредший в солнечную мель,
спросив: «Ребята, вы откуда?» —
услышал: «С северных земель!»

И на блистающем иврите
струился говор и не тих,
и все твердили: посмотрите,
что сделал Он для тех двоих!

1985

ЭКСКУРСИЯ

Уже огней не замечаем,
слегка туман и сон слегка.
Озерный город нескончаем,
заговоренный на века.

Он весел, вспыхнувший повсюду,
как бы спустившийся с небес, —
слегка мечта, слегка причуда,
слегка — мерцание завес.

Какое счастье для скитальца —
заплакать, родину обняв,
и гладить маленькие пальцы
неугасимого огня.

1985

ДОРОЖНАЯ МОЛИТВА

Огради наш маленький автобус
От гремучей смеси и камней.
Под его колесами не глобус,
а уже пристанище теней.

Он бредет по ночи небывалой,
раздвигая звезды не спеша,
и пещер звериные оскалы
различает в сумерках душа,

и трепещет, вглядываясь, чтобы
всадника заметить на тропе…
Сохрани наш маленький автобус,
чтобы тот приблизиться успел!

1988

ТРИ ГОРОДА

Когда Творец, еще народу неизвестный,
чертил и взвешивал свой план со всех сторон,
Он сотворил три города небесных,
три звездных сна: Йерушалаим, Шхем, Хеврон.

Дорога праотцев лежала звездным краем,
и иногда она касалася Небес,
где три ночлега: Шхем, Хеврон, Йерушалаим
имели отношенье к их судьбе.

Там камни с пулями не затевают прений,
и не испытывают страх ни перед кем,
чуть отодвинуты в четвертом измеренье,
скопленья звезд Хеврон, Йерушалаим, Шхем.

1989

ИЕРУСАЛИМ-МОСКВА

Вернуться для того, чтобы ни строчки
не привезти из прошлого домой,
и чтобы я, рожденная в сорочке,
почувствовала вдруг себя немой.

Вернуться для того, чтобы вернуться
из возвращенья, из простудной мглы.
Москва, рисунок на разбитом блюдце,
осколки детства. И — замах метлы…

1990

ВЕСТЬ

Экипаж, проследовавший в полночь
по луною залитым лугам,
был из звезд. Но ты пока не помнишь,
на какой горе лежат снега.

Он проплыл над безднами, роняя
золотую звездную капель,
он сиял… Но ты пока не знаешь,
из какой страны придет апрель.

Он вернется, доверху нагружен
золотою россыпью чудес:
роем сказок, ворохом игрушек
и благословением Небес.

Мы вдвоем, но тянется разлука,
и закон хронометра суров.
Длинноногой птицей убаюкан
самый долгожданный из даров.

1991

ИЕРУСАЛИМСКИЙ ЦИКЛ

1.

Нам это утро незнакомо.
Оно догнало нас в аду,
когда в долине Геенома
вскочило в кузов на ходу.

С утра старинная утрата
вела свой путь среди долин,
долиною Иосафата —
взглянуть на свой Иерусалим.

Как будто бы чело — корона,
ласкали горло имена,
и над долиною Кедрона
рванулась память из окна,

и знали мы, что безразлично,
какое утро на дворе,
когда стояли на Масличной,
не знавшей времени, горе.

2.

Звезд и окон разговоры
по расщелинам текут.
За ближайшим светофором,
через несколько секунд

мы минуем это место, —
звездный сумрак, млечный дым, —
где становится небесным
золотой Иерусалим.

Все заботы, все обиды,
вся весна и радость вся,
как сады Семирамиды,
там над бездною висят,

в небесах рога барана —
месяц месяца Нисана,
месяц месяца Овна,
тонкорогая Луна.

3.

Этот град на горах, увеличенный вдвое,
как коралловый остров в сияньи зари.
Средьнебесное море и море Живое
с двух сторон окружают сверкающий риф.

Средьнебесное плещет пловцам на потребу,
разносящим на крыльях добра торжество,
а Живое лежит выше уровня неба,
и насыщены сахаром воды его.

Где блуждали пророки и Слово искали,
где спускались Посланцы, Реченье неся,
там струится сияние из Зазеркалья,
и на тонких балконах пространства висят.

И Посланница Духа соседствует с нами,
запирая ворота при помощи букв,
и изводит молчанием нас временами,
и, не трогая звезды, диктует судьбу.

4.

Когда в Иерусалиме холодает,
Вселенную снедает немота,
и вековечный иней оседает
на звездных неоконченных холстах.

Неясных дней нанизывая звенья,
на отклик отзываясь невпопад,
несется по инерции Творенье,
когда в Иерусалиме листопад.

Но жители выносят свечи к окнам,
их будет больше, больше с каждым днем,
и световые хрупкие волокна
войдут в контакт с Божественным Огнем.

Зимой в Иерусалиме много света,
сияющее всюду волшебство,
и, радостью омыто и согрето,
питается Творенье от него.

5.

Туман — как холст. И мы пока не знаем,
что мы хотим на нем изобразить.
Но вот уже сквозной Йерушалаим,
как сон, овеществляется вблизи.

Мой белый город створы растворяет
и окна раскрывает, ослеплен,
и, как дитя, за мною повторяет
всю россыпь золотых своих имен,

когда над белизною негасимой,
неотделим от стен, неопалим,
встает незримый Страж Йерусалима,
окутывая облаком Своим.

6.

Настает тишина. Начинается драма.
Над холмами возносится занавес ввысь.
Мелхиседек выходит встречать Авраама.
Мирозданье не дышит. Миры напряглись.

И пока небеса неподвижны и немы,
обнадежена жизнь и запугана смерть,
повелитель и царь золотого Шалема
осторожным касанием пробует твердь.

А его собеседник сиянием ранен,
он глядит в темноту, будто в зрительный зал,
балансируя на исчезающей грани
и от тысяч огней защищая глаза.

И на миг замирают они у порога,
завершая обряд передачи даров,
под всевидящем оком Единого Бога
наконец, замыкая цепочку миров.

Патриарх провожает царя за кулисы,
и, пока небеса не замкнет суховей,
в золотом вневременье небесной столицы
различит он беду и вражду сыновей,

и в уже исчезающем зеве портала
он увидит на камне и на мостовых
обгоревшую плоть и каркас из металла
и безумие тех, кто остался в живых.

Он рванется туда — но ни следа, ни знака,
ни намека, что мир утопает в слезах, —
и придет сюда вновь, не один, а с Ицхаком,
чтобы стать, как они, но вернуться назад…

7.

На камни разбирают Бытие,
в колеса Вечности вставляют спицы тлена…
Любимое сокровище Твое
решило стать одним из камешков Вселенной.

Во тьме чужие факелы горят,
в развалинах кромешных рыщут волки,
и челядь, сроду не видавшая Царя,
Его жилище разбирает на осколки.

Но мы подходим с четырех сторон,
и нам не занимать святого гнева.
Мы ждем, когда воссядешь Ты на трон
и десять пальцев нам протянешь с Неба.

И сбросят камни нищенский наряд,
огнем Земли, водой Небес облиты,
и мы войдем в Твои двенадцать врат,
и ступим на сверкающие плиты.

1985-2004

ТЕКОА

1.

Мой сон о вас опять скользнуть сумеет
из тьмы во тьму, и не открыть лица.
На улице царицы Саломеи
я назначаю встречу в три часа.

Вы приходите! Что же тут такого —
во сне без визы покидать Москву!
И через час мы у ворот Текоа,
а вот и дом, в котором я живу.

Скрываются в ущельях чародеи,
и ворожат, и нагоняют страх…
Ребята! Это ветры Иудеи
свирепствуют в родных своих горах!

Мы здесь, и мы доныне не проснулись,
и этой сказкой взяты в вечный плен,
мы здесь, и вот уж год как мы вернулись,
и тьма веков, как перешли Ярден.

Его волна качала нас в полете,
когда огни раскинул под крылом
на сказочном небесном повороте
наш милый бестолковый отчий дом.

Мы здесь, и мы ответственны отныне
за свой и ваш потомственный надел —
кусочки неба посреди пустыни,
сушь бытия в несбывшейся воде…

Мы эту землю вам вручим сохранной,
чтоб через тьму веков вам вновь начать
то, что всегда не поздно и не рано —
пить молоко и мед — и воевать.

2.

Черный ослик по полю ходит.
Он Машиаху не подходит,
оттого-то его работа
монотонна и нелегка,
Но вокруг в голубой пиале,
опрокинутой здесь Вначале,
облака обгоняют камни
и стада овец — облака.

Ветры, ангелы и олени
иногда заходят в селенье,
где сейчас не время для лени,
и хозяек руки быстры,
но вот-вот прервется работа,
заскрипят неслышно ворота,
потому что уже Суббота
опускается к нам с горы.

Но вот-вот прервется тревога,
и в кольцо свернется дорога,
и в одежде белой и строгой
мы сойдемся в светлом луче,
и останется в нем немного —
лишь деревня и синагога,
и стоит у ее порога
наша Гостья в звездном плаще.

…Если вам, в унынье душевном,
станут тесны завязки маски,
то в моем потомственном доме
каждый камень вам будет рад.
Я живу на горе волшебной
и пишу волшебные сказки —
про песок, затопивший город,
про рыдающий взвод солдат,

про совсем, уж вроде, нелепость —
горстку женщин, занявших крепость,
и веками снов отделенных
от отставших своих мужчин,
как сквозь каменные ограды
к ним летели ввысь серенады,
и казалось, зренья не надо
в неземной субботней ночи…

…И когда на моей террасе,
позабыв о веке и часе,
обо всем, что учили в классе,
мы усядемся за столом,
под смоквой, стареющей возле,
остановится белый ослик,
и седок кивнем нам, и после,
улыбнувшись, крикнет: «Шалом!»

3.

Расщелины полны войны и любви,
рассеянных в звездных мирах,
и город, в котором родился Давид,
сияет на ближних горах.

Седой скотовод из затерянных мест
нас встретил, когда мы пришли.
Он видел судьбы указующий перст,
направленный в бездны земли.

В скрещении горных и звездных дорог
подвешены к небу Весы, —
в деревне, в которой родился пророк
и скоро родится мой сын.

…Мы знаем колодцы по их именам,
над нами не властна судьба,
движение звезд подчиняется нам,
и глохнет планет ворожба.

Когда наши горы окутает мрак
и вспыхнут чужие огни,
мы выйдем дорогой живущих в шатрах,
как в самые первые дни.

А утром в овчарне шаги прозвучат,
и дрогнут Весы в высоте,
задетые метким касаньем мяча
взрослеющих раньше детей.

4.

Еще не все потеряны надежды,
еще наш день не пуст и не пропащ,
пока мы носим легкие одежды
беспечной фирмы под названьем «Плащ»,

пока стада овец, стволы растений
не знают о наставших временах.
Все хорошо, пока живем на сцене
спектакля о сбывающихся снах.

5.

Стучится дождь в мои двойные рамы,
огни Моава ветер погасил,
земли обетованной полдунама
с небе упали и лежат без сил…

6. Ночное дежурство

Нерастворимая отрава
взошла из соли, ночь взошла,
звезда, летящая направо,
смахнула пепел со стола.
Когда звезда смахнула пепел,
зажег Моав свои огни,
сплетенья моавитских петель
оборонительной брони.
Но Время сонник уронило,
и по нему его нашли,
когда престольное светило
взошло из соли, сны взошли.

…Мы спим. Пусты корзины лавы.
Включен в розетку муэдзин.
Мы спим в разведке. Мы не правы.
Звезда, летящая направо,
зажжет лозу своих корзин.

Зола и пепел… Но навеки
рассвет зажжен, и день готов:
в долинах — рай, в неделях — вехи,
и снова высыпан Бейт-Лехем
в пологий прогиб двух холмов.

7.

Столетья просятся на постой,
и некуда нам спешить.
Земля не может лежать пустой:
здесь должен кто-нибудь жить.

Ведь Духу нужно мгновенье сна:
он вынесет легкий гнет
в камнях, в оливах, в стадах и в нас
и сразу дальше скользнет.

И песней розовых ступеней,
дающей на все ответ,
течет меж сумерек из камней
накопленный за день свет.

8. Астрология

Вам не уйти
от звездной беды —
вам не забыть меня.

Знакам Земли
и знакам Воды
нужен заряд Огня.

В небе горят
прорехи от стрел,
стадом пастух ведом.

Белый венок
на дальней горе
тихий венчает дом.

Там на Весах
ночью и днем
грузом лежит уют,

там в небесах
Воздух с Огнем
звездный нашли приют.

9.

Мы эти горы не покинем.
Здесь в незапамятном году
произрастала роща пиний,
на нашу славу и беду.

Мы опускаем взоры кротко,
хоть и торопимся узреть
принцессу с дивною походкой
и царский замок на горе.

Но дело близится к развязке,
вот встал глашатай, сгинул шут.
…Не выпускай меня из сказки,
пусть даже очень попрошу!

1986-1991

ЗИМА 1991-ГО

В этой части пространства небосвод неподкупен,
эти звездные сети не прорвать второпях.
Над Святою Землей простирается купол,
потому этой ночью здесь не плачут, а спят.

И когда нас разбудит ночная тревога,
наше небо прогнется под ударом беды,
то появится ангел у любого порога,
и широкие крылья накроют сады.

И о прерванном сне здесь никто не заплачет,
потому что душою подводится счет,
потому что уже целиком он оплачен,
потому что нас Бог спасет.

февраль 1991

ЗОВ ПРОШЛОГО

Какая горькая отрада,
какая сладкая печаль —
нерастворимый отблеск сада,
неразличимый отзвук ада, —
непросыхающий февраль.

Но это все — лишь колыханье,
исчезновение кругов.
Рыдает прошлое стихами,
и перехвачено дыханье
знакомым шелестом шагов.

Подруг-соперниц судьбы злые,
как назидание, стоят
и стерегут года былые.
И натыкаюсь на углы я,
пытаясь вновь пробиться в явь.

зима 1998

ПРОЗРАЧНЫЙ МИР

Смотри, смотри, какая прелесть,
какая тонкость в деревах!
Они стоят, во мглу нацелясь,
Закованы в твоих словах.

Смотри, смотри, листва сквозь капли
становится совсем иной.
Кусты озябли и ослабли
и нас обходят стороной.

И, зачарованы иною,
невыразимою тоской,
они обходят стороною
и нас, и солнце, и покой.

Они совсем уже иные
и неподвластны суете,
у них приметы неземные,
и небеса у них не те.

Они бредут по бездорожью,
от них унынием несет,
твоя им внятна осторожность,
твоя боязнь разрушить все.

Ну, если так, давай отступим,
давай оставим на местах
озноб воды, толченной в ступе,
запечатленной на листах.

Уже дрожит в руках синица,
клин — в небеса, и время — вспять.
Пора, пора остепениться,
чтоб не попасть сюда опять…

осень 1999 — 26 ноября 2000

ЕДИНОРОГ

Когда большая тьма встает над горами,
когда стихают ветры в плену у тьмы,
Единорог стоит над четырьмя ветрами
и стережет от бездны мои холмы.

Владея тьмой и адом и сном владея,
он охраняет горы от наших снов,
и наши сны, касаясь гор Иудеи,
не снятся им, не трогая их основ.

Когда же вдруг нежданно рассвет нагрянет,
его на страже встретив и наяву,
Единорог, заржав на колдовской поляне,
поскачет вдаль — и ляжет ему дорога в Москву.

весна 1999

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Это было проверено множество раз
и сбывалось — имейте в виду!
Не бросайте на ветер пророческих фраз, —
Это вовсе не ветер, а Дух.

Он случайное слово с собой унесет,
испытает на прочность и вкус,
и тогда-то уже вас ничто не спасет
от пророчества собственных уст.

28 ноября 2000

ТРИПТИХ О ВОЙНЕ

1.

Здесь на основах Вечности и Чуда
построены законы Бытия.
Идут колодцы вглубь земли, и всюду,
Небес касаясь, лестницы стоят.

Прохожих и солдат не беспокоит
угроза слиться с Вечностью седой:
их носит Ангел на крыле, и поит
небесной манной и живой водой.

Но если он лишь на одно мгновенье
их оставляет на земле одних, —
они уходят в Небо по ступеням,
повсюду приготовленным для них.

И можно ездить в школу, и сражаться,
и жить в квартале радости — Гило, —
всего лишь только нужно удержаться,
всего лишь удержаться за крыло.

2.

Плохой коннект и ангела рассердит.
Алло, Провайдер! Ну же, мы в беде!
Ну, почему не отвечает сервер
Всевышнего уже который день!

Перевести бы дух, остановиться, —
но кто же отдыхает под огнем?
Хоть проще головой об стену биться,
но мы опять на «подключенье» жмем.

Прорваться в Сеть! Прорвать безмолвья сети!
Ведь секретарь с никнеймом Габриэль,
конечно же, давно уже ответил
на полный страха, горестный и-мейл.

Наверно, там и утешенья вдосталь,
и силы, и намеренья спасти…
Для нас никем не ограничен доступ!
Зачем, зачем мы вышли из Сети?

3.

Когда настанет Мир — то нам с экрана
поведают об этом в новостях.
И голос дикторши, наверно, дрогнет странно,
но ей ее волнение простят.

Наверно, будут пробки на дорогах,
и станут все гудеть наперебой.
Не знаю, как, — но все солдаты смогут
добраться на обед к себе домой.

И, безмятежные отныне и навеки,
помчатся дети вдаль, долой от всех тревог.
Не знаю, как, — но победят в забеге
те, в том автобусе лишившиеся ног.

Поскольку будет Мир неискаженным,
и хлынет, как бурлящая река, —
осиротевшие родители и жены
обнимут всех ушедших — я не знаю, как.

Нам, не привыкшим к счастью, будет трудно, —
и вскоре встанет Ангел меж людьми,
и вспыхнет Свет, и звук раздастся трубный…
Но это все, когда настанет Мир.

ноябрь 2000

ВНУТРИ ВОЙНЫ

Так давно, так привычно мы дышим войною,
что ушло обонянье, и нарушено зренье.
Окружают наш дом крепостною стеною,
только мы-то в воздушном живем измеренье.

Потому-то из нор одичавших кротовых
Прямо в воздух палят ослепленные твари,
и густеет кошмар, и дымятся остовы, —
только мы-то принюхались к запаху гари.

Сонным маревом дышит кровавое лето,
и доносится вой с берегов вавилонских…
Но выходят на улицы Воины Света,
и знаменами машут с мостов аялонских,

и поют, и сцепляются крыльев локтями,
окружая наш остров небесной стеною, —
только мы их не видим, и рук к ним не тянем,
потому что давно уже дышим войною.

2002

ВИДЕНИЕ

Между этим мгновеньем и мгновеньем минувшим
пролетели часы, а быть может, и дни.
И ищи теперь град, в полынье утонувший…
Там остались слова — но зачем мне они?

Там остался пейзаж — но мазки его стерты,
там остались движенья, и жесты, и смех,
там струились стихи, там звучали аккорды…
Но безумная ясность не терпит помех.

И бросается в ночь этот день сумасшедший,
и на шею ему не накинешь лассо.
Между этим мгновеньем и мгновеньем ушедшим
сто небес объезжает судьбы колесо.

июль 2002

ЗАКАТ

Даже если этот диск имеет пятна,
он затягивает вглубь сияньем стен.
Что нас ждет в конце туннеля? Непонятно,
потому и ни словечка в простоте.

Здесь над морем он горит и не сгорает,
принимая длинный перечень личин.
Этот шар на небесах — ступенька к раю,
даром что он слишком просто различим

через дыры в несгораемом заборе,
через десять призм и мириады луп.
Если жизнь твоя протянута вдоль моря,
остается только — в небо, или — вглубь.

июль 2002

ГОРОД МО (МОСКВА-МОДИИН)

Гаснут лучи между домов,
и купола горят.
Тает закат в городе Мо
столько веков подряд.

А по ночам с черных небес
звезды летят, как пух,
их перезвон и благовест
неразличим на слух.

В городе Мо климат суров,
стены его красны,
валит с небес белый покров
и устилает сны.

Но наконец — прочь от зари —
ночь уползет домой,
и воспарит, слышим и зрим,
солнечный город Мо.

В городе Мо окна блестят,
камни его белы,
и высоко в небо летят
гордые пальм стволы.

Пряча двойной дробный свой лик
в складках семи холмов,
тает в лучах, цел и велик,
сказочный город Мо.

2003

ДЕСАНТ

1.

Открыть глаза. Тут полумрак.
А впрочем, нас предупреждали,
что поначалу это — крах,
и чтобы помощи не ждали.

Все. Перекличка — и пошли.
Но перекличка не выходит…
На перекрестках всей земли
родная память вдаль уходит,

не оставляя ни следа…
Пожатье рук — и разделиться.
Мы расстаемся навсегда —
но вечность здесь недолго длится.

И донный ил совсем неплох,
и застывает без усилья.
Прощальный жест. Глубокий вдох.
Спокойно. Складываем крылья.

2.

Они явились пострелять
по пролетающим мишеням.
Ужель подловят нас опять
на местных слов произношенье?

Нам не укрыться в тростнике
на лягушачьем их болоте —
они нас ловят на тоске,
готовясь выстрелить на взлете.

А мы им повод не даем —
мы все такие краснобаи!
Мы по поверхности плывем
и гордо шеи выгибаем.

Но нюх собачий навострен
и на оттенки интонаций,
и нам не скрыться средь племен,
меж стай и стад не затеряться…

3.

Когда, уставши от борьбы
за собственное пораженье,
мы различим сигнал трубы —
болотный ил придет в движенье.

Не будет сил открыть глаза,
не будет времени собраться.
Мир отодвинется назад
под рев трубы и гул вибраций.

И, отступив всего на шаг
во вновь открытом измеренье,
окинем взором не спеша
мы завершение Творенья.

И нашу встречу воспоет
труба умолкшая, немая —
ведь мы опять шагнем вперед,
теперь уж — рук не разнимая.

4.

Мы не вернемся никогда —
нам не пристало возвращаться.
И понапрасну города
нас растворить в кварталах тщатся.

Пускай наш дом соблазн хранит
наместничества и наследства —
нас вновь не завлекут огни
ни затяжного домоседства,

ни благодарного труда,
ни цели, ни самоотдачи,
ни справедливого суда,
ни разрешения задачи.

И даже двух последних строк
мы не оставим для разгадки.
Наш облик свят. Наш путь далек.
И, в общем, все у нас в порядке.

декабрь 2002 — февраль 2003