Немного о cвойствах плоскости

Опять попалась очередная ссылка на статью о том, как валили евреев на экзаменах в МГУ. Там приведено множество советов и рекомендаций, которые могли бы помочь. Многим из них, самым очевидным, я и так следовала, без подсказок… Нет, не помогло. Против лома нет приема.

…Я знала наизусть все основные и дополнительные учебники математики и физики и прорешала целиком весь раздел «С» задачника Сканави (посвященные поймут). Я не поступала на мехмат, для меня университет не должен был стать просто престижной вехой карьеры, я бы вообще туда не пошла, удовольствовавшись любым институтом, который давал бы ту единственную специальность, которая мне была нужна. Но такого не было. Астрономом можно было стать, только закончив физфак МГУ. А это была мечта с третьего класса, подкрепленная многолетними занятиями в двух серьезных астрономических кружках, выездами на наблюдения, дежурствами по обсерватории и визитами в институт Штернберга, где мне было уже обещано рабочее место — после того, как принесу корочки физфака.

Я, конечно, все понимала, поэтому заранее вполне осознанно начала преодолевать торможение, которое возникло уже на этапе подачи документов, где мне велели принести какую-то «недостающую» характеристику по комсомольской линии, и я ее добыла в райкоме комсомола (там очень удивились) и принесла.

Потом начались экзамены. Конечно, письменную математику я написала идеально. И конечно, была абсолютно уверена, что на этом мой рывок в любом случае окончен — я не ждала ничего, кроме двойки, я была реалисткой. Но прощаться с мечтой трудно, поэтому я не смогла заставить себя поехать смотреть списки прошедших на второй экзамен. То есть, я смогла бы, если бы родители не предложили сделать это за меня, зная, как мне трудно будет стоять там под университетской башней и прощаться, прощаться с мечтой. Они вернулись домой, и мама произнесла с порога: «А что, если я скажу тебе, что ты прошла?» Оказалось, что я получила три балла, и это давало шанс. Я испытала в этот момент пробуждение, подъем, эйфорию. Я, честно говоря, этого не ожидала. Бой продолжался.

Я пришла на устную математику, уже зная, что чудес нет, и что, хоть я и прорвалась сюда, меня все же валят, как только могут (ну не на три же балла в самом деле я написала письменную работу). В ожидании начала экзамена я вдруг оказалась посередине круга абитуриентов — сначала кто-то спросил в пространство, а не знает ли кто-нибудь… речь шла об одном из возможных экзаменационных вопросов. Я ответила ему. Тогда кто-то другой спросил меня еще о чем-то, и вскоре я уже выступала в роли спонтанного консультанта. Мы даже успели так пройти все самые основные ожидаемые вопросы и ответы, и, когда нас позвали в аудиторию, одна девочка сказала мне: хорошо вам, вас точно примут… Я только грустно улыбнулась. Но, при всем скептицизме, я была готова к настоящему бою.

Бой длился очень долго. Сначала никто из экзаменаторов не хотел ко мне подходить. Аудитория уже почти опустела, когда одному из них все же пришлось это сделать. Дальше битва приняла самый странный оборот: я получала вопрос, экзаменатор, задавший его, порывался отойти от меня, а я его не отпускала, сразу давая ответ, чувствуя, что мой единственный шанс — быстро исчерпать его репертуар. Я решала все его задачи, и он все никак не успевал отойти. Потом он принялся за теорию. Ну, тут тоже я его долго держала. В конце концов он нашел выход. Он спросил о свойствах плоскости. Я перечислила их. Он спросил: а еще одно? И вот тут он успел от меня отбежать, потому что «еще одного» основного свойства плоскости ни в одном из всех выученных мною наизусть учебниках не было. Я могла бы, конечно, вывести на месте столько, сколько ему захочется, этих свойств, второстепенных, третьестепенных… Но я на минуту замешкалась, думая, с какого начать, и тут он радостно провозгласил: «Вот! Вы не знаете самого основного!» — и выпустил меня наконец из аудитории с четверкой. Думаю, ему за это здорово досталось, потому что он переложил свою основную задачу — убрать меня из числа абитуриентов — на других. Потому что я все еще проходила по конкурсу, даже в случае получения троек на двух оставшихся экзаменах. А конкурс на астрономию, надо сказать, был особенный — если по всему физфаку он составлял 2,5 человека на место, то здесь — 11 человек на место. Много советских детей любило астрономию. Или просто было недостаточно мест, где можно было выучиться на астронома.

По сочинению я получила тройку. Я видела его. Там не было ни одной грамматической ошибки — и это было указано в вердикте экзаменатора. А дальше в вердикте стояло буквально: «Тема раскрыта хорошо, но недостаточно, язык оставляет желать лучшего». Мои грамоты за школьные районные и городские олимпиады по литературе были приложены к моим документам. Но спорить по поводу языка, который чего-то там оставляет желать, в любом случае трудно.

Мне достаточно было получить тройку на последнем экзамене по физике, и моя мечта была бы у меня в кармане. И вот тут я позволила себе допустить мысль, что, возможно, звезды и правда где-то близко…

К звездам меня не пустили. Когда я подошла к экзаменатору, то увидела, что он, симпатичный и очень растерянно выглядевший молодой человек, которому выпала судьба лично зарезать мою мечту, был этому вовсе не рад. Но у него не было выхода. Он машинально повертел в руках мои листочки с подробно изложенным ответами на вопросы и решенной задачей. Долго молчал. Потом тихо сказал мне: «Давайте с вами выйдем за дверь». И вот тут все и закончилось. Закончившееся называлось — детство, наивность, вера в победу добра, мечта.

Молодой экзаменатор прикрыл за собой снаружи дверь аудитории и сказал мне, отводя глаза: «Простите меня, пожалуйста. Мне велели поставить вам двойку. Я ничего не могу сделать, вы же понимаете?» — «Я понимаю», — ответила я, мне уже было все равно, я тоже, как и он, ничего не могла сделать, если бы я попыталась надавить на «хорошего экзаменатора», то ему на помощь быстро пришел бы «плохой», у которого в принципе не было бы никакой совести и который не страдал бы рефлексией. «Я решила задачу?» — зачем-то спросила я, наверное, чтобы полностью расставить точки над «и» в этой безумной ситуации. Правильное решение задачи на устном экзамене автоматически означало его прохождение — ту самую тройку, которой мне было бы достаточно. Правильные ответы на теоретические вопросы эту оценку повышали… «Да, вы решили задачу», — ответил бедный юноша…

Я шла по коридору прочь от мечты… Не надо говорить мне, что у меня были еще шансы и я их не использовала. Не надо говорить, что я должна была подавать апелляцию, что где-то рядом были те, чьей помощью я должна была воспользоваться… Я ничего не знала тогда о якобы «сидевших на ступеньках» добровольных консультантах, помогавших тем абитуриентам, которые оказались в моем положении, подавать эти самые апелляции. Возможно, они появились несколькими годами позже. А возможно, они были и тогда, но сидели на ступеньках не физфака, а мехмата. Я с ними не встретилась. Да, я была самостоятельной, умной, многое умела, но с какой стороны можно было бы подобраться, в какую дубовую дверь постучать, чтобы продолжить сражение с системой, я просто не знала.

В общем, пришлось попрощаться со звездами, с небом и вообще с третьим измерением. Пришлось опустить глаза вниз и заняться основательным изучением свойств плоскости…

Реклама

Мой Хогвардс

В Хогвардс я поступила 1971 году. Мои родители были маглами, хотя и самыми добрыми, самыми честными, самыми лучшими на свете людьми, но — обычными советскими инженерами, и жили мы в Черемушках, в то время как все, за небольшим исключением, мои хогвардские одноклассники из семей волшебников (в советской реальности они занимали должности профессоров или чего-то близкому к этому) проживали на Ленинском проспекте, где и располагалось само московское отделение Хогвардса, более или менее удачно маскирующееся под московскую школу #2. В отличие от главного, британского отделения, в московское принимали не с одиннадцати, а с тринадцати лет. Но все остальное было таким же — четыре колледжа, выглядевшие для маглов со стороны, как 7-й «А», 7-й «Б», 7-й «В», 7-й «Г» классы. В » Б» учились самые умные, в наш «В», а также в «А» и «Г» ученики тоже отбирались по особым признакам — скорее по свойствам характера, чем ума, потому что умными и так были все. Роль сортировочной шляпы играли вступительные экзамены, письменная и устная математика, которые отсеивали неподходящих, а подходящих распределяли по четырем колледжам (параллельным классам) в зависимости от их внутренних свойств. Любой, кто учился в этом заведении вместе со мной, подтвердит, что «ашники» и «гешники», например, были разными, и те и другие отличались от нас — «вешников» и мы все вместе обладали несколько иными свойствами, чем «бешники». Шляпа не ошибалась.

Обычно за детьми из семей маглов, которые, как я, если и чувствуют с детства, что отличаются от окружающих, то пытаются это скрывать, чтобы не быть выброшенными из общества, — за этими одинокими и не понимающими, что с ними происходит, детьми, приезжает какой-нибудь посланец из Ховардса и забирает их с собой. За мной никто не приехал. Я, собственно, так и осталась бы навсегда в мире маглов и загнулась бы там от тоски, если бы не приняла меры самостоятельно.

Ничего не зная про Хогвардс, и только случайно услышав от подруги о существовании физико-математической школы номер два, в которую надо сдавать вступительные экзамены в седьмой класс, а более младших классов там нет, я решила попробовать сдать эти экзамены и подала туда документы — для этого надо было просто написать заявление. И сейчас вы прочитаете единственную в своем роде историю о том, как одна тринадцатилетняя девочка, не приведенная за руку родителями-волшебниками, не получившая заранее покровительства никого из волшебного мира, в котором о ней просто не знали, — попала собственными силами в мир волшебников. Да, она — то есть я — молодец, но хвалить ее стоит только за проявленную самостоятельность. Только за то, что она сама взяла и подала на удачу заявление о приеме в, как она думала, математическую школу, потому что ей надоела та среда, где она находилась, и она понимала, что в новой школе уж точно будет лучше.

Больше хвалить ее не за что (ну, разве что за то, что успешно сдала оба вступительных экзамена, но это были обычные чуть усложненные экзамены по школьной математике), потому что дальше сами собой заработали чары Ховардса, которым пришлось жестоко сражаться с правилами магловского мира, которые ее — то есть меня — туда не пускали. Но что включило эти чары? Я думаю, что их подтолкнула одна-единственная вещь, сыгравшая роль волшебного катализатора — невероятная житейская наивность и вера в добро и справедливость, которыми отличалась героиня нашего рассказа, то есть я.

Итак, мало того, что я самостоятельно подала документы (родители знали о моей эпопее поступления в математическую школу, но, видя, что я не прошу помощи и считая, что она и не нужна, наблюдали со стороны), я еще и победила на пути к цели по крайней мере два нападения со стороны реальности, пытавшейся свести все к нулю и не дать нарушиться правилам, в соответствии с которыми незваные маглы в мир волшебников попадать не должны. В первый раз это случилось на экзамене по устной математике. Первый — письменную математику — я успешно сдала на четверку и собственным глазами видела накануне свое имя в вывешенном на стене списке допущенных ко второму экзамену. Уже придя на этот второй экзамен, я обнаружила, что в новых списках, распределяющих экзаменующихся по аудиториям, меня нет. И тут и включились эти поистине волшебные силы — наивности, невинности, веры в добро… Я пошла в учительскую и сказала, что вчера видела свою фамилию в списке прошедших на второй экзамен, поэтому, конечно же, сегодня просто произошла ошибка… Тот, к кому я обратилась, посмотрел на меня, вздохнул, поднял бумаги… Потом вывел меня из учительской и провел в одну из аудиторий, где велел экзаменатору включить меня в список, потому что я, действительно, успешно сдала первый экзамен.

Второй экзамен я тоже сдала. На следующем, последнем этапе все кандидаты в ученики, успешно одолевшие экзамены, должны были просто принести свой дневник за шестой класс. Тут мне бояться было нечего, дневник был приличный, и я понесла его показывать, практически будучи уверенной, что уже поступила в эту самую физико-математическую школу номер два города Москвы, и остались только формальности. Я была не права. Реальность и злые чары тех, кто ее строил, попытались еще раз поставить все на свои места. Меня опять не оказалось в списках! Я стояла в кабинете директора и растерянно протягивала дневник кому-то, сидевшему на директорском месте, отчаянно уверяя его, что только вчера своими глазами видела свою фамилию в вывешенном на стене списке прошедших оба экзамена… На этот раз человек (или злой маг?) сидевший напротив меня, яростно мне сопротивлялся. Ну, не должна была я, по его мнению, учиться в этой школе, где и своим места не хватало. Я, обычная девочка из семьи самых лучших, самых честных, самых добрых маглов на свете…

И тут вступили в действие законы Хогвардса! В учительскую вошел человек, который быстро выяснил у нас, в чем дело, с хозяйским видом покопался на столе, выудил какой-то список и сказал: «Вот же ее фамилия! Она прошла все экзамены!» Затем он взял из моих рук дневник, проглядел его, отдал мне и продолжил: «И дневник хороший. Она принята». Я перевела взгляд на того, кто сидел на директорском кресле. Тот подавил вздох и сказал мне: «Да, извини, все в порядке. Приходи через неделю на собрание новых учеников с родителями», — и протянул мне бумагу со списком необходимых учебников. Вот таким образом, после всех с трудом преодоленных препятствий, я наконец-то была принята в московское отделение Хогвардса.

Чары Хогвардса включились прямо с первого сентября, когда до меня моментально дошло, куда я попала. Ко всей невероятной атмосфере школы волшебников примешивалось нечто чисто московское, характерное именно для местного филиала, а именно, все пропитавший дух диссидентства. Я и вообще ничего об этой школе не знала заранее, — ни о ее волшебной составляющей, ни о ее проекции на мир маглов в виде школы номер два, — но о том, что тут могут твориться такие дела, мне ни в каком сне не могло присниться. А происходило там вот что: накануне лучший учитель этой школы — маглы думали, что он преподает просто математику — уехал в Израиль. Год был 1971… Ну, вы поняли. Власти немедленно начали громить школу и первым делом уволили ее прежнего директора.

Именно этот прежний директор и был тем, кто вовремя вошел в своей старый кабинет, чтобы спасти меня, доказав новому персонажу, сидевшему там, что эта девочка присутствует в списке принятых, несмотря на то, что ее фамилию попытались гнусными методами из него стереть. Это он при помощи волшебных махинаций тогда добыл из бумаг на принадлежавшем прежде ему столе старый и правильный список с моей фамилией и заставил тех, кто этому препятствовал, принять меня в школу.

После того, как прежнего директора уволили, половина старых учителей уволилась из солидарности с ним. Жаль, не уволилась вместе с ними ведьма по имени Крука, преподававшая зельеварение (маглы думали, что химию), имя которой с рифмующимся с ним обидным эпитетом еще долго самовоспроизводилось в самых неожиданных местах по всему миру — его видели выцарапанным на деревьях в тайге, написанным краской огромными буквами и постоянно самовозобновляющимся на Бруклинском мосту и даже, говорят, выписанным бороздами на грунте на фотографиях Марса…

Уволившихся заменили новым учителями… Но и среди новых оказались не только маглы, но и настоящие тайные волшебники. Например, новая учительница литературы, которая однажды, когда в школу вызвали дементоров… я не буду здесь входить в детали, там много чего есть рассказать — и о волшебной стенгазете, в которой печаталось то, что в реальности в ней появиться не могло, и о литературном факультативе, которого в обычном мире быть не могло, и о волшебной театральной студии без руководителя… да, я во всем этом участвовала, но здесь речь не об этом, иначе получился бы слишком длинный текст… Так вот, коротко только об одном эпизоде, чтобы доказать, что среди новых учителей тоже волей судьбы оказывались волшебники…

Однажды на занятии театральной студии мы придумали, как прямо на здании школы написать большими буквами все, что мы думаем о сложившемся положении. Сказано — сделано: назавтра все подходящие к школе еще издали могли различить на белых школьных стенах огромную надпись зеленой краской: «Ваша? Врете — не ваша! Это школа ушедших!» (Да, конечно, здесь надо поставить значок копирайта, это была переделанная цитата из Галича: «Дня осеннего пряжа с вещим зовом кукушки ваша? Врете, не ваша! Это осень Костюшки! Небо в пепле и саже от фабричного дыма ваше? Врете, не ваше! Это небо Тувима!» и т.д.)

Понятно, что новое руководство, перед тем, как вызвать маляров, вызвало сначала дементоров, чтобы они разобрались… И наша учительница литературы, из новых, подозвала на перемене меня и, насколько я знаю, и еще кого-то из студийцев, и сказала: «Значит, так. Ты накануне урока подошла ко мне и сказала,что у тебя разболелась голова, и я тебя отпустила домой. А сейчас быстрее уходи!» Дементоры, потолкавшись в школе несколько часов, ушли несолоно хлебавши. Но нашу студию закрыли, как вскоре и волшебную стенгазету…

Я думаю, стоит на этом закругляться. Годы учебы в Хогвардсе можно вспоминать долго, они полностью переделали меня и раскрыли мой потенциал. Они сделали меня мною. Они дали возможность понять, что на земле существует множество миров, и если ты не вписываешься в мир Черемушек, в которых родилась, то ты и не обязана стараться это сделать. Что твоя задача на самом деле — искать и найти твой собственный мир, в который ты будешь вписываться, как в свой родной, и который станет частью тебя, и ты станешь его частью.

И еще один урок я извлекла из учебы в московском отделении Хогвардса, но он уже мой собственный, вынесенный из моего личного и необычного опыта: не бойся быть наивным и соваться туда, где по всем признакам тебе не место. Возможно, именно там и находится твое настоящее место. И если это так, то никакое сопротивление реальности, управляемое скурвившимся министерством магии, не помешает вовремя материализоваться в нужной точке пространства волшебнику, настоящему, хоть и уволенному накануне злыми силами директору московского отделения Хогвардса, который возьмет тебя за руку и проведет в твой собственный мир.

Женщина в космосе

23 июня 1985 года в моем почтовом ящике в подъезде московского дома внезапно материализовалось самая ожидаемая мною и самая невозможная на тот момент времени вещь — разрешение на выезд в Израиль. И все заверте… уже через две недели я очнулась в Иерусалиме, и вот тут действительно все заверте… Но сначала все-таки о заявленной в заголовке женщине в космосе.

С Валентиной Терешковой мы сталкивались в жизни дважды, хотя она об этом не подозревает. В первый раз я носила на курточке, в которой ходила в третий класс, значок с ее изображением и хотела быть, как она (значок у меня в конце концов украли из школьной раздевалки, и я очень переживала). Терешкова об этом, конечно, не знала и знать не могла, да я и не претендовала. На момент ношения значка я и так уже понимала, что разительно отличаюсь от первой женщины-космонавта, как минимум, анкетными данными, и поэтому моя мечта несбыточна. Впрочем, я уже тогда начала строить планы, как попасть в космос другим способом.

А во второй раз, летом 1985-го, повзрослев на полтора десятка лет, я явилась прямо к Валентине Терешковой по месту ее службы, чтобы лично побеседовать на одну интересовавшую меня в тот момент тему (нет, не о том, как бы мне попасть в космонавты)… а она попросту спряталась за тяжелой дверью и толстыми стенами старого московского дома, и трудно было понять, то ли проигнорировала и не заметила, то ли испугалась и притаилась… Впрочем, я была не одна.

Нас было двадцать человек, мы стояли с плакатами у приемной Комитета советских женщин, и нас не пускали внутрь, хотя мы все поголовно были именно женщинами, и, к сожалению, пока еще формально советскими. Наши мужчины тоже были в это время при деле — звонили за границу кому следует, чтобы нас прикрыть, причем на какой именно переговорный пункт они пошли, мы и сами не знали, в целях конспирации. Зубная щетка и смена белья были у каждой из нас при себе. И вот в таком состоянии мы не то чтобы ломились, нет, мы просто тихо осаждали этот самый Комитет советских женщин. Мы собирались пожаловаться его председателю Валентине Терешковой, что у некоторых из нас непонятно за что арестовали мужей, сыновей, отцов, причем их вина, как и наша, заключалась в том, что мы хотели уехать из страны. В основном в Израиль, но на самом деле куда угодно. Часть из нас хотела и уехала потом в Америку, часть еще куда-то. Но нас объединяло то, что все мы хотели оттуда уехать. Улететь. В другую страну. На другой континент. В космос… Ау, Валентина Терешкова!

Она к нам так и не вышла.

Я недолго переживала о том, что мне так и не удалось познакомиться с первой женщиной-космонавтом, чей значок я когда-то носила на своей детской курточке. Через две недели, как я уже говорила, в моем почтовом ящике обнаружился тот самый редкий артефакт, которого с вожделением ждало множество еврейских семей по всей стране уже долгие голодные годы, а мы — дождались. Мы — это семьи пятерых из двадцати участниц той самой мирной осады Комитета, который управлялся женщиной-космонавтом. И надо же было случиться такому совпадению, что это были именно те самые пять участниц, которых в день накануне демонстрации разными способами выловили гебешники (меня, например, заманили телефонным звонком в районный ОВИР, наврав, что в заявлении на выезд где-то не хватает моей подписи) и предупредили, что если наша завтрашняя вылазка по душу Терешковой состоится, то нас посадят. А если мы оставим космонавта в покое, то нас в награду за это тут же выпустят из СССР. По каким признакам они отобрали пятерых? Возможно, нас сочли главарями. Но скорее всего мы подходили по критериям, в качестве тех, кого на самом деле можно было отпустить на все четыре стороны — у всех были поданы документы на выезд, никто не являлся близкими родственниками узников Сиона, а всего лишь друзьями, — и, главное, все пятеро, вместе с семьями, были готовы на все, а тут московский международный фестиваль на подходе, иностранцы понаедут…

На последнем совещании генштаба накануне вылазки, на котором обнаружилось, что пятеро из нас пережили утром этого дня одно и то же приключение, вопрос об отмене запланированного даже не стоял. Мы все остались ночевать прямо в штаб-квартире, понимая, что, если вернемся домой, то назавтра нас поодиночке отловят на выходе из подъездов и мероприятие будет сорвано.

Гебешники нашу демонстрацию спустили на тормозах, дали постоять какое-то время с плакатами, наблюдая издалека и ничего не предпринимая. Терешкова, как я уже говорила, к нам не вышла. Эх… В какой-то момент я подняла глаза к окнам ее резиденции, и моя рука машинально попыталась нащупать на куртке значок…

Никакого значка с ликом женщины-космонавта, конечно, давно не было. Вместо него я сжала в руке свой кулон-магендавид, который уже давно носила не снимая. Не золотой, не переплетенный, не вычурный и вообще не ювелирный. Солдатский. Да, в те времена израильские солдаты носили такие магендавиды. Простые, круглые, с вычеканенной шестиконечной звездой. И мы тоже их носили — несколько штук привезли в Москву иностранцы, чтобы нас поддержать. Мне достался один из них, и я не снимала его два года, а потом, после получения разрешения на выезд, подарила одной из остающихся подруг. Это было правильно, но все равно сначала я немного переживала — я привыкла к своему солдатскому магендавиду и без него ощущала пустоту. А потом вдруг поняла, что как раз этот срок — два года — я и прослужила бы в израильской армии, если бы попала в свою страну вовремя, в детстве, или если бы родилась на своей собственной родине. Я, наверно, даже смогла бы дать ответ, если бы, теоретически, меня спросили, в каких войсках я служила. Я, видимо, была чем-то вроде военного корреспондента. Нет, не на ГАЛАЦе — мои репортажи о судах над узниками Сиона в Москве, в Одессе и во Владимире передавали другие радиостанции. Но все равно, совершенно случайно, ни о чем таком не думая, я как раз в это время два года носила солдатский магендавид. И, в общем, повезло, что получилось вовремя демобилизоваться…

Итак, вернемся к началу повествования, а то еще чуть-чуть, и потеряется его нить. Ровно тридцать два года назад я наконец-то попала в космос, вместе с теми самыми моими пятью боевыми подругами. Нет, мы не стали первыми женщинами-космонавтами — это место уже было занято. Но зато на какой классной планете мы осели! Наши, именно наши — в космосе! Одна из нас, например, нынче депутат иерусалимского муниципалитета, а это такой город, знаете, не то чтобы совсем земной, любой, кто там был, подтвердит.

Что касается меня, то я, повращавшись в течение года после прибытия в иерусалимской сумасшедшей невесомости, отправилась жить в Иудею, в поселение Текоа. И вот тогда-то и увидела воочию, что наконец-то попала на свою собственную, родную планету. Всюду вокруг моей деревни стояли направленные в небо узкие и длинные космические корабли пришельцев, с верхушек которых пять раз в сутки раздавались призывы на инопланетном языке, и рядом с каждым из них находился лагерь, раскинутый чужими — по логике вещей, это были вроде бы те самые лагеря беженцев, о которых всюду говорили, не уточняя, впрочем, с каких планет и зачем они бежали… Какое-то время я не могла избавиться от привычки зажмуривать глаза и внезапно раскрывать их в надежде, что этих космических кораблей и лагерей больше нет, что они стартовали и отбыли восвояси… Но потом стало ясно, что этого не произойдет, что пришельцы, то есть те, кого здесь раньше не было, кто пришел сюда по нашим следам на запах наших походных кухонь, тепло наших очагов, вкус нашей воды, свет наших электростанций, чтобы воспользоваться всем этим, — что они останутся с нами, на нашей земле, и мы их не тронем, потому что не можем, и нам долго еще придется решать эту проблему…

И опять — вернемся к началу… «Алия» — это, конечно, просто «подъем», но такой внезапный и быстрый подъем, какой был у нас (нам дали считанные дни на сборы), с какой стороны ни посмотри, выглядит именно как взлет. Пару дней назад, вспомнив об очередной годовщине своей алии, я почему-то, по странной ассоциации, набрала в гугле «Валентина Терешкова»… И внезапно меня накрыло понимание того, что все детские мечты всегда сбываются, хотя чаще всего и не в той форме, в какой мы их по малолетству представляли.

 

Ради нескольких строчек в газете

В детстве я мечтала стать космонавтом. Ну, это понятно.

А всерьез я мечтала стать… Но не будем о грустном – и так получается заход слишком издалека, а мои длинные тексты почти никто не читает. Лучше сократить. В двух словах – меня не пустили на физфак МГУ. Да, физфак. Буква «з» здесь стоит правильно, и если вы прочитали по-другому, то вернитесь и прочитайте еще раз. Никаких филфаков. Девочка хотела стать астрономом.

После того, как я явно по чьему-то недосмотру один за другим преодолела три приемных экзамена, на последнем молодой экзаменатор, косо глянув на густо исписанный мною листок с ответами на вопросы билета, попросил меня выйти вместе с ним в коридор и там, за дверью, где нас не слышали другие абитуриенты, грустно пряча глаза, признался, что ему запрещено ставить мне даже тройку, потому что ее было бы в моем случае достаточно для проходного балла, а это нельзя…

Итак, на самом деле лучше сократить. Сокращаю. На третьем месте по престижности и желанности для меня в мои подростковые годы была профессия журналиста. Это сейчас, в свои 50+, я ни за что бы не хотела стать журналистом, когда вырасту. И не хочу уже давным-давно. Но тогда, в юности, как раз хотела.

О том, как я два раза на самом деле БЫЛА журналистом, я расскажу в самом конце – том конце, до которого никто не дочитает. А вот в начале – как раз о том, как я журналистом НЕ БЫЛА.

Но сначала о мечтах. Существовала такая советская героическая песня, дошедшая когда-то до моих юных ушей. Там говорилось о давших рекорд шахтерах, о которых расскажет репортер, но зато припев! Он был такой: «Трое суток шагать, трое суток не спать ради нескольких строчек в газете…» В общем, художественные достоинства песни, вернее, их отсутствие, вполне мною в 14 лет уловленное, не помешало мне, простите за каламбур, помешаться на идее. Ради нескольких строчек в газете! В общем, я захотела стать журналистом. И хотела еще целых года три, наверное.

И тем не менее — после того, как я передумала, под усиленным давлением мамы с папой, кончать жизнь самоубийством по причине сорвавшейся попытки пробиться на физфак, — я отправилась поступать в МИИТ. Сейчас он называется даже целым Московским Университетом Транспорта, а тогда был просто Московским Институтом Инженеров Транспорта (а студентами аббревиатура расшифровывалась еще проще: «Мы Идем Искать Третьего»), где был факультет прикладной математики и куда брали евреев. Я поступила туда, не приходя в сознание, и начала там учиться. И вот однажды меня поймали на экзамене на передаче шпаргалки и послали объясняться в деканат.

Декан, изучив мою зачетку, поднял на меня глаза. Не очень суровые – зачетка была не самая плохая. Поэтому он решил не портить мне жизнь. Но как-то наказать меня все же он был обязан. И поэтому он спросил: «Какой общественной работой вы занимались в школе?» — «В редколлегии была», — пробормотала я. – «А почему же в институте общественной работой на занимаетесь?» — «Да как-то и не знаю…» — «В общем, так. Подойдете к студенту такому-то. Он главный редактор факультетской стенгазеты. Он даст вам задание. Я его предупрежу».

И я поплелась к студенту такому-то. Тот обрадовался чрезвычайно. «О! Отлично! Вот вы-то и напишете про последний съезд КПСС!» — «Напишу», — заверила я его, и пошла выполнять задание.

Я написала статью в стенгазету и назавтра отнесла ее главному редактору. Про КПСС и его съезды там, правда, ничего не было, поэтому данную проблему им все равно пришлось решать без меня, но зато там было про студенческую жизнь, про сессию и т.д., никакой диссиденщины, но зато парочка нестандартных подходов. В день выхода стенгазеты около нее стояла толпа и читала. Мне стали и дальше поручать статьи в текущие номера стенгазеты, и часть из них перепечатывала институтская многотиражка.

И однажды меня вызвал декан и сказал: «Вы знаете, что почти каждый год «Гудок» запрашивает у МИИТа одного выпускника? Я вам обещаю, что, если в ваш год выпуска будет от них запрос, он будет ваш».

Я ужасно обрадовалась. Я-таки буду журналистом! И к тому же в «Гудке», в котором когда-то работали Ильф, Петров, Булгаков, Катаев, Олеша, Паустовский (тогда я, возможно, мысленно перечисляла их про себя в другом порядке, потому что в данном случае этот список взят без кавычек из Википедии, но я и тогда их всех про себя перечисляла, и ужасно радовалась открывающейся возможности приобщиться!)

В «Гудок» я не попала по очень обидной и прозаической причине: бывали годы, хоть и редко, когда «Гудок» не посылал запрос в МИИТ, и одним из них, к досадной случайности, стал год моего выпуска. Пришлось переквалифицироваться в программисты, то есть, работать по той специальности, которой меня, собственно, и обучали в МИИТе.

Так я в первый раз НЕ СТАЛА журналистом. В дальнейшем, уже в Израиле, я ухитрялась несколько раз НЕ СТАНОВИТЬСЯ журналистом, работая уже непосредственно в газетах. Так не все умеют. В газете, кроме журналиста, очень мало кем можно стать, к тому же если ты умеешь писать. Но у меня получалось, возможно, из-за того, что я умела еще и всякое другое. В начале 90-х я работала последовательно в двух газетах переводчиком – потому что все остальные сотрудники, те, которые работали как раз журналистами, на тот момент еще не знали иврита, и кто-то должен был для них делать обзоры из ивритских газет. А потом еще однажды («однажды» здесь странно звучит, потому что это длилось почти девять лет, но чувство стиля требует вставить что-то вроде «однажды») я работала на новостном сайте, и тоже совсем не журналистом, а вовсе бильд-редактором.

Именно тогда, в самом начале моей работы на этом новостном сайте, в ответ на вопрос начальника: «Хочешь оформить удостоверение журналиста»? – я вдруг быстро, четко и осознанно ответила «нет». И не только потому, что решила не осложнять жизнь израильской полиции раздумьями на тему «можно ли давать удостоверение журналиста человеку с «приводом» (а «привод» у меня был за попытку спасти Гуш-Катиф, как и у всех порядочных людей). Нет, не только поэтому.
А из-за того, что я больше не хотела быть журналистом. И даже числиться им. Просто переросла…

И вовсе не из-за того, что быть журналистом у меня самой так ни разу и не получилось. На самом-то деле, пару раз в жизни я этим самым журналистом как раз была. По-настоящему. И сейчас, под конец, в качество бонуса для дочитавших, я об этом и расскажу.

Случаи, когда я на самом деле была журналистом, произошли в моей жизни дважды на протяжении одного и того же относительно короткого промежутка времени, и первый из них должен был кончиться трагически по всем возможным сценариям, кроме того единственного, который предусматривал чудо – которое, по воле Всевышнего, тогда меня и спасло. А второй случай был комическим. Ну да, трагедия и фарс, но происходящие одновременно, вжатые друг в друга.

Это было немногим более 30-ти лет назад. Я писала и отсылала по особым каналам за границу репортажи с судов над узниками Сиона, которые шли тогда последовательно сразу в нескольких городах. На сами суды меня, как, собственно, и всех остальных желающих, то есть родных и друзей подсудимых, не пускали, и даже в тех случаях, когда вдруг по приказу свыше почему-то открывали дверь зала суда и пропускали почти всех «болельщиков», как это однажды случилось в Одессе, передо мной дверь захлопывали и шипели: «А вы возвращайтесь в свою Москву». Я возвращалась в свою Москву, протаскивая через таможни в аэропортах фотографии и кассеты с интервью, писала текст и переправляла все это дальше. Через два-три дня статью передавали по «Свободе» и прочим «Голосам» и заодно печатали в «Хронике текущих событий». «А главное, что мы от вас требуем – это прекратить эти ваши поездки!» – говорили мне «кураторы», когда им удавалось застать меня врасплох в темном переулке. А подруга, забиравшая материалы в «Хронику», дала почитать пачку писем из женских лагерей со словами: «И не вздумай рассчитывать, что в твоем случае обойдется. Уже не обойдется». Она оказалась не права. Обошлось, но – чудом. Очень вовремя прилетела первая ласточка «перестройки», и мы, еще и не слышавшие этого слова, в несколько дней оказались вышвырнутыми на Землю своей мечты, вместо ада – в рай. (И особенно обидно было почти сразу обнаружить здесь, в одном из тогдашних израильских журналов, свою собственную статью – как раз с того одесского суда – с чужой подписью: одна из местных «журналисток» решила присвоить такой «классный» и «эмоциональный» текст).

А теперь второй обещанный – комический – случай, когда я на самом деле была журналисткой. Сейчас расскажу.

Это произошло, как уже было сказано, на том же самом отрезке времени. Никакой зарплаты (не говоря уже о надбавке за «горячие точки») за свои репортажи я не получала. Нужно было думать о пропитании. Но в любом месте, где я пыталась заполнить анкету с целью устроиться хоть на какую-нибудь работу, на следующий день раздавался звонок, и трудоустройство отменялось. В Советском Союзе было считанное количество мест, где можно было заработать, не «оформляясь», и при этом совершенно официально: отработал день, предъявил паспорт и получил за этот день зарплату. Одним из таких мест был «Мосфильм», где можно было получить пять рублей в день за съемки в массовке. Меня туда привела Инна Сперанская-Шлемова, она работала там и поэтому знала о предстоящих наборах массовок. Приехав на «Мосфильм» и зайдя в здание, мы с ней подошли туда, где вокруг сидящей на скамейке женщины стояла большая толпа, и та производила сортировку: взглянув на соискателя, или отправляла его домой, или вносила в список и просила отойти сторонку. «Они ищут людей на роли иностранных корреспондентов для фильма о Хельсинкской конференции. Видишь, она выбирает по внешности», — прокомментировала Инна. – «Так подойдем?» — предложила я, оглядев группу отобранных кандидатов, в центре которой победно красовался чернокожий соискатель – у него не было ни единого шанса быть отвергнутым на этом безрыбье – и вокруг него еще несколько курчавых, темноволосых, но и высоких блондинов тоже, всех, кто хоть как-то мог бы соотноситься в советском кино с прилагательным «иностранный». «Погоди», — спокойно сказала Инна. И мы отошли к окну и стали ждать, когда толпа рассосется.

А когда это произошло, когда вокруг женщины, проводившей отбор, наконец-то образовалась пустота, она подвела меня к ней и спросила, указывая на меня: «Вот посмотрите, она подойдет на роль иностранной журналистки?» — «Да она же и в действительности иностранная журналистка!!!» — прямо таки всплеснула руками та, едва глянув на меня, и радостно занесла меня в список, как драгоценную находку.

Съемки, в которых я участвовала, длились два дня. Таким образом, однажды в жизни мне все же удалось заработать 10 рублей за роль иностранной журналистки. Той самой, которой я в действительности была.

Письмо на остров Визе

Я читаю письма на остров Визе. Их очень много, они разобраны на несколько пачек по датам и авторам, и я одолеваю их постепенно, небольшими порциями. Одолеваю уже в течение нескольких месяцев.

Как они ко мне попали? Очень просто. Дело в том, что одна из пачек там практически полностью посвящена мне. То есть, в письмах из этой пачки подробно, день за днем рассказывается о событиях из моей собственной жизни. События так себе, не особо интересные и довольно специфические. Я о них ничего не помню, но это и не удивительно, ведь в охватываемый этими письмами период мне было от минус девяти месяцев до полутора лет.

Письма лежали у моей сестры, и я и не знала об их существовании, вернее, о том, что они сохранились.  Но осенью, когда я была в Москве, сестра показала их мне, и, увидев, что меня в них буквально затянуло, сказала: «Маришка, ты можешь их взять, ведь они же о тебе».

И я их взяла и привезла из Москвы в Хайфу. Светик, … должна тебе признаться, что под шумок я увезла не только письма обо мне, но и все остальные пачки писем, всю большую коробку. Я надеюсь, ты не рассердишься. Если они тебе нужны, я тебе их потом верну.

Я читаю письма на остров Визе и попадаю в другой мир. Это не просто прошлое. Это – прошлое на острове, на котором жили мои родные. Хотя, фактически на острове, на этом самом острове Визе, жил только мой папа. Остальные писали ему туда письма. И первое, что я прочитала в них, то, из-за чего я в них пропала и утонула, и готова была променять на них драгоценное время пребывания в Москве, саму Москву, и много чего еще, – это была история любви. Я утонула в письмах моей мамы к моему папе.

Нет, это не то, что вы подумали, — это вовсе не еще одна типичная трагическая история 20-го века. Остров Визе находится на дальнем севере, но туда уезжали добровольно. Советский Союз осваивал Арктику и посылал туда молодых ребят, искавших приключений. К моменту знакомства с мамой папа уже десять лет провел на зимовках. На эту зимовку мама должна была поехать с ним, и так бы и произошло, если бы они узнали о беременности буквально на пару недель позже. Тогда я родилась бы на Диксоне. Но мое пока еще незримое присутствие обнаружилось незадолго до отъезда, и мама осталась в Москве. Они поженились всего за полгода до этого. «Как я могла тебя отпустить одного!» — эти слова, обращенные к папе, идут рефреном через все ее письма. А писала она их не реже, чем раз в три дня.

Ну, потом родилась автор этих строк, и понеслось… Вряд ли у кого-то из вас есть настолько подробные описания ваших приключений на протяжении первого года жизни. Даже теперь, во времена соцсетей, мало найдется таких подробных описаний. Дело в том, что письма посылала не одна мама, а еще и две бабушки, и дедушка, и все они были об этой самой Мариночке… Бедный ребенок. Она и не знала, что ее так подробно описывают. Теперь знает. Сидит и читает… и плачет — не о себе, конечно.

«А у меня нет описания первого года моей жизни…» — сказала с шутливой завистью сестра, отдавая мне письма. Да, Светочка. Но это ведь потому, что у тебя с самого начала были рядом и мама, и папа. И добилась этого я. Это благодаря мне он больше не вернулся на Визе. Когда мне было полтора года, папа приехал в отпуск, и, когда он в первый раз держал меня на руках, я на вопрос кого-то из столпившихся вокруг счастливых родственников: «Мариночка, а где твой папа?» — привычно показала на фотокарточку на буфете. И мама расплакалась. И поэтому папа остался в Москве и переквалифицировался в борт-аэролога. Это тоже та еще профессия – все время в небе в самолете-лаборатории, сутки через трое. Но все-таки дома.

Письма на остров Визе, кроме описаний моей младенческой персоны, полны еще и интереснейших исторических подробностей. Потому что, как я уже говорила, писала ведь не только мама. Бабушкины письма заполнены описаниями жизни в бараке – огромной московской послевоенной коммуналке, где у них единственных был телевизор, и поэтому у них в комнате постоянно собирались толпы соседей — смотрели только что вышедшие советские кинофильмы, концерты, спектакли. Тетя работала учительницей, и в ее письмах речь идет о тетрадках, учениках, достоинствах и недостатках совместного обучения…

Зимой, когда не было навигации, письма на Визе сбрасывали с самолета. Летом привозили по морю, но всего один раз за сезон. Это означает, что они приходили к папе сразу большими пачками, вот так же, как сейчас их читаю я. Но главное, это означает, что остров Визе был немного абстракцией, он находился не просто на другой планете (аналогия вполне пригодная, потому что полярники тогда занимали в советской действительности ту же нишу, что чуть позже заняли космонавты), — нет, он был еще дальше, где-то в ледяных пространствах, где пережидают разлуку с детьми все разлученные с ними отцы. Поэтому я думаю, что я тоже могу сейчас попытаться написать письмо на остров Визе.

Здравствуй, папа. Если ты прежде этого не знал, то теперь-то знаешь наверняка, что ты умер так, как умирают праведники. Потому что только праведники умирают в свой день рождения. И только праведники умирают на пороге Земли Израиля. С тобой произошло и то, и другое, когда в тот день 5 января, двадцать четыре года назад, в твой 67-й день рождения, за два месяца до рождения в Израиле твоего внука, второе имя которого – это твое имя, ты, будучи вполне здоровым человеком, не смог оправиться после срочной, но совершенно пустяковой операции в московской больнице. Там справляли затянувшийся новый год, он у них всегда затягивается, и не дай Бог никому попасть в это время в больницу. Вы с мамой уже собрали чемоданы и оформили все документы, и как же я вас ждала на Святой Земле, гадая, кого я увижу раньше своими глазами – вас или моего первенца… Мама приехала одна. Твой внук Матитьягу-Гирш тебя так и не увидел. Мы с ним и с его младшим братиком, родившемся через полтора года, в течение пяти лет изо всех сил пытались маму удержать. Она нас очень любила — и меня, и сестру, и всех четверых своих внуков. Но все равно вскоре, прямиком из светлой палаты иерусалимского хосписа, из заботливых рук его медсестер, из наших объятий, ушла к тебе.

За предшествовавшие этому семь лет я написала вам с мамой множество писем из Израиля в Москву. Я посылала их в среднем раз в две недели, и этот поток прервался как раз сразу после твоей смерти, приезда мамы ко мне и рождения Мати. Я почему-то уверена, что все, что было с нами потом, тебе и так известно, поэтому я не буду пересказывать тебе никаких событий в этом моем единственном письме на остров Визе. Только расскажу о том, что часто я представляла себе твою жизнь в Израиле, которой не было. Я знаю в точности, как бы ты учился в ульпане, как завел бы друзей, потому что ты везде их заводил во множестве и везде был душой компании, как позже освоил бы интернет и искал в нем карты облаков и дальних земель…

Твой остров Визе существовал для тебя в реальности, а для меня он – символ, сказка. А вот с Землей Израиля получилось наоборот. Поэтому я думаю, что этот твой остров – он что-то вроде антипода моей солнечной страны. В обычной реальности так и есть – у нас тепло, а там арктические холода. Но и в сказочной реальности эти две земли расположены так далеко друг от друга, что даже две самые далекие по отношению друг к другу галактики во вселенной по сравнению с этим расстоянием просто соседи.

Я пишу тебе на твой арктический остров Визе, отдаленный от меня более чем на полвека во времени. Я не знаю, как мне замкнуть круг. Просто – имей в виду, что вот сейчас, в этот самый момент, я читаю адресованные тебе письма, вернувшиеся теперь ко мне на новом витке временной спирали. Поэтому Визе – это в какой-то степени, на каком-то уровне абстрагирования и безумия, все же — Израиль. А я –твое продолжение. Но почему же тогда никак, ни здесь, ни там, ни в пространстве, ни во времени, ни даже во сне невозможно перейти пропасть, которая разделила нас в тот злосчастный день двадцать четыре года назад, когда в московских больницах справляли новый год, а Израиль внезапно завалило снегом, и я еще не знала, радостно фотографируясь в своем накрытом белыми сугробами саду в деревне под Иерусалимом, красуясь и гордясь своей первой долгожданной беременностью, что этот снег на самом деле – привет с твоего небесного острова Визе и плач о тебе?

 

 

Путешествие в прошлое

Машина времени существует, и называется она «аэроэкспресс из Домодедово до Павелецкого вокзала». Именно в нем, прислонившись к окну, за которым — тьма и редкие огни, и еще — мое неясное отражение, лишенное подробностей, в котором, если не вглядываться внимательно, можно было бы опознать меня саму тридцать лет назад, я разговаривала со своим прошлым. И я бы совсем погрузилась в него, и начала бы ему рассказывать обо всем, что произошло за последние тридцать лет, — а ведь это совсем не конструктивно, беседовать с самой собой в прошлом, — я бы могла вообще растаять в этой тьме за окном, — если бы рядом со мной не находилось мое будущее. «Мама, ты плачешь?» — спросило оно. — «Ну, а если и так?» — вытирая неизвестно откуда взявшиеся слезы, ответила я сыну, рожденному в Израиле, ради которого и затевалось это самое «путешествие к корням».

Я извиняюсь перед друзьями, которым это было бы интересно, но классического текста в жанре «отчет о путешествии» у меня не получится. Слишком много всего было втиснуто в эти восемь дней, и слишком разные впечатления наслоились друг на друга. Ну, разве что в самых общих чертах: как Москва, так и Питер оказались более спокойными, чем в моих воспоминаниях, общительными и, в основном, дружелюбно ко мне настроенными, — возможно, потому что видели перед собой туристку со сдвинутой точкой сборки и горящими глазами, которая многое не понимает, но силится понять. Мое прошлое бродило где-то рядом со мной, но помочь мне не могло. Оно находилось в том мире, где моя квартира была обставлена по-другому, где деревья за окном были в три раза ниже, где в метро не было рекламы, а улицы не пестрели вывесками банков и кафе. Его Москва и его Питер были серыми и смирившимися. Именно из этого смирения я и вырвалась тогда в большой мир. И вот — этот большой мир пришел и сюда, и, наслоившись на серые, дождливые и родные улицы прошлого, создал тот симбиоз, который я сейчас постигала.

Что тут можно сказать? Москва прекрасна и величественна. Питер чудесный и сказочный. Но где здесь оно — мое прошлое? И все же я обнаружила его следы — в мороси на бульварах, в панорамах, открывающихся из окна машины на широких проспектах, в слякоти на мостах и набережных. И еще — в запахах блюд наших семейных застолий, тех же самых блюд, что и в детстве, потому что жена и дочери моего двоюродного брата готовят их так, что в них сохраняется тот же самый вкус, который когда-то создавался руками мамы, тети и бабушек. И еще — в тепле родственного сборища в нашу честь за большим столом, где, как и в прошлом, собрались три поколения, — но сейчас я отношусь к старшему из них…

Но настоящий катарсис я испытала в самой середине нашего путешествия — когда Мати, мой первенец, мое отражение и мое будущее, произнес, сидя на скамейке у озера в парке в Царском Селе: «Теперь я понимаю, откуда взялся Пушкин, такой, каким он был». И принялся читать наизусть «Евгения Онегина». Долго, не прерываясь. На иврите. В переводе Авраама Шленского… Вот в этом месте и в этом моменте я просто закрыла глаза, чтобы попытаться как можно дольше удержать эту неожиданно возникшую грань, на которой вдруг произошло зыбкое соединение всего самого прекрасного из двух принадлежащих мне разных миров.

По инициативе сына мы посетили дом и двор, где я родилась. По его инициативе мы подошли к зданию моей школы. Дом и школа оказались на месте, с совсем небольшими изменениями — чуть перестроена детская площадка, немного по-другому выглядят клумбы и газоны. Но исчезло главное, то, что в мире моих снов соответствовало подсознанию: когда-то рядом с нашим домом был кирпичный завод и груды мусора, та территория, на которую нельзя было ходить, хотя запрет постоянно нами, детьми, нарушался. Кирпичного завода и вообще задворок больше нет, на этом месте вырос новый высотный квартал. Подсознательная и запретная часть оказались спрятаны еще глубже, и теперь их уже не достанешь, как и мою шкатулку с детскими сокровищами, закопанную когда-то в несуществующий теперь строительный мусор прошлого, с целью сохранить их тайну от всего мира.

А в самом конце, перед тем, как шагнуть снова в машину времени, чтобы оставить наконец прошлое и вернуться в настоящее, по которому он уже очень скучал, сын сказал мне: «Мама, спасибо за эту поездку. Она была очень важной для меня, для моей самоидентификации. Я теперь гораздо лучше знаю, кто я и откуда».

Спасибо и тебе, мой мальчик. Я-то и так знаю, кто ты. И почему ты говоришь именно эти слова. И почему ты ищешь в прошлом то же самое, что и я.

И еще за то, что так адекватно воспринимаешь и читаешь это прошлое — на иврите, языке нашего с тобой общего настоящего. И нашего будущего.

…Как много в этом звуке

Я не родилась в той стране. Страны, в которой я родилась, к счастью, уже давно нет. Поэтому вопрос места рождения всегда, когда требуется на него ответить, немного повисает в воздухе, и даже выше — где-то в небесах, где обитают призраки всех бывших когда-то на земле и затем исчезнувших стран. Я пишу в анкетах на выученном во взрослом возрасте языке в графе «место рождения» — название страны, которая ушла во тьму недоброй истории. И есть в этом что-то мистическое.

На своей новой и настоящей родине, на которую я попала три десятилетия назад, я почти сразу успела полностью, как говорят здесь, абсорбироваться. Я давно уже свободно говорила на иврите и жила интересами своей собственной страны и в основном только ими, — когда ее ворота вдруг открылись и в нее хлынули новые люди, родившиеся там же, где и я. Их было очень много, и среди них было множество любимых друзей, и тем более было удивительно то, что приехали они не из той же страны, что и я. Страна, где мы с ними родились, буквально на глазах прекращала, а вскоре и вовсе прекратила свое существование. Мои друзья, в том числе и друзья детства, в том числе и друзья по детскому саду и по песочнице, привезли на своих устах новые для меня имена — политиков, артистов и даже каких-то целителей-чародеев, населявших их страну, в которой я никогда не была. Удивительно, не правда ли? Мне пришлось невольно проходить еще одну «абсорбцию», на этот раз среди них, чтобы не стать чужой в их среде. Они тоже, как и я, быстро и успешно абсорбировались в Израиле, и тоже, как и я, вскоре начали жить интересами своей собственной страны и в основном только ими. Все сравнялось и уравнялось, но только в настоящем, а вот прошлое… У меня не было их прошлого.

Давно канувшая в Лету страна, в которой я родилась, распрощалась со мной так, что правильнее было бы сказать — не распрощалась, а расплевалась. Я вовсе не жалуюсь, я первая по своей инициативе начала с ней «разводной процесс», потому что парадоксальным образом, хотя я в ней и родилась, я никогда, до самого последнего дня проживания в ней, так и не смогла в ней абсорбироваться.

Страны, в которой я родилась, больше нет, но, непостижимым образом, город, в котором я родилась, существует. Он стал столицей той самой страны-преемника, из которой приехали мои друзья, и он сильно изменился. Он стал очень красивым. Я ужасно рада за него, потому что его-то как раз я любила, и любила сильно и осознанно. Я обожала бродить по его бульварам, знала историю многих его зданий. Я вообще старалась узнать получше его историю и общалась со многими из бродивших по его улицам призраков, — светлых призраков, ярких личностей, населявших его в разные времена.

Поэтому мне не хотелось верить, что на его улицы опустилась серость, проникшая в сердца его жителей. Такая серая туча, разогнавшая все живое, подпитываемая чем-то серым, передаваемым через экраны телевизоров. Да, мы уехали, но неужели вслед за нами город покинули и наши любимые призраки, хранившие и удерживавшие полотно его истории? Я имею в виду не глобальную историю, в которой на самом деле было мало хорошего, а живую историю живых людей — исторических личностей, поэтов, актеров, литературных персонажей, да и просто нас самих.

Но вот я увидела его на фотографиях. Мой настоящий город, с запруженными настоящими людьми улицами. Уже не в первый раз я вижу его таким, и поэтому знаю, что все у него нормально.

…Что означает «выйти на площадь» сейчас? Многие из нас знают, что это значило в той исчезнувшей стране, где мы родились. Это было не просто и не тривиально, и хуже всего был страх не перед возможным арестом и избиениями, и даже не перед реальным призраком ГУЛАГа. Возможно, в это трудно поверить, но впереди — по крайней мере впереди по времени — перед этими понятными и оправданными страхами стоял другой, еще более сильный страх. Он был хуже и неприятнее всего — страх перед возможной реакцией прохожих. Перед взглядами тех, кто будет идти мимо. Перед ненавистью и насмешкой в этих взглядах. Выйти на площадь в стране, где я родилась — означало нырнуть в океан непонимания в лучшем случае и ненависти — в худшем… А сейчас? Наверно, то же самое и сейчас ощущают одиночные пикетчики — или нет? Но вот что чувствует человек в огромной толпе единомышленников и друзей, вышедшей вместе против черных сил? Этого опыта у меня нет.

Моя Москва… Моя Москва — это только вот эта толпа демонстрантов, участников марша. Но мне этого хватает. Потому что эта толпа — это город в городе. Потому что ее достаточно.

Достаточно, чтобы не уходили из города светлые призраки, которые держат полотно истории, ее ткань, — ведь без них не сможет долго просуществовать ни один город.

Достаточно, чтобы вернулись изгнанники, умершие вдали от родины, ее герои и певцы, пусть даже уже и не они сами, а всего лишь память о них.

И достаточно, чтобы вернулись мы — родившиеся здесь, но обретшие вдали другую, свою собственную родину. Нет-нет, мы ненадолго, может, на неделю…

Всего лишь побродить по улицам детства в городе, который остался живым благодаря вот этой толпе на фотографиях. Всего лишь показать эти улицы своим детям.

Иерихонские трубы

Вчера, прочитав заголовки о восстановлении в Москве «железного феликса», я поначалу испугалась, и успокоилась только, убедившись, что это не по-настоящему. По ассоциации я вспомнила давние события из своей жизни, тоже связанные с испугом — и еще с этой самой ненадолго всплывшей сейчас, а тогда прочно торчавшей напротив Детского Мира «железкой».

Я тогда изучала иврит в группе одного известного преподавателя. На одном из занятий нас переписала милиция, и через несколько дней после этого ко мне прямо на работу пришел некто в штатском, желавший «беседовать». Приключения такого рода не были редкостью в тех кругах, в которых я тогда вращалась, и вызывали довольно сильные неприятные эмоции, а попросту говоря, вполне обоснованный страх. В тот день после работы — а может быть, и через несколько дней, я не помню точно, — мы с подругой Таней пошли прогуляться пешком по Москве. Мы добрались до самого центра и оказались на площади перед Детским Миром. В этот момент я поняла, что подруга, в отличие от меня, желавшей просто пройтись пешком, чтобы отвлечься, с самого начала нашей прогулки имела вполне определенную цель, и мы ее достигли. «Вот, смотри. Разве ты его не боишься?» — спросила она, указав на грозный памятник. — «Ну, боюсь. И чего? Иврит не учить? Документы на выезд не подавать?» — «Да нет, я этого не прошу, — сказала Таня. — Я просто боюсь за тебя, и согласна, что делать-то нечего.» — «А зачем мы тогда сюда пришли?» — «Просто так. Хотела тебе его показать, напомнить. Не знаю, зачем». Так, не зная, зачем, болтая на разные темы, мы гуляли по площади. Поскольку памятник занимал на ней значительное место, то так получилось, что ходили мы вокруг него. Кругами.

Вы не поверите, но только вчера я поняла, зачем мы туда пришли и что мы там делали. Поняла по ассоциации, вспомнив о завтрашней годовщине соглашений Осло.

«Вначале Газа и Иерихон.»

Иерихон! Город-крепость, павший после того, как еврейские воины семь раз обошли вокруг его стен! Прогнав страх перед врагом, понимая, что другого выхода у них нет. На седьмом круге они затрубили в трубы, и стены пали.

Памятник Дзержинскому пал через десять лет после того, как мы с подругой несколько раз обошли вокруг него. Но на самом деле стены пали гораздо раньше. Для меня они пали в июне 1985 года, когда я и еще примерно двадцать моих друзей, посреди полного отчаяния и готовности ко всему самому худшему, на фоне полной безнадежности, совершенно неожиданно получили разрешение на выезд в Израиль.

История повторяется во второй раз в виде фарса, и именно таким повторением и было вчерашнее «возвращение» Дзержинского на Лубянскую площадь. Он не будет там никогда больше стоять по-настоящему — не зря же мы с подругой обошли его тогда семь (ну точно, не меньше) раз, сообщив ему этим о том, что в наши планы входит обрушить все стоящие перед нами стены — а конкретно, мы собираемся выучить иврит и уехать, и сделаем это. Я понимаю, что у россиян сейчас период отчаяния и готовности ко всему. Но не надо забывать, что во второй раз повторить историю можно только в виде фарса. Что, собственно, в России сейчас и происходит.

Иерихон нельзя было восстанавливать — об этом было напрямую заповедано Иошуа бин Нуном, командовавшим воинами, обрушившими иерихонские стены. Поэтому восстановление Иерихона на основании соглашений Осло не могло быть ничем иным, кроме фарса, и оно таковым и стало — вспомните казино, которое мы там построили (и ради которого, по большому счету, все и затевалось) — когда из здания этого казино начали палить террористы, то его стены стали для нас новыми «иерихонскими стенами».

Нигде не сказано, что фарс — это просто безобидно и смешно. Фарс может быть и трагическим, и кровавым, и в истории часто именно так и случается.

Нельзя повторять историю. Нельзя возвращать на место иерихонские стены. Нельзя восстанавливать Иерихон. Нельзя.

Библиотеки и их посетительницы

Иногда мне кажется, что города, в котором я родилась и в который в юности была влюблена, того города, с которым мне не позволили попрощаться, когда дали наконец в 1985 году вожделенное разрешение на выезд с условием — три дня на сборы… что этого города просто нет. Он мне приснился. Ну вот вам пример.

…Я точно помню, что это была Некрасовская библиотека. Она располагалась на Тверской, тогда еще называвшейся улицей Горького, напротив памятника Пушкину. Но, прочитав сейчас внимательно статью в Википедии, я убедилась в том, что библиотека имени Некрасова в Москве действительно есть, что она много раз меняла свой адрес, и что при этом никогда в жизни она не располагалась ни на улице Горького, ни на Бульварном кольце.

Я точно знаю, что это здание имело два этажа. Во всяком случае, снаружи оно всегда выглядело двухэтажным. И, тем не менее, я довольно часто посещала в нем тот отдел читалки, который располагался на третьем этаже.

Однажды в конце 70-х, когда я сидела на третьем этаже читального зала Некрасовской библиотеки на углу Тверской и Бульварного кольца в окружении двух стопок книг Цветаевой и о Цветаевой, напротив меня у окна расположилась девушка, принесшая с собой для изучения точно такие же две стопки. То есть не в точности такие, конечно, а ту Цветаеву, которая осталась после того, как мне выдали мой заказ.

Надо сказать, что в те темные времена Марину Цветаеву почитать вообще можно было только в читальных залах — ни в магазинах, ни в библиотеках на выдачу ее не было. Не издавали. Поэтому нас — как меня, так и девушку, сидевшую напротив, — можно было понять. Обе мы независимо друг от друга вышли из дому и приехали сюда с одной и той же целью — почитать Цветаеву. То, что мы оказались за одним столом, было, конечно, совпадением, потому что в основном народ приходил сюда не «почитать», а готовиться к экзаменам и писать диссертации. Остальная публика в зале была погружена в скучные тома чего-то научного, ну а у нас с моей соседкой по столу был праздник, который каждая из нас устроила сама себе.

Я иногда поднимала глаза и поглядывала на девушку, сидевшую напротив. У нее были коротко подстриженные чуть рыжеватые волосы, одета она была в зеленый свитер. Она не смотрела на меня. Она вообще ни на кого не смотрела в этом зале. Только в книгу. И иногда, чтобы дать отдых глазам — поворачивала голову к окну.

Я взяла очередную книгу из своей стопки и раскрыла на странице с фотографией. Мне ведь с самого начала, как только я ее увидела, стало ясно, что она и не могла заметить никого из посетителей зала. Все, что было доступно ее зрению — это Москва за окном. И в Москве этой, которую видели ее глаза, только недавно наступил 20-й век. Сказать, что сходство ее с фотографией было поразительным — это не сказать ничего. Не только то же лицо, но и те же немного угловатые манеры, описанные современниками. Она просто пришла посмотреть на свои изданные стихи.

Она провела там минут двадцать, пролистав за это время все выбранные ею книги. Потом собрала их, встала и ушла.

Я тоже не стала задерживаться. Где-то через полчаса я сдала книги, надела пальто и вышла на Тверской бульвар. На всякий случай оглянулась, чтобы еще раз убедиться в том, что мне и так было известно. Да, все по-прежнему: никакого третьего этажа у Некрасовской библиотеки, располагавшейся на Бульварном кольце, не было…

Сферический программист в вакууме

Часть 1, вступительная, о бодливой корове

Заранее предупреждаю на всякий случай, что этот текст — вовсе не художественное произведение с претензией на ироническую прозу, как можно было бы подумать по его заголовку, а всего лишь мои мемуары.

В моем МИИТовском дипломе написано, что моя профессия — «инженер-математик». Всем давным-давно известно, что «инженер минус математик» переводится с советского языка как «программист». В общем, моя официальная профессия по диплому — программист.

Но судя по всему, этой профессии больше не существует в природе. Я поняла это уже давным-давно, в тот день, когда выяснила из газетных объявлений (даже еще не из интернета), что фирмы ищут по-отдельности «алгоритмистов» и «кодеров»,которые, видимо, составляют неразрывный тандем, поскольку ни один из них не может без другого, при этом ни один из них сам по себе не является «программистом»,а «программист» — это как раз их абстрактное объединение (ну, или пересечение…) А ведь еще существуют отдельно и тестеры! Даже для моих ровесников, работающих сегодня в хайтеке, эта ситуация кажется нормальной — привыкли…

А вот для меня это нонсенс,именно потому, что я тот самый целостный программист и есть. Но не современный,а древний и окаменевший, как мамонт.

Я уже давным-давно не работаю программистом, не считая фрилансерства время от времени на HTML-CSS-PHP-MySQL. Так случилось, что я оказалась в очень тяжелых личных обстоятельствах как раз в те годы, когда появился и начал развиваться хайтек, а конкретнее, я осталась тогда одна с двумя детьми без всякой помощи. А когда я смогла наконец-то искать нормальную работу и ткнулась в этот самых хайтек, выяснилось, что я уже не прохожу в него по возрасту. Мне было тогда всего лишь около сорока, и скорее всего, если бы я проявила настойчивость, я бы в этот самый хайтек попала. Но проявлять настойчивость было некогда, надо было срочно добыть средства к существованию. Да и засиживаться на работе допоздна я пока еще совсем не могла. Поэтому я пошла работать туда, куда взяли, и переквалифицировалась в вебдизайнеры, а затем с течением времени в графики и в бильд-редакторы.

Несколько лет назад я в очередной раз отчаянно искала работу и начала было сотрудничать с одним стартапом, в котором мне платили как фрилансеру, но с гарантированной зарплатой просили чуть-чуть подождать, пока основной спонсор не решит окончательно, нужно ли ему все это на самом деле. А ждать я не могла — надо было оплачивать счета и покупать йогурты детям. И я вынуждена была пойти в другое место, в которое брали немедленно на полную ставку, но совсем не программистом.

В том несостоявшемся стартапе собирались строить социальную сеть (хотя тогда еще вроде бы и термина такого не было) с упором на генеалогию. Я успела сделать для них блогосферу, как в ЖЖ, — без халтуры, то есть с комментариями лесенкой, и, главное,с тегами и разделами, причем идею тегов и разделов, т.е. возможности систематизации постов, я придумала сама — в ЖЖ ее еще тогда не было, и мне ее очень не хватало.Как оказалось, я, конечно же, изобрела велосипед, поскольку буквально через пару месяцев после этого появились теги в ЖЖ, а также обнаружился WordPress, в котором были и теги, и разделы, — идея этого «велосипеда»носилась в воздухе. Жалко, конечно, что тот наш проект так и не вышел в свет, но зато благодаря ему я получила бесценный опыт в программировании на PHP-MySQL и теперь могу в свободное от основной работы время «еще немножечко шить».

Этот рассказ задумывался вообще-то не как жалоба на тяжелую судьбу, не позволившую мне обзавестись серой «Маздой» и вообще средствами к человеческому существованию, а как экскурс в прошлое программирования через мой собственный опыт. Дело в том, что, до того, как мне пришлось уйти из этой профессии, я успела пережить в ней несколько моментов, интересных для истории. Я программировала не только на ассемблере, чем могут похвастаться многие, но и в машинных кодах. Я работала с колодами перфокарт на больших «машинах». Я видела и тестировала, в буквальном смысле слова, первые персональные компьютеры сразу нескольких компаний, включаяIBM и Apple и парочки других, канувших в Лету. Я держала в руках компьютерную мышь в тот момент, когда этот зверь вообще только что появился в природе. Я программировала первые компьютерные игры — обучающие программы с прыгающими и сражающимися персонажами, пока еще самыми простыми доступными на тот момент средствами, т.е. создавая «мультики»на Турбо-Паскале. Я испытала мистическое переживание, связанное с наблюдением за совершенно неведомым прежде явлением — жизнедеятельностью первого на свете компьютерного вируса, разрушавшего на экране у меня на глазах мой длиннющий, с любовью отлаженный код… Я попытаюсь тут обо всем этом постепенно рассказать.

Хочу на всякий случай отметить, что я ни на что не претендую, в том смысле, что если в каком-то контексте слово «программист» означает «крутой»,то я вовсе не этот контекст имею в виду. Сейчас вообще говорят не «программист»,а «программер», и я понятия не имею, чем именно эти самые «программеры»занимаются. Наверно, вот они — крутые. А мы были просто творческими личностями и мечтателями, и наверное, у нас даже был какой-то шанс уцелеть, но мы им не воспользовались,покорно разойдясь, когда от нас этого потребовали, направо и налево, разделившись на «алгоритмистов» и «кодеров», право- и левополушарных, физиков и лириков, гуманитариев и технарей, и отказавшись от своей цельности в угоду капиталускорости создания потребительского продукта.

Употребляя здесь слово «программист», я имела и буду иметь в виду некий архетип, даже легенду, что-то из глубокой древности, из последней четверти прошлого века. Такого как бы монументального динозавра, который не выжил, потому что слишком много знал умел делать сам, не делясь своими функциями и зарплатойни с начальством наверху, умеющим глубокомысленно чертить «блок-схемы»,ни с подчиненными внизу, приспособленными копировать куски готового кода и менять в нем несколько цифр (только что сообразила, что как раз подобные персонажи — и те, и другие — обитали в реальности также и в те сказочные времена, о которых я повествую, и я с ними была знакома). Надеюсь, нарисованные мною картины не имеют никакого отношения к реальности сегодняшнего хайтека, и поэтому я никого ими невольно не обидела.

Я обожаю сам процесс программирования, в том виде, в котором я его понимаю на собственном опыте, даже если этот опыт устарел: задумать что-то новое (или даже увидеть во сне),на скорую руку состряпать первоначальный код, посмотреть, что получилось, растаять от счастья и приняться с наслаждением отлаживать и улучшать свое детище.

В общем, если вы любопытствуете узнать, как выглядит легендарная бодливая корова,которой Бог рогов не дал, то можете посмотреть на мой юзерпик. Да, он всего лишь честно изображает меня в том виде, в каком меня узрела камера моего лэптопа неделю назад. Так вот, запомните: это — та самая бодливая корова, которая чувствует себя полностью счастливой, сочиняя и отлаживая программный код, и при этом лишена возможности этим заниматься по причине особой изобретательности своей судьбы.

Часть 2, о юных диссидентах в поисках себя

Весной 1973 года я училась в восьмом классе знаменитой московской Второй школы,и у меня на глазах все разваливалось. Собственно, в школе все начало разваливаться два года назад, когда (как раз в момент моего поступления туда) один из преподавателей уехал в Израиль, директора за это уволили, а целая плеяда лучших учителей уволилась следом из солидарности.

При этом, проявляя солидарность, что само по себе похвально, они покидали учеников,которых «приручили», на попечение небольшого числа остающихся старых преподавателей и некоторого количества новых, нанятых на освободившиеся места. И среди старых,и среди новых были в общем-то разные люди, и в том числе даже вполне хорошие. Проблема была в том, что ушло большинство лучших, тех, благодаря кому и существовала эта Вторая школа с большой буквы.

«Прирученные» ученики были обученными диссидентами и остановиться уже не могли. В школе существовала свободная пресса в виде огромной стенгазеты, где публиковали стихи Гумилева, Бальмонта и еще много чего интересного. Был также литературный факультатив, где читали и разбирали Цветаеву и Мандельштама. Очень даже математическая школа была, как вы видите. Да, и еще существовала театральная студия, в которой за неимением преподавателя (старый уволился, а новый, назначенный дирекцией, студийцам не подошел) была объявлена республика. Вот в такую среду я окунулась за два года до описываемых событий, поступив туда в седьмой класс.

Итак, в школе как раз с момента моего поступления туда все разваливалось, и хотя я активно обживала эти развалины, — была и в редколлегии, и на факультатив ходила,и в театральной студии участвовала, — но два года «на развалинах» нам всем немного поднадоели, и поэтому мы с компанией одноклассников пошли и для начала вместе подали документы в находящуюся неподалеку 19-ю школу, тоже математическую.Нас всех, заявившихся туда из Второй, приняли на ура без всяких экзаменов после краткого коллективного собеседования, поэтому у каждого из нас уже существовало два варианта более или менее математического будущего — остаться в разваливающейся альма матер или же пойти в 19-ю. И тогда мы все вместе и каждый по-отдельности стали решать… Мои друзья и подруги каждый день меняли решение по поводу того, куда пойти на следующий год. Ощущение развала это только усугубляло.

И тут мои родители купили кооперативную квартиру, и стало ясно, что мы переезжаем на другой конец Москвы. Можно было, конечно, два оставшихся школьных года ездить каждый день по два часа в один конец ради любимой школы. Но от любимой школы остались…да-да, развалины.

Если бы все мои друзья более или менее сплоченной группой выбрали разом между Второй и 19-й школой, я бы тоже пошла туда вместе со всеми. Но меня тянули в разные стороны,и мне это надоело. В конце концов, существовали в Москве и другие математические школы, и одна из них даже была недалеко от моего нового места жительства.

В 444-й московской математической школе, куда я после всех раздумий и колебаний в конце концов пошла поступать в 9-й класс, меня впервые в жизни незаслуженно обломали.Таких обломов у меня было в ближайшие годы несколько, и дальше я расскажу о них обо всех, таким образом, эти записки будут представлять собой, кроме всего прочего,еще и своеобразный «список обид». В дальнейшем в процессе получения образования и поисков работы я сталкивалась с дискриминацией по национальному и по половому признаку. Но вот самая первая нанесенная мне обида как раз не касалась меня лично.Меня не взяли в 444-ю школу, поскольку не хотели в ней бывших учеников Второй. Вот так напрямую и объяснили, причем достаточно агрессивно, едва узрев в моем экзаменационном листочке безошибочные признаки второшкольной выучки на примере решения геометрической задачи на построение (а решались, вернее, оформлялись такие задачи во Второй особым фирменным способом). Я готова была сформулировать решение так, как они хотели, я просила дать мне еще сколько угодно задач любой сложности, но меня просто выставили.Они не хотели у себя даже духа Второй школы.

Моя тетя, бывшая завучем одной из обычных школ как раз неподалеку от нашего нового места жительства, выяснила, что часть школ района в будущем году будет привязана к так называемому производственному центру, где один день в неделю старшеклассники вместо обычной учебы будут получать трудовые навыки по одной из специальностей.И в списке этих специальностей было программирование. Вот так я попала в 357-ю школу.В один из дней в начале сентября нас повели в этот самый производственный центр и представили имеющиеся там специальности, чтобы мы смогли выбрать себе по вкусу.Помню, что все мальчики записались в водители, токари или слесари, а все девочки в секретари-машинистки. И только я соригинальничала, сказав, что меня интересует программирование. Вначале мне ответили, что программирование вообще-то предназначается для мальчиков, а вот мне как раз лучше бы в эти самые секретари-машинистки. Ну, тут, понятно, я встала насмерть, объяснив, что в эту школу, которая даже не относится к моему району, я поступила с единственной целью получить профессию программиста. Директор центра удивилась, спросила, где я училась раньше, и не стала больше чинить мне препятствий.

И вот я сидела на первом своем уроке программирования. На нем нас учили рисовать блок-схемы. Мне это показалось занятным, вроде игры, но несерьезным. Но дальше мы наконец начали писать программы, реализующие эти самые блок-схемы, т.е. алгоритмы,в машинных кодах. Строка кода выглядела так: содержимое ячейки под номером таким-то переслать в ячейку под номером таким-то. И вот таким образом, задавая машине буквально каждый ее шаг, мы исписывали целые простыни бумаги. Ну, не совсем каждый, ряд одинаковых»шагов» оформлялся, конечно, циклами, иначе зачем. Потом мы научились писать на простом, самом первом ассемблере, отличавшемся от «машинных кодов»как алгебра от арифметики.

К радости нашей преподавательницы, я даже победила через полгода в московской олимпиаде по программированию — это было несложно, учитывая, что среди ее участников я была единственной, чьи мозги были перед тем сурово размяты и вылеплены по-новому в физматшколе,остальные существа того же типа продолжали себе сидеть в своих физматшколах и о программировании еще и не ведали.

После школы я поначалу попыталась взять наскоком физфак МГУ, хотя и говорили мне умные люди, да я и сама понимала, что ничего не выйдет. В те времена в университет по пятому пункту «резали» безжалостно и не скрываясь. Но у меня была детская мечта — стать астрономом. Я обязана была сделать все возможное на пути к этой мечте,в надежде на чудо, которого, увы, не произошло.

После облома в МГУ я поступила в МИИТ на прикладную математику (хорошо, что сообразила вовремя позвонить подружке, мама которой все знала, и спросить, куда в этом году нас «берут»). Таким образом, можно сказать, что программистом я вообще-то стала вынуждено, поскольку меня не пустили в астрономы.

Часть 3, о хвосте льва и голове лисицы

Сейчас я расскажу про одну из своих главных обид в жизни. Вообще-то этих обид у меня полно, и перед каждым Йом Киппуром я отчаянно уговариваю Всевышнего, что это я не всерьез, чтобы Он не смотрел, что там у меня в душе творится, а на самом деле я этим людям давно уже все простила и совсем не хочу для них неприятностей по причине своего не отпускающего обиду подсознания. Но в тот год, когда меня обидел профессор С-ский, про Йом Киппур я еще ничего не знала. Он сам, может быть, и знал, а может,и не знал, но в любом случае, его это не волновало.

С-ский преподавал на первом курсе матанализ. Я не знаю, какими были на самом деле его отношения к женщинам и с женщинами, потому что, вы не поверите, но меня саму в 17 лет больше всего интересовал именно матанализ (через два года это было уже не так, но здесь об этом рассказано не будет).

То, что он отличает женщин от мужчин, стало мне ясно после того, как однажды в самом начале моего первого семестра он, встретившись со мной в коридоре, остановился,изящным жестом снял с головы воображаемую широкополую шляпу и изобразил самый сложный и галантный поклон, какой только можно было, учитывая ширину коридора. Это не значило,что он каким-то образом выделил меня из всех прочих особ женского пола, блуждающих по коридорам МИИТа. Это означало скорее всего то, что он в принципе особ этого пола отделял от остальных. Но я еще не знала, до какой степени он их отделял.

Экзамен по матанализу, мой первый настоящий студенческий экзамен, если не считать досрочно сданного программирования, принимал сам С-ский и два его помощника, которые вели у нас семинарские занятия. Я хорошо подготовилась к экзамену, вытащенный билет не представлял для меня ни малейшей сложности, и я не видела ни единой причины,чтобы не пойти отвечать одной из первых и поскорее оставить все позади. Подняв голову от листочка с конспектом ответа, я увидела, что оба помощника С-ского уже опрашивают кого-то из студентов, а он сам свободен. Я подняла руку, чтобы показать, что я готова,и С-ский, как мне показалось, даже обрадовался. Со словами: «А, девочка, идите сюда!» — он сделал приглашающий жест рукой. Я пересела за стол напротив него и начала отвечать по билету. Говорила я гладко, поскольку, повторяю, билет и вообще весь материал знала очень хорошо.

Профессор слушал рассеянно, хоть и доброжелательно. Потом вдруг перебил меня на полуслове и сказал: «Хорошо, девочка, очень хорошо, достаточно». Он взял мою зачетку и вывел в ней «удовлетворительно». То есть три балла.

Я просто оцепенела. Но все же я смогла спросить: «А почему удовлетворительно?Я же все ответила? Я правильно ответила?» — «Да, да, девочка, правильно,молодец!», — ответствовал профессор С-ский. — «Но почему тогда удовлетворительно?»- «А этого вам достаточно, достаточно», — величаво произнес профессор.Он не торопил меня и не гнал, но рассеять мое недоумение и объясниться даже не пытался.Я еще несколько раз уточнила, правильно ли я отвечала. «Все правильно, хорошо,достаточно», — повторял профессор.

На одеревеневших ногах я вышла за дверь. Следом за мной вышла Наташа П., только что получившая свою заслуженную пятерку у одного из помощников профессора. «Тебя что, не предупредили?» — сразу набросилась она на меня. -«О чем?» — «О том, что С-ский никогда не ставит девочкам больше,чем удовлетворительно, независимо от того, как они отвечают. — «Нет, не предупредили,- пробормотала я, — а мальчикам ставит?» — «Мальчикам он ставит то, что они заслуживают. А девочкам — только «удовлетворительно». Как же ты этого не знала? Ему могут сдавать только мальчишки,- ну, или девчонки, которые ничего не учили, свое «удовлетворительно» они у него все равно получат.»

… Я начинала учиться на первом курсе с большим энтузиазмом. Я надеялась, что смогу соответствовать поставленным мною перед собой высоким стандартам. Я думала, что в моей зачетке будут преобладать оценки «отлично». В общем-то так и должно было бы быть, и так бы и было, если бы я случайно не попала на своем самом первом экзамене в первую сессию к профессору С-скому.

Меня эта история по-настоящему сломала. Сразу после злополучного экзамена я, придя домой, улеглась на диван лицом к стенке и сообщила, что бросаю институт и иду в уборщицы. Дедушка весь вечер утешал меня цитатами из Талмуда, по крайней мере он утверждал, что они именно оттуда (мой дедушка был вообще-то вполне светским человеком,но нужные цитаты откуда-то брал). В частности, он убеждал меня, что лучше быть хвостом льва, чем головой лисицы. Поэтому в уборщицы идти не надо, а лучше все же остаться студенткой, хоть и троечницей. Это то, что имел в виду он. Но неспроста, ох, неспроста лев в этой поговорке был самцом, а лисица — самкой. Они тоже разделились по гендерному признаку, и единственное, что светило мне, при всех моих возможностях и талантах,- это стать головой лисицы, то есть не худшей среди худших. Так это предпочла истолковать я.

Кроме всего прочего, от оценок, полученных во время сессии, зависело, будет ли данному студенту выплачиваться в следующем семестре стипендия, и будет ли она обычной или повышенной. Профессор С-ский, одаривавший всех студенток одним и тем же «удовлетворительно»вне зависимости от их знаний, этим фактом не заморачивался.

Повышенная стипендия давалась за все пятерки, а для того, чтобы получить обычную,на «примате» МИИТа можно было иметь в сессию одну тройку. Но только одну.Для моей семьи 40 рублей в месяц были не пустым звуком, поэтому я собралась с силами и досдала экзамены так, чтобы получить стипендию. Кто-то из профессоров на одном из последних экзаменов удивился, почему у меня тройка по матанализу, я пояснила,что отвечала С-скому, и он все понял.

Скорее всего, если бы не эта история с профессором С-ским, я все пять лет была бы в МИИТе отличницей, как Наташа П. Но экзамен по матанализу на первом курсе все перечеркнул.Конечно, из депрессии я вскоре вышла, но во мне многое изменилось.

Мир стал еще на одну ступень враждебнее. То, что со мной сделала приемная комиссия на физфак — было обидно, но предсказуемо. Но то, что сделал профессор С-ский, было неожиданно и поэтому ударило сильнее. Я стала жестче и недоверчивее. Что касается учебы, то я не то чтобы совсем потеряла к ней интерес, но перестала стремиться к совершенству. Может быть, это-то как раз к лучшему…

…А про программирование в МИИТе будет в следующей части.

Часть 4, об особенностях отладки кода в условиях социализма

В МИИТе в мои времена был ВЦ (Вычислительный Центр), в котором стояли небольшие(размером со стол) машинки «Наири», — к ним нас даже допускали и разрешали потрогать, — и еще были огромные машины в отдельной комнате, к которым тоже вроде доступ не был перекрыт, но делать нам там было нечего, потому что наши программы на них запускали специально обученные люди. А мы только набивали код на перфоленты и сдавали их в окошечко.

Вот это занятие — набивка кода на перфоленты — запомнилось мне отлично. Я занималась этим в течение всей летней практики по программированию после первого курса. Проблема была в том, что одна сделанная ошибка означала, что все надо начинать сначала. Не удивительно, что перфораторы были все время заняты и приходилось ждать своей очереди. (Надо сказать, что через несколько лет работа с перфокартами, когда при исправлении ошибки приходилось перебивать не весь код, а всего лишь одну строчку, т.е. одну карту, представлялась мне просто видением рая).

В помещении, где располагались перфораторы, висели огромные самодельные плакаты,посвященные правилам поведения в ВЦ. Эти плакаты, хоть они и не агитировали против советской власти, были все равно почти что диссиденскими, потому что размещались на том месте, где глаз искал чего-то вроде «Решения N-го съезда — в жизнь!».А тут вдруг вместо этого — такое:

У пульта машины, братцы,
больше трех не собираться.

Или:

Если ты пришел в пальто,
то тогда ты знаешь кто?
Кто — скажу тебе потом,
а сейчас — уйти с пальтоМ».

Вот эта нарочитая грамматическая ошибка на плакате смотрелась как выпад против советской власти, честное слово. И если вы меня сейчас не понимаете, значит, вы не жили в те времена.

Программирование как таковое у нас заканчивалось на первом курсе. На протяжении остальных четырех лет нас учили быть инженерами и математиками. По-отдельности,естественно, потому что сочетание «инженер-математик» все же какое-то искусственное.

На одной из сессий — кажется, летней на четвертом курсе, — было четыре сложных экзамена по разным математическим предметам и еще один, последний по счету, — по охране труда.Я сдала четыре математики на «отлично» и наконец-то уверено шла к повышенной стипендии.

Преподаватель охраны труда перед началом экзамена обвел нас взглядом и злорадно хмыкнул: «Ага, математики, значит? Что ж, посмотрим, какие вы инженеры!»

Мой билет бы несложным. После того, как я его ответила, мне был задан дополнительный вопрос: «От чего работает вентилятор?» Ну, я не помню, что именно я отвечала,но можете быть уверены, что ответ основывался на содержании курса. Преподаватель несколько раз перебивал меня вопросом: «Нет, но все-таки, от чего работает вентилятор?» Я начинала сначала… Наконец, победно глядя на меня, он громко провозгласил: «Нет!!! Вентилятор работает оттого, что его включают в розетку!»И поставил мне в зачетку «хорошо». Повышенная стипендия отплыла в туманную даль несбывшегося. И получается, что я опять подверглась дискриминации, но на этот раз не как еврейка и не как женщина, а как математик. Так тоже бывает.

Отдельного упоминания стоит история с моей защитой диплома. Его темой было написание драйвера для определенного устройства, которое вот-вот должны были подвезти в миитовский ВЦ.

Я написала код программы и занялась отладкой. Отладка означала набивку перфоленты,сдачу ее в окошко для запуска на машине, затем (вовсе не в тот же день, а в порядке общей очереди) получение из этого окошка распечатки результатов жизнедеятельности машины, накормленной моим кодом, работу над ошибками, набивку новой перфоленты,сдачу в окошко для запуска на машине, и т.д.

Вы не поверите, но в конце концов мне даже удалось таким способом откомпилировать программу. Видимо, именно это — преодоление сложностей, связанных с необходимостью набивать все новые и новые перфоленты и заставлять посторонних людей, которые мне ничего не должны, без конца запускать эти перфоленты на машине, — и было мне засчитано,когда мне поставили «отлично» за дипломную работу. Потому что отладить программу я так и не смогла, и вовсе не по своей вине, а потому что устройство,для которого я написала драйвер, в миитовский ВЦ к моменту моей защиты так и не поступило. Об этом я и заявила на защите, подчеркнув, что код написан и компиляция его успешно проделана, а вот устройства-то нет, так что извините. Меня тут же на месте извинили и спросили только, что означает буква К на плакате, посвященном экономической части проекта. Это было проверкой на самостоятельность при написании диплома. Диплом свой я писала сама, поэтому про буквы на своих плакатах все знала. Этого оказалось достаточно.

Распределения на работу после окончания института я ждала без особого волнения.Меня как москвичку не могли никуда услать, а в каком московском НИИ или же проектном институте работать, мне было все равно. Когда я вошла в комнату, в которой сидела комиссия и представители организаций, претендующих на программистов-выпускников МИИТа, я почти не волновалась. Что тут сейчас произойдет, я знала заранее. И все разыгралось, как по нотам. «Кто ее хочет?» — повис в воздухе вопрос. Меня никто не хотел, все они хотели моих однокурсников, не эпатирующих вселенную ярко выраженными семитскими чертами лица.

И лишь один из проектных институтов, набирающих программистов, не послал своих представителей на распределение в МИИТ. Как выяснилось впоследствии, они никогда этих представителей не посылали. Видимо, не желали делать лишних движений, зная, что и так получат себе студентов, и вовсе не самых плохих. В том году они получили меня.

Часть 5, о рабочем распорядке советского программиста

Я не хочу подробно писать о ТРАНСе (это, конечно, не название того учреждения, в котором я отбывала повинность «молодого специалиста», а скорее кличка,но я думаю, что в открытых постах лучше бы на всякий случай пользоваться кличками и псевдонимами).

Я стояла посреди комнаты, в которой мне предстояло работать. Она была перегорожена шкафами на две части, и в ней сидело за столами человек двадцать. Это было мое первое утро на работе, у меня даже еще не было рабочего места, и мне было негде приткнуться.Я чувствовала себя не в своей тарелке, поскольку большинство окружающих выглядели недружелюбно.

Из-за стола поднялась симпатичная девушка с приветливым лицом. Она улыбнулась мне и жестом пригласила выйти покурить. Я ей до сих пор благодарна за эту улыбку и приглашающий жест.

С Таней с тех пор мы стали близкими подругами. Мы с ней почти одновременно, одна за другой, и даже иногда одна по примеру другой, прошли многие важные жизненные этапы — вышли замуж, уехали в Израиль, завели ЖЖ :)))

Собственно программированием в нашей комнате программистов занималось, наверно,меньше половины ее обитателей. Парочка начальников к программированию вообще никакого отношения не имели, еще парочка других персонажей не имели отношения к программированию,даже не будучи при этом начальниками… Не важно, все равно вскоре выяснилось, кто тут главный, когда распределяли премию за второе место на всесоюзном конкурсе проектов по БАМу. Я, сделавшая 1/3 победившего проекта, получила 50 рублей, В.М-сон, сделавший2/3, получил, соответственно, 100 рублей, зато доли нашего начальства уже исчислялись тысячами.

Моим непосредственным начальником стал В.М-сон. Поначалу он обрадовался, получив в моем лице еще одного личного «кодера». Он сразу же дал мне задание,заключавшееся в написании на бланках текста простой программы, одной и той же, по заданному образцу, но каждый раз с другими данными. Эти бланки потом сдавались операторам на перфорацию. Мы разрабатывали программу для расчета водопропускных труб под железнодорожное полотно, а переменными в этих расчетах были параметры местности.

Я честно заполняла бланки одним и тем же простым кодом, и уже не помню, по каким признакам В.М-сон еще в первый день понял, что меня можно использовать с большей пользой. К счастью, почти сразу же, еще до того, как я успела прийти в уныние, он перебросил меня на другой кусок работы — мне предстояло разработать программу, делавшую описательную часть проекта, на языке PL/1, и это уже было самостоятельным заданием.И я, как и остальные немногие в нашей комнате «настоящие» программисты, обзавелась собственной толстой колодой перфокарт, которую отлаживала, относя каждый день операторам бланки с несколькими строчками исправлений и получая от них взамен на следующий день несколько перфокарт, а затем колоду с замененными перфокартами отдавая другим операторам — «на машину» и получая от них на следующий день распечатки.

К счастью, большое начальство, видимо, понимало, что при такой системе мы никогда не доведем свою работу до конца, поэтому программистов самих тоже иногда пускали»на машину» в обход операторов. Машина занимала всю комнату и состояла из нескольких частей, она находилась повсюду вокруг, и я, когда работала на ней,чувствовала себя совсем неважным винтиком этого серьезного механизма, докучающим ему своими заданиями.

«На машине» мы работали во внеурочное время (в урочное там сидели операторы),и поэтому задача занять рабочий день чем-то, хоть отдаленно напоминающим работу,была не такой простой. Понятно, что в период написания кода я была занята весь день.Но сколько оно длится, это написание? Приходил период отладки, и рабочий график становился таким: по четным — с утра получение распечатки «с машины» и внесение исправлений в код, т.е. заполнение бланка с несколькими строчками и отправка этого бланка на перфорацию; по нечетным — с утра получение от операторов нескольких перфокарт, внедрение их в колоду на нужное место и отправка этой колоды «на машину». Понятно, что все это вместе занимало максимум полчаса. Дальше становилось скучно, а большое начальство желало от нас иммитации активной деятельности! Именно за отсутствие такой иммитации (ну, не смогла я, — я же программист, а не клоун)меня и невзлюбила наша руководитель группы (или кто она там была по должности, не помню, честно говоря).

Как хорошо, что я тогда как раз вовремя занялась изучением иврита! Довольно быстро поняв, что перфокарты на самом деле многофункциональны, я стала использовать их для заучивания ивритских слов. Способ был совсем прост: на обороте карты писались в столбик слова и их значения, сверху клалась другая карта, так, чтобы она заслоняла один из столбиков, например, ивритские значения слов, и на ней восстанавливалось по памяти его содержание. Затем бралась другая карта, она заслоняла другой столбик- русские слова, который на ней восстанавливался по памяти в соответствии с их ивритскими значениями. Формат перфокарт идеально подходил для этой цели: на них умещалось как раз 100-120 слов, ровно столько, сколько нам задавали выучить за неделю. Именно такому трансу вынужденно сонному распорядку своего рабочего дня в ТРАНСе я обязана тем, что, приехав в Израиль, уже вполне сносно владела языком.

После того, как мы закончили наш первый проект, меня перевели на работу с особенной»машиной» — графопостроителем. Этот агрегат тоже, как и обычная ЭВМ, имел устройство ввода перфокарт, а вот в качестве устройства вывода у него был огромный чертежный стол. Графопостроитель рисовал чертежи по моей программе. Мне эта работа ужасно нравилась, тем более, что доступ к графопостроителю был почти не ограничен,и теперь «узкое место» оставалось только одно — перфораторская, где сидели девочки-операторы. Перфокарты я читала не глядя, как музыкант ноты, и мне не надо было лишний раз нагружать машину, чтобы понять, правильно ли мне внесли исправления.Но ускорить работу это не могло, ведь прорваться самой к перфоратору или же уговорить операторшу перебить одну карту прямо сейчас не всегда удавалось.

Не удивительно, что вскоре я окончательно разочаровалась в своей работе, полностью переключившись на «сионистскую деятельность», из-за которой и вылетела в конце концов из этого самого ТРАНСа прямо в тот день, когда перестала быть «молодым специалистом», которого по закону нельзя было уволить (успев, правда, вовремя подать заявление об увольнении, чтобы оно получилось «по собственному желанию», — но это мне не помогло).

После ТРАНСа я пыталась искать работу, но это, разумеется, было нетривиальной задачей.В одном месте за меня, несмотря ни на что, ухватились обеими руками, потому что им завезли графопостроитель, а обслуживать его было некому, а тут как раз я… Но и там ничего не вышло, — наутро выяснилось, что графопостроитель по-прежнему будет простаивать, потому что к ним поступил звонок.

…Мой программисткий стаж прервался на целых три года, в течение которых я успела уехать в Израиль, прожить больше года в Иерусалиме и перебраться в поселение Текоа.Сразу после репатриации я не искала работу программиста, более того, отказывалась от реальных и хороших предложений. В частности, я совершенно не заинтересовалась предложенным мне местом в одном из государственном учреждений, в котором я, наверно,работала бы и по сей день, успев накопить себе невероятные пенсионные блага. Изумленным друзьям я пояснила, что «мне скучно связывать свою жизнь с базами данных, а что там еще может быть?»

На самом деле, мне просто нужно было тогда много свободного времени — я волонтерила в одной организации, занимавшейся помощью советским отказникам. Мы были вынуждены,конечно, найти себе какой-то заработок, и я устроилась в книжный магазин, а муж- в столярную мастерскую. Работы программистом на частичную ставку не существовало,поэтому я о ней забыла и продолжала проводить все свободное время в этой добровольной организации за переписыванием с магнитофонных кассет телефонных разговоров с нашими друзьями из разных городов СССР. Для меня это на самом деле было тогда самым важным на свете.

Я пропущу здесь весь период, связанный с Иерусалимом, — это отдельная тема, выходящая за рамки данного повествования. Дальше речь пойдет сразу о «Текоа-махшевим».

Часть 6, о насекомых,мышах и о сотворении миров

Осенью 1986 года, чуть менее чем через полтора года после приезда в Израиль, мы оказались в Текоа, в трехкомнатном»ашкубите» (что-то среднее между домом и «караваном»), в котором нам предстояло жить до того момента, как мы сможем купить в этом поселении собственный дом.

«Ашкубиты» стояли рядами,и прямо напротив нас располагался другой «ашкубит», в котором размещалась компьютерная фирма «Текоа-махшевим». Ее хозяевами была русскоязычная семейная пара Хана и Мордехай.

Хана зашла к нам познакомиться и посмотреть, как мы устроились. Поинтересовалась,конечно, кто мы по профессии. Я сказала, что я программист, и спросила, не ищут ли они работников. Она ответила, что у них все ставки заняты, но пригласила зайти,посмотреть, чем они занимаются.

В «Текоа-махшевим» в трех рабочих комнатах стояли на столах несколько компьютеров Commodore, Atari и Apple. Некоторые из них были включены, и я с любопытством разглядывала экраны. На них были картинки, вроде иллюстраций к детским книжкам.Хана сидела за одним из «Коммодоров». Она попросила подождать пять минут,пока она закончит что-то исправлять в своей программе, пообещав потом провести для нас экскурсию.

Я внимательно наблюдала за работой Ханы, потом хозяйка провела нас мимо всех включенных экранов и пояснила, что они делают обучающие игры по математике, английскому, ивриту,иудаизму, географии. Не забудьте, что я практически впервые в жизни видела персональный компьютер, поэтому наблюдение за движением на экране было для меня экскурсией в будущее.

Игры основывались на том, что детям предлагалось ответить на вопросы из учебной программы, и правильный ответ вознаграждался каким-то поощряющим действием на экране(например, продвижением вперед к цели лодки с Питером Пэном), а какое-то количество неправильных ответов вело к проигрышу главного героя и появлению отрицательных персонажей.Действующих лиц, весь антураж и сказочный фон рисовала Эля, художница. Она пользовалась для этого графической программой. Все это было для меня совершенно новым, и я чувствовала,что пропадаю… Просто пропадаю на месте.

Неожиданно Хана спросила меня, не хочу ли я попробовать поработать с одной из программ,просто внести туда данные — примеры из книжки. Я хотела. Это не то слово, как я этого хотела. Я села за компьютер.

Кажется, я не вставала оттуда трое суток. Нет, наверно, я ходила домой есть и спать.Но все свободное время я проводила за экраном этого самого «Коммодора»,стоящего на столе в соседнем с нами «ашкубите». На должность и зарплату я не претендовала — сказано же, что все ставки заняты. Я просто собиралась до конца жизни забесплатно сидеть перед этим экраном и дополнять и усовершенствовать доверенную мне программу.

Через три дня меня вызвал начальник, Мордехай, и спросил, хватит ли мне N шекелей в месяц. Мне их хватало. Дело было не в них. Я была счастлива от мысли, что меня никто от этого экрана теперь не прогонит.

И началось. Как и шесть лет назад в ТРАНСе, меня здесь довольно быстро перекинули с «кодерской» работы на самостоятельную. Меня посадили за только что прибывший компьютер фирмы Atari, совершенно новый, присланный изготовителями к нам, чтобы мы его опробовали и сделали для него первое программное обеспечение, которым мог бы заинтересоваться потребитель. Языком общения с Atari была разновидностьBASICа. В моем распоряжении было толстое руководство по этому языку, на английском,естественно, и никакой возможности с кем-то проконсультироваться, потому что я была тут первопроходцем. Но меня это совершенно не пугало, меня занимали исключительно приключения моих персонажей на экране. Я и не думала изучать руководство, я обращалась к нему по мере надобности, ища подходящие примеры кода и переделывая их для своих нужд, т.е. для нужд моих персонажей. В моей первой самостоятельной игре этих персонажей было три: бабочка, перелетавшая на соседний, более близкий к концу экрана, цветок,как только пользователь нажимал на правильный ответ; жук, равномерно ползущий внизу по экрану, отмеряя время размышлений пользователя над примерами; и паук, в паутину которого попадал этот жук в случае победы над ним умного пользователя. Примеры появлялись на экране, на фоне зеленой лужайки, один за другим по мере их успешного решения.

Сначала я отладила сценарий игры при помощи кружочков, заменявших персонажей. Потом,кое-как освоив самые азы графической программы, нарисовала всех трех действующих лиц, в качестве временного варианта, как смогла, в нескольких видах, чтобы можно было сделать анимацию (потом Эля изобразила их более профессионально). Нарисовала и запустила программу. На экран слева выполз жук… Холодок пробежал у меня по спине,и я чуть не завопила от ужаса при виде своего же собственного творения. Не завопить мне удалось, но не отшатнуться от экрана — не получилось. Да, у меня насекомофобия.И при этом я сама же выбрала персонажами этих самых насекомых. Ну, не подумала…Жук неторопливо и очень натуралистично полз себе слева направо, и я бросилась поскорее решать простые арифметические примеры, появлявшиеся на экране. Из левого верхнего угла выпорхнула бабочка и тронулась в путь с цветка на цветок. Жук закачался в паутине,экран сменился, и бабочка на нем исполнила ликующий танец на цветущем лугу. Я набрала воздуха, нажала на «релоад» и уже больше не отпрыгивала при виде деловито выползшего на экран жука.

Я просиживала за экраном, не отрываясь, по 10-12 часов. Приходила Хана и говорила,что программист, в соответствии с исследованиями ученых, не может работать продуктивно более шести часов подряд. Эти британские ученые скорее всего в глаза не видели программиста, истосковавшегося по работе с кодом, получившего впервые в жизни возможность отлаживать этот код в реальном времени и, самое главное, наблюдающего на экране за жизнью своих собственных големов.

Потом нам вдруг привезли Макинтош, усовершенствованную разновидность Apple. В тот момент, когда мы вместе с начальством вскрыли коробку (это было вечером, и из программистов я была на работе одна), я поняла, что попала в еще один новый волшебный мир. Я опять сидела перед экраном, и передо мной лежало руководство по очередному новому языку программирования. И еще передо мной лежало устройство с хвостом, прикованное за этот хвост к компьютеру. Я положила на него руку… Это был исторический момент.Я держала в руках одну из самых первых компьютерных мышей.

Опять я взялась за изучение нового языка программирования, не имея ни малейшего намерения штудировать толстенное руководство. Вместо этого я вбила, особо не задумываясь,код первого приведенного в нем примера, задействовала программу и убедилась, что она иммитирует игру двух схематично изображенных баскетболистов, один из которых перебрасывает другому мяч. Я поменяла разные параметры, разобралась таким образом,что означает каждый из них, и решила разнообразить жизнь баскетболистов. У них появилась корзина, в которую они бросали мяч по очереди… Короче, под утро меня все же отогнали от экрана и вернули к действительности. Конечно, современные геймеры меня поймут.Да вот только их опыт не дотягивает до моего. Я не играла, — я была полным властелином над своими персонажами, я не просто жила в их мире — я создавала этот мир, и это давало гораздо более крутые ощущения, даже с учетом того, что миры эти были относительно простыми по причине отсутствия современных возможностей компьютерной графики.

Часть 7, о сказкахIBM PC

На протяжении года-двух различные фирмы-производители компьютеров поставляли в Текоа свои детища, чтобы мы, к их и нашей обоюдной пользе, создавали для них игры-программы. Вскоре у нас появились первые PC, и в течение короткого времени мы перешли на них полностью. Было уже понятно,что этот компьютер побеждает. Его конкурентом оставался только Apple, сейчас мы знаем, что у этой конкуренции было большое будущее. Ну, а пока мы в Текоа-махшевим полностью сосредоточились на IBM PC, занявшись освоением возможностей Турбо-Паскаля,позволявшего делать вполне приличные «мультики».

Где-то на этом этапе мне начал сниться и некоторое время не отпускал один повторяющийся сон. В нем я отлаживала код собственной жизни. Это был вообще-то довольно безмятежный период в моем бурном жизненном плавании,но были и тогда некие проблемы, требующие срочных усилий для своего разрешения.Вот их-то мой мозг и пытался, видимо, решить во сне.

В этих сновидениях я сидела перед экраном, как и в своих буднях наяву. Передо мной был длиннющий код какой-то всеобъемлющей программы, и это была программа моей судьбы.Я меняла какие-то цифры в коде и запускала его снова и снова. Я отмечала, как что-то улучшилось, а что-то осталось по-прежнему, — поэтому стоит еще немного подправить.И я опять вносила изменения в этот код, и сравнивала, и смотрела, как будет лучше…

Этот сновиденный сюжет повторялся с поправками на изменившуюся реальность и позже,когда я работала вебмастером, и даже когда я стала бильд-редактором. Я продолжала во сне «отлаживать код» своей жизни другими средствами, актуальными для меня наяву в этот жизненный период. Возможно, этот «код судьбы» — это что-то более реальное, чем просто сон, он есть у всех, но только те, чьи профессии так или иначе связаны с компьютерным кодом, имеют возможность иногда во сне его визуализировать.

Между тем на работе мне было поручено сделать для PC игру с сюжетом про Питера Пэна,плывущего по морю на корабле, такую же, как была у нас прежде на Коммодоре. Я сотворила,с помощью художницы Эли, на Турбо-Паскале парусник с главным героем, который продвигался к цели по мере того, как пользователь решал предлагаемые ему примеры. Но застывшее море, на котором были изображены бушующие волны, — это было так скучно! Поэтому я его усовершенствовала, сделав так, чтобы каждую секунду куски моря менялись местами.И неподвижное прежде море забушевало! Я опять, как и в истории с жуком, едва не отпрыгнула в испуге от экрана, но пришлось сдержаться, потому что в этот момент в комнату вошел Мордехай. Я сама еще не успела пережить произошедшее, когда он,увидев, что творится с моим морем, восторженно закричал: «Мири! Вот это да!Какую ты хочешь премию?»

Но вскоре, когда я совсем вошла во вкус, Мордехай начал даже останавливать меня,утверждая, что вводимые мною многочисленные мультипликационные эффекты отвлекают пользователей от их цели — решения задач. Например, у нас была игра для двоих соревнующихся- по мере решения ими примеров два гнома наперегонки друг с другом с разных концов экрана подбирались по туннелю к сокровищу, рубя топориками горную породу перед собой.Каждый правильно решенный пример продвигал на шаг соответствующего гнома, правого или левого. Я сделала так, что при каждом ударе топориком в разные стороны летели куски породы. «Что это такое?» — спросил Мордехай. — «Это строительный мусор», — пояснила я. «Я вижу, что строительный мусор, но надо же когда-нибудь остановиться!» Но свой «строительный мусор» я отстояла, пообещав,что впредь в учебных целях не буду перегружать наш виртуальный мир реальными деталями.

Еще у меня была в работе волшебная программа по сказке «Золушка». Это была игра на запоминание, там надо было складывать пазели, и если выбирался квадратик с неправильным изображением, то он падал вниз и исчезал под экраном (кто-то из нас пробовал развести уборщицу, попросив ее, чтобы она нашла и выгребла все эти квадратики с картинками, которые якобы валяются в большом количестве где-то под моим компьютером).

Если выбирался правильный квадратик, то он вставал на место, и происходило это под короткий музыкальный проигрыш. Это было отдельное удовольствие — озвучивать игры.Мелодию Турбо-Паскаль позволял программировать по нотам, задавая их высоту и длительность,и компьютер изображал ее при помощи довольно-таки металлических звуков, но все же это была озвучка, хоть и примитивными средствами! Пазели «Золушки» у меня выстраивались под мелодию заключительной песни передачи «Спокойной ночи, малыши»,под которую я выросла и с которой решила теперь познакомить израильских покупателей моих игр. А заключительный танец победившего гнома в другой игре исполнялся под музыку, сочиненную когда-то давно, еще в Москве, моей сестрой, на одно мое стихотворение.

Наши программы продавались поначалу ни шатко ни валко, в основном в школы. Прорыв произошел после того, как мы сделали первые игры для PC. Я помню, как Мордехай вернулся от заказчика — одного из первых компьютерных магазинов в Иерусалиме — и объявил аврал. Все компьютеры освободили для единственной цели — сделать как можно больше копий нашей новой игры, которая шла в магазине на ура! Мы работали днем и ночью- копировали диски, секретарша упаковывала их, прикладывала описание, и мы провожали своих персонажей, над приключениями которых так много работали, в большую жизнь.Все игры для PC продавались очень успешно, и работа кипела.

Часть 8, о пошатнувшейся реальности и усмешке дьявола

Однажды Мордехай приехал из Еврейского Университета в Иерусалиме, где он демонстрировал наши программы. Он привез заказ. Но он привез с собой и еще кое-что…

…Я обнаружила это первой. Как обычно, я задержалась после окончания рабочего дня,чтобы усовершенствовать что-то в коде своей программы. Этот код был длиннющим, потому что работа над программой близилась к концу.
Накануне днем Мордехай показывал нам статью в газете, кажется, в «Маариве», в которой рассказывалось о существовании компьютерных вирусов. Звучало это ужасно забавно, и мы дружно похихикали над таким смешным казусом.

…Естественно, я делала копии своей программы каждый день и сохраняла их на дискетах.И тем не менее, я испугалась, когда программа, почти законченная, вдруг перестала работать. Я залезла в код, чтобы найти ошибку… И мне показалось, что я вышла из реальности. Передо мной был мой код, который никто, кроме меня, не трогал, и который правильно работал еще пять минут назад.

Но в нем творился полный беспорядок. В нем были переставлены строчки!

Мне стало совсем плохо, когда я увидела, как строчки меняются местами прямо у меня на глазах.

Я позвонила Мордехаю. Он попросил, чтобы я успокоилась, и сказал, что такого не бывает.

Я позвонила нашему главному программисту Боре М. Что-то в моем голосе заставило его все бросить и примчаться на работу. Возможно, он подумал, что, раз я там одна,то некому будет даже санитаров вызвать.

Боря посмотрел на экран. Сел за мой компьютер, понаблюдал за происходящим. Затем позвонил Мордехаю.

Через пять минут мы услышали, как Мордехай спешно паркуется рядом с нашим»ашкубитом». Вбежав в комнату, он спросил: «Мири, ты вставляла в дисковод ту дискету, которую я привез из университета?» — «Вы же сами вставляли, когда показывали нам…» — «Да, я ее вставлял. А куда еще я ее вставлял?»

Мы с Борей, ничего еще не понимая, попытались восстановить события, произошедшие после того, как Мордехай приехал днем из университета. Он захотел нам показать что-то,привезенное оттуда, и вставил взятую там дискету в мой компьютер. Потом, возможно,та же дискета побывала еще в нескольких наших PC…

«Так. У нас во всех компьютерах вирус», — произнес Мордехай.

«Чего-о-о-о?!!» — протянули мы с Борей в один голос, уверенные, что он шутит, притом что шутки сейчас были совсем не к месту. Ситуация была какой-то совсем нереальной… Как будто мы узрели на экранах усмешку дьявола.

Мордехай пояснил нам, что в университете он слышал, как кто-то рассказывал о компьютерных вирусах, гнездящихся в университетских «машинах», но он не понял тогда,шутят ли с ним, или всерьез…

…Я помню, как весь следующий день я распечатывала на принтере код своей программы,пока меня не остановили. Вообще-то мне лучше всего было бы тогда плеснуть в лицо воды. Мы уже поверили в то, что существует такая невероятная вещь, как компьютерный вирус, который начальник привез на дискете из университета и заразил им через эту дискету наши компьютеры, но я все еще не была уверена, что не сплю.

«Я думаю, что заражено гораздо больше компьютеров, может быть, вообще все?!»- в отчаянии спрашивал кто-то из программисток.

«Это как, воздушно-капельным путем?» — резонно заметил Боря. — «Этого не может быть.»

«Откуда ты знаешь? Компьютерных вирусов вообще не может быть!» — в отчаянии твердила я.

«Скорее всего, заражены могут быть только те компьютеры, в которые попадали любые дискеты, побывавшие в первом зараженном,» — высказал кто-то из команды здравую мысль.

«То есть эта зараза может передаваться только половым путем», — заключил Боря, и Мордехай на полном серьезе ответил: «Видимо, да».

И никому это не показалось смешно. У каждого из нас была в работе как минимум одна программа, она сидела на диске одного из компьютеров в этой комнате и представляла собой любовно отлаженный длиннющий код на Турбо-Паскале, в котором выверены все мелочи, которые, если что, уже не восстановить.

…Как-то мы из всего этого вышли, хотя никаких «антивирусов» еще и в помине не было. Вроде бы зараженным оказался только один компьютер, и в нем, кажется,сменили диск. Код моей программы был восстановлен из копии на дискете, и хорошо,что Боря заставлял меня каждый день делать эти копии.

Так наш дружный коллектив программистов впервые столкнулся с только что появившимся в мире компьютерным вирусом, — когда еще и в помине не было никакого интернета.

Интернета не было, а злая воля была. «Кому, зачем нужно это вредительство?»- пыталась я добиться ответа у всех подряд. Но это был вопрос из той же серии, что и недоумение по поводу жителей соседних арабских деревень, еще вчера вполне дружелюбных и в один день внезапно начавших кидать камни на дорогах в поселения.

…Много лет спустя я нашла в интернете склад программ, разработанных в разные годы фирмой «Текоа-махшевим». Они лежали там безымянными, под рубрикой»обучающие игры». Я написала по адресу, указанному на сайте, с просьбой хотя бы указать авторство этих игр, но ответа и вообще никакой реакции не получила.Скачав одну из них, я попробовала запустить ее на своем компьютере. Программа поднялась,конечно, — а куда ей было деться? — но оказалось, что на новых машинах она проигрывается настолько быстро, что пользоваться ею невозможно. Исправить я ничего не могла -никакие коды с тех времен у меня не сохранились. Да и нужно это было только с целью немного поностальгировать, потому что эти программы уже давно сделали свое дело,став этапом на пути, по которому мы ушли далеко вперед.

На этом заканчивается мой рассказ про «Текоа-махшевим», да и вообще это повествование постепенно приближается к своему завершению.

Часть 9, о переселении душ и разоблачении черной магии

Примерно через год после начала моей работы в Текоа-махшевим в нашем поселении появился еще один дополнительный PC, и стоял он у меня дома. В те времена компьютерам в основном было место в офисах, в вычислительных центрах, но пока еще не в домах частных граждан. Стоили они относительно дорого. Нет, они, конечно, бывали и в домах, и в квартирах, — кто-то же покупал наши игры, — но это еще далеко не было нормой.

Поэтому, когда я сказала, что покупаю себе домой компьютер, Хана очень удивилась и попыталась меня отговорить, резонно заметив, что мне и так хватает компьютеров на работе. Но как же она не понимала,что я вынужденно провожу дома каждый день где-то по пять часов без компьютера (не считая сна, потому что во сне-то у меня, как я уже рассказывала тут, компьютер был).Пять часов в сутки без компьютера! Вы можете себе вообразить такое?

Компьютер был куплен на платежи, растянутые на год, и поселился наконец-то на моем столе. Я смотрела на его черный экран с зеленым текстом и думала: вот этот агрегат должен мне показывать мой банковский счет! И так очень скоро и будет! Я и вообразить себе не могла еще такую вещь, как интернет, но не сомневалась, что через сколько-то лет этот экран мне покажет много разных интересных вещей.

А пока что нужно было его осваивать самостоятельно. У меня, конечно, были дискетки с играми, но этого было мало. Мне нужно было общаться с этой машиной на равных,поэтому я стала писать для нее всякие программки. Сделала, например, себе некую иммитацию деятельности банка Апоалим — таблицу, куда сама вносила разные движения на своем счету, чтобы держать под контролем бюджет.

Еще сделала я программу, рисующую график биоритмов. Ну, все знают, что это такое- физический, эмоциональный и интеллектуальный биоритмы человека, — 23, 28 и 33 дня соответственно, и в «критические» дни лучше из дома не выходить. Сейчас сайтов с подобными скриптами можно найти миллионы. Я не то, чтобы серьезно к этому относилась, но это было забавно и программируемо.

Благодаря этой программке мне однажды удалось пронаблюдать, как воспринимают жизнь»астронавты», то есть люди, ведущие какой-то свой особый диалог с миром,без привязки к действительности. У нас был такой приятель. Однажды я показала ему свою программу биоритмов, он сел за компьютер, ввел свою дату рождения и сразу же задал для расчета число на сто лет вперед.

График показал три прямые линии. Я заполошно кинулась прогонять его от компьютера,чтобы найти и исправить ошибку, но он не уходил и уверял, что ошибки нет — ведь в это время он уже умрет, какие же биоритмы у мертвеца? Чтобы унять меня, он ввел дату на возраст 30 лет, на экране возникли правильные графики, и он попросил меня не мешать, пока он тут что-то проверит. Я стояла у него за спиной и нетерпеливо ждала, когда же он наконец уйдет и пустит меня к моей программе.

А он экспериментировал. Он ввел дату на двести лет вперед, и мы увидели опять правильные,реальные графики биоритмов! «Что это значит?» — спросила я. — «А это, видимо, уже новое воплощение», — задумчиво произнес он.

Я готова была уже вцепиться этому психу в горло, чтобы он пустил меня наконец-то к клавиатуре и экрану и дал найти и исправить ошибку в коде. Мне удалось прорваться на компьютер только после того, как он «вычислил» себе даты парочки своих следующих воплощений. Наконец он ушел, довольно насвистывая, а я дорвалась до своей программы.

Прежде всего я выяснила, что она дает абсолютно всем одинаковую «продолжительность жизни» — около 90 лет, после которой на графиках появляется прямая линия. «Следующее воплощение» у абсолютно всех представителей земного человечества тоже начиналось через одинаковые промежутки времени. Теперь уже нетрудно было понять,что дело в переполнении памяти. Я исправила этот глюк, и программа заработала правильно,показывая всем, как и должна была, одну-единственную однообразную с точки зрения биоритмов бесконечную «жизнь».

Когда приятель пришел на следующий день, я радостно встретила его с порога вестью: «А я нашла и исправила ошибку!» Он посмотрел на меня с досадой и поскорее бросился к компьютеру. Ввел дату рождения, сегодняшнее число, и получил графики.Ввел возраст ста, потом ста пятидесяти лет, получил те же правильные графики. Я победно ждала похвалы.

Он повернулся ко мне, посмотрел на меня почти с отчаянием и произнес: «Что же ты наделала! Ведь это РАБОТАЛО!»

И тогда-то и поняла я, что программист есть программист, а гуманитарий есть гуманитарий,и вместе им не сойтись (в данном случае это было к лучшему).

Часть 10, о смешении языков и о промышленном шпионаже

В начале девяностых годов я уже больше не работала в Текоа-махшевим. Мы с мужем затевали бизнес — книжное издательство. У нас даже был уже собственный офис, предоставленный нам на съем поселением в том же только что построенном здании для «чистой»промышленности, куда переехала и фирма «Текоа-махшевим». Мы приобрели на ссуду для открытия бизнеса еще один продвинутый компьютер и хороший принтер и с вдохновением осваивали новые возможности, которые компьютерные технологии могли предложить книгоиздателям. К тому времени мы оба успели уже приобрести необходимый опыт, поработав в иерусалимском издательстве «Лексикон». Муж был там графиком,а я задумала и сделала на своем любимом Турбо-Паскале программу для «выворачивания»иврит-русского словаря, т.е. превращения его в русско-ивритский. Миша Клайнбарт,автор словаря и хозяин издательства, был поражен, получив результаты работы этой программы, которая за полчаса проделала то, над чем он собирался вручную корпеть много месяцев, выписывая карточки. Конечно, ему еще предстояла огромная работа по редактированию, но перед ним лежала уже «набранная» и распечатанная заготовка его словаря в алфавитном порядке, возникшая ниоткуда!

Весь Иерусалим в это время просто кишел программистами из новой алии, которые, разложив вещи в съемных квартирах, доставшихся им по программе «прямой абсорбции»,кинулись искать себе профессиональное применение. Израиль только начинал осознавать потенциал «понаехавших» и еще далеко не был готов предоставить им всем рабочие места. По улицам бродили просто толпы неудовлетворенных нетрудоустроенных программистов.

И сразу нашлись деятели, которые попытались использовать эту ситуацию с максимальной выгодой для себя. Я прочитала в газете объявление некой фирмы под названием»Полиглот», которая базировалась в Биньян Клале, большом офисном здании в центре Иерусалима, и приглашала на работу программистов, знатоков любых существующих в природе языков программирования. Мне это показалось любопытным, и, поскольку мы все равно много тусовались как раз в районе Биньян Клаля, я решила заглянуть в этот»Полиглот».

Хозяева фирмы, два молодых израильтянина, попросили меня показать, что я умею делать,и я продемонстрировала им одну из созданных мною для «Текоа махшевим»игр. Они воодушевились, поскольку я наверняка была первая среди обратившихся к ним,кто имел местный опыт работы на PC. Они попросили меня провести небольшую презентацию возможностей этих самых PC для аудитории, которую они соберут и которая будет состоять из тех обратившихся к ним соискателей, которые показались им подходящими для работы в «Полиглоте».

Я приготовила презентацию, сделав небольшую программку с простой графикой: на экран вылетал вертолетик, из него падала веревочная лестница, и по ней спускался на землю человечек.

На презентацию пришло нескольких десятков человек, и стало понятно, что инициаторы»Полиглота» затевают что-то фундаментальное. Я показала на экране свой вертолетик и вдохновенно рассказала о любимом Турбо-Паскале, который еще и не то может. Меня попросили распечатать код программы, и я это сделала и раздала всем желающим. Я сама всегда изучала новые языки программирования, экспериментируя с готовым кодом, поэтому мне эта просьба была понятна.

И тут вдруг у двух шустрых предпринимателей, затеявших это самое вавилонское столпотворение многоязычное содружество программистов, загорелись глаза. Они попросили меня зайти в их офис, закрыли дверь и осведомились, сохранились ли у меня коды моих программ, написанных для «Текоа махшевим». В общем, если я им принесу распечатки этих самых кодов, то они меня тут же, немедленно возьмут на зарплату!

…Уходя, я пыталась вспомнить, в какой же момент я, непрактичная дура, решила,что меня уже на эту самую зарплату взяли и презентацию я делаю в рамках своих рабочих обязанностей на новом месте. Так и не восстановив в памяти того момента, когда меня уведомляли, что я принята на работу, я высказала самой себе все, что думаю по этому поводу, тут же утешившись тем, что мой код программки про вертолетик, возможно,поможет в жизни каким-нибудь хорошим людям, и тогда это того стоило.

У нас были в эти дни свои дела, связанные с нашим издательством, в Биньян Клале,поэтому на следующий день я опять оказалась в зоне досягаемости «Полиглота».Узрев меня через открытую дверь, его хозяева выслали гонца. Ко мне подошла их секретарша и сообщила, что меня просят зайти, и еще ее попросили мне передать: меня берут на работу без всяких условий! Ага, чтобы запереть в подвале и потребовать от мужа в качестве выкупа коды программ «Текоа-махшевим».

В общем, я так и не знаю, какова была дальнейшая судьба фирмы «Полиглот».Через некоторое время их объявления исчезли из газет, а они сами — из Биньян Клаля.

Наше семейное издательство выпустило несколько книжек по заказам, и нам даже удалось не прогореть. В нашем офисе, где мы занимались редактурой и книжной графикой, а также выпускали на принтере готовые гранки книг — и это было прорывом в издательском деле! — я прямо на приспособленном специально для этого столе меняла памперсы своим малышам, одному за другим, и даже иногда кормила, не отрываясь от вычитывания гранок.

Мы закрыли издательство, когда приводили в порядок наши денежные дела во время развода.Затем в моей жизни начался и довольно долго длился непростой период. Мне пришлось какое-то время сидеть на пособии. Я уехала из Текоа, потому что мы продали дом.

Сейчас, заканчивая эти заметки про поселение, в котором когда-то собиралась вить родовое гнездо, я осознала, что, хотя я почти не рассказывала здесь о людях, а только о программировании, но все равно даже среди тех немногих, кого я все-таки упомянула,уже троих нет в живых.

Поселение Текоа с тех пор сильно разрослось, у меня есть несколько френдов оттуда и знакомых в реале, которые уже не застали меня там. Для меня это уже история…

…Я думаю, надо написать еще о появлении в жизни ничего не подозревающей публики интернета. Мне пришлось уйти из «большого программирования», но зато,когда дети немного подросли и я смогла начать работать, я переквалифицировалась в вебмастеры (они же тогда были вебдизайнеры, это потом все начало еще сильнее дробиться).И оказалось, что эта профессия тоже вполне может удовлетворить творческие запросы сферического программиста. Но об этом в следующей части.

Часть 11, об устаревших буквосочетаниях

— Представляете, существует такая всемирная компьютерная сеть, по которой можно будет посмотреть картины, которые висят в разных музеях во всем мире, или почитать книги из любой библиотеки, — такие слухи начали бродить в начале девяностых годов.Даже точнее — в 1993 году, я помню это точно, потому что, когда я это услышала,уже родился мой младший сын. Я и представить себе не могла, насколько его жизнь,как и жизнь его брата и всех окрестных пассажиров детских колясок, будет отличаться от нашей.

В 1996 году я сидела в сквере рядом с детским садиком, дожидаясь открытия дверей,из которых мне должны были выдать мое потомство, и штудировала книгу об интернете.Она была переполнена терминами, которые давно уже забыты. В ней были схемы: несколько периферийных компьютеров подключаются к одному большому, который называется сервер.В ней рассказывалось про электронную почту, группы Usenet, про браузеры Интернет Эксплорер и Нетскейп Навигатор и про домашние страницы, написанные на языкеHTML. Закрыв книгу, я поняла, что созрела. Летом 1997 года я обратилась к первому иерусалимскому интернет-провайдеру, который подключил меня к всемирной компьютерной сети.

Русскоязычное население интернета было тогда совсем немногочисленно. На каком-то сайте даже были перечислены все активные персонажи, которые имели свои домашние страницы, и список этот был весьма невелик. Но жизнь в рунете уже не то чтобы кипела,но начинала закипать: общение шло в гостевых книгах, существовал даже сайт, проводивший всемирный литературный конкурс.

Следуя указаниям той самой книжки, я разыскала в меню браузера опцию «Посмотреть код HTML». Открыв код чьей-то домашней страницы, я поняла, что, во-первых,никакие книжки больше не нужны, а во-вторых, что я опять попала…

Одну книжку по HTML я все-таки купила, чтобы использовать имеющуюся в ее конце справочную часть. И приступила к строительству сайтов, для чего был задействован весь возможный контент, который я только могла придумать. Кстати пришлись, например, мои переводы ивритоязычных поэтов, сделанные еще в счастливые творческие годы в Текоа. Я нашла книги издательства «Библиотека Алия» с другими переводами и начала строить сайт «Ивритская литература 20-го века». Затем сделала сайт с ивритским букварем, воспользовавшись материалами, подготовленными опять же в Текоа в нашем семейном издательстве для несостоявшегося эксклюзивного проекта — книжки-букваря.В качестве хостинга для своих первых проектов я использовала серверgeocities.com, который предоставлял место для домашних страниц бесплатно.

Доступный контент заканчивался, и надо было срочно что-то предпринимать. Да и как раз подошел тот момент, когда можно было начинать думать о поисках работы.

Я попробовала, конечно, искать место программиста, но тут выяснилось, что пока яспала боролась с жизненными трудностями, все изменилось. Работодатели теперь требовали CV, трудовую биографию, и шансы претендента на то, что его хотя бы позовут на интервью, определялись тем, сколько красивых буквосочетаний он сможет в этой биографии указать, желательно без прерывания стажа. Причем варианты типаTurbo-Pascal и Basic, не говоря уже о FORTRAN и PL/1, были уже не очень популярны.А самое главное, я перешагнула тот сакраментальный возрастной рубеж в 35 лет, после которого претендентами перестают интересоваться на сайтах знакомств в программистских фирмах.

В конце концов, работа пришла ко мне сама. Я начала сотрудничать с обществом»Маханаим», вначале как литредактор. Они как раз запускали свой сайт.Наконец, меня позвали туда работать, поначалу этим самым редактором. В общем, понятно,что довольно быстро мне был доверен пароль от маханаимского FTP. Так я официально стала вебмастером.

Построение сайтов дает достаточно большие возможности творческой реализации. Во всяком случае, давало, до тех пор, пока все не разделилось на отдельные мелкие функции,распределенные между программистом, дизайнером и секретаршами, закидывающими на сайт статьи, — что привело к существованию множества стандартных и с трудом ворочающихся сайтов. Дизайнеры, сдавшие работу, предпочитают не заходить на те порталы, в которые они вложили столько сил и которые оказались испорчены той самой секретаршей, которая учит в колледже или же проходила в школе HTML и поэтому у нее хватило квалификации поменять тщательно выбранный им темноперсиковый оттенок на розовый, но не хватает вкуса на то, чтобы делать анонсы статей правильной длины. Секретарша ругает на чем свет стоит и дизайнера, и программиста… И так далее. Я не могу представить себе этих троих, довольных друг другом.

В начале своей вебмастерской карьеры я, к счастью, была одновременно всеми тремя,и не то чтобы я могу сказать, что у меня в душе царит гармония, но заставить договориться между собой хотя бы ненадолго архетипических внутренних программера, дизайнера и секретаршу я все же способна.

Часть 12, заключительная, о передаче эстафеты

…Можно было бы еще рассказать пару баек из жизни вебмастера, а затем и бильд-редактора,но они ничего не добавили бы к главной идее, которую я хотела выразить этим циклом своих мемуаров. И кроме того, они касались бы совсем недавних времен, а их персонажи не просто живы-здоровы, но и часть из них читает (я надеюсь) эти мои заметки. Нет,у меня нет, не дай Бог, никакого компромата ни на кого из них, и «персонажами»они были бы полностью положительными, но все же я не могу излагать на весь свет»байки», касающиеся не только меня.

Мне не удалось больше устроиться на работу программистом. Я работала в совсем другой области — после «Маханаима», переехав в центр страны, я четыре года координировала издание русскоязычных учебников Открытого Университета. Затем в памятном 2005 году я в перерывах между игрой в зарницу в течение нескольких месяцев усиленно рассылала повсюду CV, и меня даже начали приглашать на интервью, — после того,как я догадалась не только убрать упоминание о возрасте, но и выбросить все намеки на то, что моя трудовая деятельность началась достаточно давно. Я оставила только последние годы (пусть принимают за малолетку), таким образом, пропало любое упоминание о том, что я была программистом. Теперь я представала перед работодателями в роли вебмастера-вебдизайнера. Во многих местах я видела, что интервьюерам не нравится то, что в моем CV отражено больше знаний, чем требуется по должности. Например,нужно только HTML, а я зачем-то еще и на PHP ботаю умею. Можно было, конечно, составлять точечныеCV на каждую позицию, но в моем случае, опять же учитывая возраст,это выглядело бы неправдоподобно.

В процессе этих поисков я вышла на один стартап, где мне удалось развернуться наPHP-MySQL, но только в качестве фрилансера. Я писала об этом в первой части этой «эпопеи».

С другим стартапом, в который попала моя CV, я вела ежедневные продолжительные беседы по телефону. Позвонив мне в первый раз, они сразу же поинтересовались моим возрастом. После этого они несколько раз звонили и уточняли обо мне очередную деталь, видимо, я им на самом деле подходила. Но вот решиться-то никак не могли,наверно, боялись, что возьмут сорокасемилетнюю старушку, а тут-то у нее через пару месяцев альцгеймер-то и начнется…

В декабре 2005 года я начала работать бильд-редактором. Во время первого общего рабочего совещания зазвонил мой телефон, и я вышла из комнаты, чтобы ответить.

Говорили из того самого стартапа, в котором так боялись моего преклонного возраста.Голос на том конце провода был на этот раз торжественным. «Шалом, Мири!»- радостно приветствовали меня. — «Ты можешь сейчас говорить?» Я уже поняла по тону, что сейчас последует. Но меня это больше не интересовало. «Нет, я не могу говорить, я очень извиняюсь», — ответила я и собралась попрощаться.- «Но мы берем тебя на работу! Когда ты можешь приступить?» — «Простите,я уже нашла работу. До свидания, всего хорошего», — ответила я и, перед тем как нажать на кнопку прекращения разговора, успела услышать: «Сколько они тебе платят?»

Я вернулась в комнату, к своим коллегам. Здесь теперь была моя новая жизнь, и я желала как можно крепче захлопнуть двери, чтобы отделиться от оставшихся в прошлом иллюзий, от шатких стартапов, от юных шустрых начальников этих самых стартапов и от стыдливого скрывания своего возраста и опыта. Мне надоело биться лбом о непробиваемую стену.

Вот только программирование, да… Доступ к коду, позволяющему творить… Но я нашла выход. Ведь существует такая вещь, как открытый код, специально для таких как я!

У всех людей должно быть хобби, позволяющее отвлечься и расслабиться после рабочего дня. У меня оно тоже есть. Называется «построение сайтов при помощи HTML-CSS-PHP-MySQL». Включает в себя также установку разных движков типаDrupal и WordPress и полную перестройку их под свои нужды. У меня даже одно время был собственный действующий портал на Drupal, где начали собираться люди, но я не выдержала вынужденного ежедневного общения с неадекватными личностями — у меня просто не было на это времени и сил — и все там поскорее прикрыла.

Я думаю, не стоит объяснять, что для меня этот набор букв HTML-CSS-PHP-MySQL является новым ключом к построению миров, таким же, каким был когда-то Турбо-Паскаль. Хотя миры эти совсем другие, в них меньше мелькания и больше информации. Но на данном жизненном этапе это мне даже больше нравится.

Мои сыновья, Мати и Эран (сейчас им 19 и 18 лет), тоже любят строить виртуальные миры, и было бы странно, если бы это было не так, учитывая пример, который они видели дома перед собой каждый день на протяжении своей жизни. В свои 9 и 10 лет они ныли,почему я не учу их HTML, еще через два года предъявляли претензии, почему я не нахожу времени давать им уроки PHP. Я поясняла, что не вижу никакой необходимости в уроках,поскольку считаю их достаточно умными и самостоятельными. Конечно, они знают сейчас и то, и другое и умеют лучше меня находить в интернете нужную информацию о чем угодно.

А еще — они тоже строят сайты, порталы, форумы… Вот например, скачают от нечего делать ивритский вариант Drupal-а, покопаются, выругаются, что ничего не работает, найдут и скачают другой вариант, поставят готовый дизайн и полностью его переделают, понаставят разных модулей, поиграются и бросят… Я, как человек, разбиравшийся в Drupal-е все-таки дня три, очень даже могу это оценить.

На своих собственных форумах они заводят друзей со всей страны, потом устраиваются сходки в реале. Подчеркиваю, фишка в том, что форумы, на которых заводятся большие компании, создаются собственноручно моими детьми. В день своего восемнадцатилетия Эран организовал развиртуализацию построенного им самим несколько месяцев назад форума. Они тусовались в петах-тиквинском парке (это форум со спортивным уклоном),и наш главный герой ухитрился сильно растянуть ногу. В приемном покое с ним находились я, его брат, его подружка, папа подружки, пара близких друзей, а еще постоянным непрекращающимся потоком сменяли друг друга компании мальчиков, по пять-шесть человек,из Хайфы, Ашдода, Тель-Авива, Петах-Тиквы, Кармиэля…

Однажды я сказала своим детям, что ужасно горжусь тем, что они у меня такие умные,и получила совершенно искренний ответ, что они не умнее остальных своих друзей.Тогда я спросила:

— А что, все ваши друзья тоже могут вот так за вечер поставить новый форум, со своим дизайном?

— Могут, конечно!

— Что, и Влад может? И Дани?

— Нет, Влад не может, и Дани не может.

— А вы говорите, что все могут.

— Ну, не все, наверно, а те, которых ты называешь «умными». Но из»умных» могут — все.

— Хорошо, ситуация стала проясняться. Теперь осталось только понять, какой процент составляют эти «умные».

— Процентов тридцать, наверное…

…В общем, эстафету строителей новых миров мы можем спокойно передать в надежные руки. Пусть теперь они тоже отлаживают свой жизненный код, и пусть у них будут для этого самые современные, самые лучшие, самые сказочные средства.

Пусть они усовершенствуют код этого мира так, чтобы нашим внукам он достался в хоть немного улучшенном виде.