Ворота

…И когда он придет, и оставит снаружи
всю реальность, объятую белым огнем,
то металлодетекторы не обнаружат
ни единого следа металла на нем,

и тогда мы увидим, что время настало,
что стремились веками мы к нынешним дням,
потому что ни капли, ни следа металла
не должно и притронуться к этим камням.

И по знаку его разорвутся покровы,
позолоченный образ тельца растворив
в отдаленном мычании красной коровы,
в ликованьи шофара, в сияньи зари….

Реклама

Пятьдесят лет назад…

Эта фотография — трое десантников, те самые, которые изображены на знаменитом снимке, ставшем символом Шестидневной войны — она как срез времени, параллельный тому, что был сделан пятьдесят лет назад. А где же была я — там, на том временном срезе, где эти семидесятилетние мужчины были молодыми красавцами, солдатами, только что прошедшими через ад смертельного боя и прорвавшимися к Стене? О, я прекрасно это помню.

Мне девять лет, я живу на даче с младшей сестрой и с бабушкой и дедушкой, родители работают в Москве и приезжают на выходные. Лето только что началось, мы со Светкой возобновляем нашу дачную дружбу с соседскими детьми в поселке, носимся на велосипедах, мы заняты и счастливы.

Но дедушку и бабушку не узнать. Они взволнованы, уже неделю не отходят от радиоприемника и о чем-то тихо разговаривают, при этом бабушка почти плачет. Радиоприемник передает в основном шум и помехи, из которых прорывается слово «Израиль». И вот, вдруг, наконец, бабушка выглядит счастливой! Нет, она просто очень-очень рада чему-то! И она не может удержать радость. Когда младшая сестренка убегает гулять с очередной подружкой, бабушка берет за руку меня, готовую рвануться вслед ними, и говорит: «Я хочу тебе кое-что рассказать».

Я отчетливо помню до сих пор, как и где это происходило. Помню, как мы стояли посередине нашей «большой комнаты», как бабушка смотрела на меня сияющими глазами и держала меня за руки, и как она рассказывала, что на свете есть еврейская страна, что неделю назад на эту страну напали со всех сторон враги, которых было во много раз больше, чем ее защитников, но вот враги разбиты! Эта страна победила! Да, это именно она называется тем словом «Израиль», которое я уловила по радио. Но об том никому нельзя рассказывать. И родителям не надо рассказывать о том, что я теперь это знаю.

Так вот, Цион Карсанти, Ицхак Ифат и Хаим Ошри — солдаты, изображенные на двух фотографиях — временных срезах с разницей в пятьдесят лет. Что я хотела бы вам сказать — вам и тем, кто сражался тогда бок о бок с вами? Живым и мертвым? Я хотела бы сказать вам, что своим героизмом вы не только спасли пятьдесят лет назад Страну, не только вернули ей Иерусалим — ее сердце. Вы сделали и еще кое-что, о чем вы и не догадываетесь. Вы подарили мне мое будущее, фактически, мою жизнь. Потому что я совсем не представляю себе свою жизнь где-либо еще, кроме Страны, которую вы спасли. В любом другом месте — я могла бы, конечно, физически существовать, но это была бы не я.

Девятилетняя девочка на далекой подмосковной даче тихо оборачивается в сторону и смотрит туда, где возвышается Стена, и где обезумевшие от радости и от горя потерь солдаты оказываются в кадре не менее обезумевшего от невероятного наплыва и смешения чувств фотографа. Ее сердце полно благодарности им. Потому что именно в этот момент у нее появляется мечта. У нее появляется будущее. И цель. И смысл.

Иерусалимский поезд

Иерусалимский поезд идет по туннелю,
где стены — время, а свод — небеса.
Леса сгорают и зеленеют,
холмы от тлена хранят леса.

Иерусалимский поезд течет руслам,
недосягаемы их берега,
там разве что ангелам место, грустным,
крылатым, давшим покой ногам.

Но ты живи пока, не беспокоясь,
живи, где выпало, где тепло —
покуда есть иерусалимский поезд,
разделены здесь добро и зло,

и ты ползи пока по ступеням,
срываясь на вертикали свай,
туда, где, под ангелов чистое пенье
плывет иерусалимский трамвай.

Иерусалимский цикл

1.

Нам это утро незнакомо.
Оно догнало нас в аду,
когда в долине Геенома
вскочило в кузов на ходу.

С утра старинная утрата
вела свой путь среди долин,
долиною Иосафата —
взглянуть на свой Иерусалим.

Как будто бы чело — корона,
ласкали горло имена,
и над долиною Кедрона
рванулась память из окна,

и знали мы, что безразлично,
какое утро на дворе,
когда стояли на Масличной,
не знавшей времени, горе.

2.

Звезд и окон разговоры
по расщелинам текут.
За ближайшим светофором,
через несколько секунд

мы минуем это место, —
звездный сумрак, млечный дым, —
где становится небесным
золотой Иерусалим.

Все заботы, все обиды,
вся весна и радость вся,
как сады Семирамиды,
там над бездною висят,

в небесах рога барана —
месяц месяца Нисана,
месяц месяца Овна,
тонкорогая Луна.

3.

Этот град на горах, увеличенный вдвое,
как коралловый остров в сияньи зари.
Средьнебесное море и море Живое
с двух сторон окружают сверкающий риф.

Средьнебесное плещет пловцам на потребу,
разносящим на крыльях добра торжество,
а Живое лежит выше уровня неба,
и насыщены сахаром воды его.

Где блуждали пророки и Слово искали,
где спускались Посланцы, Реченье неся,
там струится сияние из Зазеркалья,
и на тонких балконах пространства висят.

И Посланница Духа соседствует с нами,
запирая ворота при помощи букв,
и изводит молчанием нас временами,
и, не трогая звезды, диктует судьбу.

4.

Когда в Иерусалиме холодает,
Вселенную снедает немота,
и вековечный иней оседает
на звездных неоконченных холстах.

Неясных дней нанизывая звенья,
на отклик отзываясь невпопад,
несется по инерции Творенье,
когда в Иерусалиме листопад.

Но жители выносят свечи к окнам,
их будет больше, больше с каждым днем,
и световые хрупкие волокна
войдут в контакт с Божественным Огнем.

Зимой в Иерусалиме много света,
сияющее всюду волшебство,
и, радостью омыто и согрето,
питается Творенье от него.

5.

Туман — как холст. И мы пока не знаем,
что мы хотим на нем изобразить.
Но вот уже сквозной Йерушалаим,
как сон, овеществляется вблизи.

Мой белый город створы растворяет
и окна раскрывает, ослеплен,
и, как дитя, за мною повторяет
всю россыпь золотых своих имен,

когда над белизною негасимой,
неотделим от стен, неопалим,
встает незримый Страж Йерусалима,
окутывая облаком Своим.

6.

Настает тишина. Начинается драма.
Над холмами возносится занавес ввысь.
Мелхиседек выходит встречать Авраама.
Мирозданье не дышит. Миры напряглись.

И пока небеса неподвижны и немы,
обнадежена жизнь и запугана смерть,
повелитель и царь золотого Шалема
осторожным касанием пробует твердь.

А его собеседник сиянием ранен,
он глядит в темноту, будто в зрительный зал,
балансируя на исчезающей грани
и от тысяч огней защищая глаза.

И на миг замирают они у порога,
завершая обряд передачи даров,
под всевидящем оком Единого Бога
наконец, замыкая цепочку миров.

Патриарх провожает царя за кулисы,
и, пока небеса не замкнет суховей,
в золотом вневременье небесной столицы
различит он беду и вражду сыновей,

и в уже исчезающем зеве портала
он увидит на камне и на мостовых
обгоревшую плоть и каркас из металла
и безумие тех, кто остался в живых.

Он рванется туда — но ни следа, ни знака,
ни намека, что мир утопает в слезах, —
и придет сюда вновь, не один, а с Ицхаком,
чтобы стать, как они, но вернуться назад…

7.

На камни разбирают Бытие,
в колеса Вечности вставляют спицы тлена…
Любимое сокровище Твое
решило стать одним из камешков Вселенной.

Во тьме чужие факелы горят,
в развалинах кромешных рыщут волки,
и челядь, сроду не видавшая Царя,
Его жилище разбирает на осколки.

Но мы подходим с четырех сторон,
и нам не занимать святого гнева.
Мы ждем, когда воссядешь Ты на трон
и десять пальцев нам протянешь с Неба.

И сбросят камни нищенский наряд,
огнем Земли, водой Небес облиты,
и мы войдем в Твои двенадцать врат,
и ступим на сверкающие плиты.

1985-2004

Юбилей

Нахлаот — это такой сказочный городок в одной сказочной земле, неподалеку от центра мира. В нем живут красивые сказочные жители.

Однажды в Нахлаоте, на одной из его крыш, в гостях у одной прекрасной пары нахлаотцев, собрались их друзья, чтобы отметить свой общий юбилей со дня чудесного переселения в ту Землю, о которой они много лет перед этим отчаянно мечтали и на пути к которой прошли тогда опасные и казавшиеся непреодолимыми препятствия. Но добро, как всегда, победило, и вот уже даже прошло с тех пор тридцать лет.

Сейчас, когда я обитаю в провинции у моря на самом краю Святой Земли, каждая поездка в Иерусалим дается мне нелегко. В тот самый Иерусалим, который для меня — лучшее место на Земле и вообще единственное место, где я могла бы жить в гармонии с собой. Перемещение в Иерусалим — это всегда смена уровней. Вот ты жил, как все люди, работал, продукты покупал, даже в море купался, а потом отправился в Иерусалим — и на целых полдня попал в настоящий, реальный мир. А потом — обратно, вниз. И как это пережить без потерь для душевного и физического здоровья?

У входа в нахлаотский дом, увенчанный той самой Крышей, где мы собирались, чтобы отметить юбилей чудесного поворота на нашем пути, сидел иерусалимский лев.

— Привет, — сказал он мне. — Чего-то давно тебя не видно.
— Привет, — растерянно ответила я, поскольку никак не ожидала, что придется вот так вдруг, без подготовки, выяснять отношения с Городом.
— Ты надолго? — осведомился Дух Иерусалима, принявший облик раскрашенной в полоску статуи льва.
— Да нет… Я в гости… — пролепетала я.
— И где же тебя носит?
— В Хайфе… Как будто сам не знаешь! — сорвалась я вдруг, ощутив при этом спазм в горле.
— Ну-ну, — насмешливо заметил мой собеседник и замолчал, но я знала, что именно должно было прозвучать в продолжение его ответа: «Ты еще вернешься, вот тогда и поговорим…» — «Я еще вернусь», — так же безмолвно ответила я и прошла мимо него, наверх, на Иерусалимскую Крышу в Нахлаоте.

…Если рассказывать об этой встрече совсем коротко, то получится так: я сидела за столом и наблюдала, как на Крышу один за другим, одна за другой, поднимались друзья и подружки моей молодости, виновники торжества, а также те, кто встречал и принимал нас здесь, на этой Земле нашей мечты. И было там кое-что странное: я не знаю, как выглядят присутствовавшие на встрече вне сказочного Нахлаота, в своей обычной жизни, но там — те, кто поднимался по крутой лестнице и делал шаг на Крышу, сразу же оказывались младше на тридцать лет. Все до одного, все до одной выглядели так же, как и раньше! Конечно, прошедшие годы витали где-то рядом, невидимой, едва ощутимой тенью, выдавая себя то сединой, то еще какими-то второстепенными признаками, но они не касались их самих, моих реальных друзей, которые были теми же самыми, что и тогда.

И мы совсем, совсем не говорили о подробностях нашей жизни в течение последних тридцати лет — потому что мы и так все самое основное друг о друге знаем. Мы знаем главное, то, что нас когда-то объединило и что никак не могло измениться с годами: у нас есть мечта, и имя ей Иерусалим. И вот мы ее осуществили, и поэтому у нас все хорошо. Мы, конечно, радовались за тех, у кого сложилась карьера, а также за тех, кто как раз сейчас начинает успешную политическую карьеру, но радовались мы за них как раз потому, что эти их успехи были или же обязательно станут продолжением того самого нашего пути, который как раз тридцать лет назад сделал счастливый поворот. Того самого прямого пути, который вел и привел в Иерусалим, в обход всех встававших на нем препятствий и испытаний, материализовавшихся тридцать лет назад в виде долгого ожидания на грани потери надежды, преодоления страха, понимания, что и тюрьма и сума — вот они, уже рядом, а потом — приглашающего жеста и призывной американской улыбки на лице представителя ХИАСа в венском аэропорту, и затем — первых не всегда простых шагов на новой Земле, — но последние в этом ряду трудности почти и не ощущались в виде таковых именно потому, что мы уже находились здесь, под крылом Духа Иерусалима, в объятиях мягких лап Иерусалимского Льва.

Я благодарна всем тем, с кем вместе я праздновала тридцатилетний юбилей своей репатриации, в Нахлаоте на Крыше у Марины и Левы. И я повторю сейчас для всех вас то, что сказала при прощании хозяину дома:

Ребята, я не могу без вас. Вы и есть — Иерусалим. А я не могу без Иерусалима.

Шоссе Номер Один

Благодарю Тебя за то, что вернул мне душу…

В четверг ранним утром, не открывая глаз и надеясь, что удастся еще доспать, — протянуть руку, нащупать телефон и еще практически во сне, по привычке, автоматически зайти на новостной сайт. Не хочется открывать глаза. И правильно. Не надо. Один глаз все-таки приоткрывается. Зря. «В Иерусалиме обязательно будет интифада, — считает…»

Кто-то там, — как раз один из тех, кто ее и допустил, какое совпадение! — считает, что в Иерусалиме будет интифада. Обязательно. Она уже есть.

Мозг меняет программу и включает реальность. Потом отоспимся. Так вот, в Иерусалиме…

Вчера там погибла трехмесячная девочка, которую родители впервые привезли к Стене Плача, чтобы показать ей место, где при ее-то жизни уж наверняка вновь будет стоять Храм. Она увидела этот Храм, он ей понравился, и она радостно улыбалась, и ее сфотографировали на память. А через несколько минут на трамвайной остановке на ее коляску наехал террорист, и она рассталась со своими родителями, чтобы войти в ворота Храма и ждать их там, пока не протрубит Большой Шофар и параллельные плоскости не пересекутся…

В Иерусалиме будет интифада. В Иерусалиме уже идет интифада. Интифада — это такое особенное слово на чужом языке, которое двадцать семь лет назад, — я точно помню, когда именно, — допустили в государственный язык моей страны и дали ему в нем почетный статус. Если бы то, что тогда происходило, сразу назвали бы правильными терминами — бандитизмом и уголовщиной, то сейчас все было бы по-другому. Возможно даже, что и Храм стал бы хоть немного более осязаемым.

Но ведь Иерусалимов на самом деле два. В котором из них обязательно будет интифада? В обычном земном Иерусалиме, даже если еще и не забираться в его небесную ипостась, есть два слоя. Об этом знаю я, и об этом знают и другие, такие же, как я. Я имею в виду тех, кто имеет двойной опыт, подобный моему — кто жил в Иерусалиме и затем — не в Иерусалиме, причем именно в такой последовательности. Это не касается тех, кто в этом городе с самого начала так и утонул, то есть приехал в него и так в нем и живет, или же в нем родился. Недаром же его сокращенное ивритское название (а израильтяне любят сокращать названия своих городов) звучит как ЯМ, что означает Море. Те, кого поглотила пучина Иерусалима, кто в своей повседневности дышит его воздухом, ничего не знают о том, что бывает и просто Святая Земля, да, все эти Кфар-Сабы и Беэр-Шевы, которые тоже, конечно, стоят в особом, чудесном и отделенном пространстве. Это — первый слой. В нем тоже есть Иерусалим. Но есть еще отдельно — Святой город в Святой Земле. Настоящие иерусалимцы, обитающие там, отрастили себе где-то на уровне души такие особенные жабры, которыми и дышат в этом самом их ЯМе, в горнем Море. И без этого больше не могут.

Когда я жила здесь почти тридцать лет назад, когда я была одной из них, из поглощенных пучиной, — я ощущала себя внутри чаши города в безопасности и в любви. Иерусалим обладал одной особенностью — я никогда не могла пройти по его улицам так, чтобы он хоть раз на протяжении этой прогулки не окликнул меня голосами моих знакомых. Одиночество в Иерусалиме — означало единение с друзьями, бывшими на одной волне. Это закончилось, когда я из него уехала. То есть, когда я навещала его затем в качестве гостьи, это явление прекратилось — меня больше никто не окликал. Объяснить это трудно, потому что число моих знакомых, живших или работавших в Иерусалиме, даже увеличилось. Но я ни с кем больше здесь случайно не встречалась. И я поняла, что это сам Город не хочет меня больше окликать при встрече. Мало ли тут вертится посетителей и туристов…

…Ну в общем, в четверг рано утром я поняла, что спать больше не смогу, и, мало того, вечером тоже не засну, и никогда теперь больше не засну до тех пор, пока не увижу своими глазами, что с Городом на самом деле все не так страшно. Как можно спокойно засыпать в мире, в котором в Иерусалиме обязательно будет интифада? Я встала, моментально собралась и поехала в Иерусалим. Чтобы успокоиться. Чтобы его успокоить. Чтобы, если нужно, его защитить.

По дороге радио сообщило о том, что в Маале а-Зейтим закидывают камнями детский садик. Но я уже стояла на светофоре на въезде в Иерусалим, и уже дышала не только легкими, но и своими сохранившимися и только что раскрывшимися иерусалимскими жабрами (да-да, они никуда не деваются!) И Город, который я видела перед собой, был безмятежен.

Люди в черно-белых одеждах, толпы которых заполняют автобусные остановки и переходы на въезде в Город — это что-то вроде береговой охраны. На подъезде к Иерусалиму находятся некие шлюзы — а иначе, наверно, все просто захлебнулись бы… Уже в районе центральной автобусной станции тебя выбрасывает в пространство, где все по-другому. Дальше надо передвигаться или пешком, или на городском транспорте, и если вы не делаете так, то рискуете остаться в своем батискафе и так и не хлебнуть эту потрясающую волну… Ну хорошо, я понимаю, пора перейти от метафор к примерам. Вот очень пожилая женщина на автобусной остановке читает, шевеля губами, потрепанную маленькую книжку. Псалмы, конечно, определяете вы на глазок, и привычно и растроганно думаете: ну конечно, это же Иерусалим, чем же им еще тут заниматься. И только заглянув случайно в ее книжку, видите, что не все так просто — на открытой странице написано: «Молитва за Йонатана Полларда». И еще раз становится понятно, что генеральный штаб добра в его борьбе со злом располагается именно здесь.

В Иерусалим ведет Шоссе Номер Один. Оно, конечно, не случайно так называется — ведь это самое главное шоссе во всем этом измерении реальности. От центральной автобусной станции отходит Автобус Номер Один. И это, конечно же, самый главный автобус в нашем измерении. Он идет к Храму… Ну, ладно… он идет к Западной Стене ограды Храма, она же Стена Плача.

В Маале а-Зейтим все было спокойно. Автобус двигался над Гееномом, то есть над Гееной Огненной, которая будет здесь всегда, даже тогда, когда в этом месте построят запланированный новый район. Я закрыла глаза и представила квартиры-ступени, сбегающие прямо ко входу в Ад. Цены на них будут зашкаливать. Но Гееном останется на месте, что бы тут ни строили, потому что ведь Иерусалимов даже в нашей реальности на самом деле два…

У Стены Плача справляли бар-мицву, с мужской половины раздавались радостные возгласы. Они ничуть не мешали разговору с Тобой, и Стена, символизирующая в нашем мире ту стену, которой Ты пока еще от нас отгораживаешься, струила через пальцы тепло и нежность. И ощутив это, я успокоилась окончательно. Миссия была выполнена. Городу ничего не грозит.

(Я не знаю, где там у вас обязательно будет интифада. Наверно, там, где вы, поставленные охранять Город, ее сами же и организуете своими действиями, вернее, своим бездействием. Она непременно должна там случиться по законам того мира, в котором ее как будто специально вызывают, выкликают снова и снова ее чужим злодейским именем. Но у Иерусалима, того самого, который вы охранить не в состоянии, есть и другая Охрана. Поэтому не вам решать, будет ли в нем интифада).

Меня окликнул знакомый гид. Он стоял на площади у Стены, окруженный туристами. Я присоединилась к ним и прошла вместе с ними наверх, от Стены Плача насквозь через Еврейский квартал Старого города. Конечно, я знаю тут каждый камень, но экскурсоводы в силу своей профессии знают еще и прошлое этих камней. Я тоже его знаю, но хорошие гиды, сросшиеся с Городом душой и ставшие его лоцманами, приводящими в него души и выводящими их из него наружу, знают что-то еще… Выслушивая в миллионный раз в своей жизни рассказ о разрушении Иерусалима римлянами и настроившись на волну тех, кто стоял вокруг меня и, затаив дыхание, слушал это в первый раз, — я смотрела на белые стены, на возрожденную древнюю синагогу и ощущала необычайный покой, разлитый вокруг. Покой и безмятежность.

На выходе из Еврейского Квартала, на грани между разными подводными течениями, которых так много в этом месте, не желая выходить из родного ласкового потока, который все еще ощущался в кончиках пальцев, я оторвалась от туристов и вышла из стен Старого Города. Все хорошо, но не мешало бы проинспектировать на всякий случай и парочку улиц в районе центра.

На Яффо, как и всегда, продавали иерусалимскую одежду. Это такие водолазные костюмы для обитателей ЯМа. Я купила один из них — разноцветную длинную юбку с моим любимым сочетанием цветов, в малиновых и темно-зеленых тонах. Нет, конечно же, здесь ходит полно женщин, одетых на первый взгляд вполне по-хайфски, например, в джинсах и футболках, или даже в шортах и в майках. Но дело ведь не в прикиде. Я знаю кое-что про них всех: иерусалимцы не любят покидать место своего обитания. Даже на один день. Поездка в Тель-Авив на море для них равнозначна заграничному путешествию. Им трудно без Города, без его воздуха, потому что их иерусалимские жабры должны постоянно наполняться водами именно этого горнего Моря.

И когда в минувший четверг Город окликнул меня, уже во второй раз за этот день, голосом из прошлого, — я поняла, что все изменилось. Что меня простили, или вообще и прощать было нечего, просто кончился период отчуждения, и теперь все будет, как прежде. Что меня опять видят и узнают на улицах Иерусалима, и не важно, что у меня больше нет здесь пристанища.

Меня окликнула знакомая, с которой мы не виделись тридцать лет. И мы обрадовались друг другу, и отправились бродить по улицам, рассказывая о себе и о своих детях то, что и так уже знали из фейсбука, ну, с чуть большими подробностями. И мы искали и нашли эту замечательную чайную на Гилеле, которую так хвалят, под названием «Халитатия», и пили чудесный чай — она зеленый, а я вишневый — с маленькими пирожными. А вокруг лежал обновленный Город, так похорошевший за то время, что я была с ним в разлуке.

Вечером, на обратном пути, на выезде из Иерусалима, движение между покрытых цепочками огней холмов до самых Врат Леса протекало в медленно ползущей пробке. Как будто что-то тянуло назад автомобили и автобусы, как будто Город не хотел отпускать от себя посетивших его путников, а может быть, водителям и пассажирам тоже не очень хотелось его покидать. Но я уезжала со спокойной душой, зная теперь, что новостные сайты находятся где-то совсем в другой плоскости, что они вообще лежат в своем отдельном, не имеющем отношения к реальности, плоском мире, где, конечно же, обязательно будет интифада, и она уже идет… Наверно, Ты тоже каждое утро заглядываешь в новости. С усмешкой. И я теперь тоже буду делать так.

И кстати, Ты заметил? — я оставила Тебе там эсэмэску, она лежит в ячейке глобальной памяти Твоего вселенского айфона, между четырнадцатым и пятнадцатым камнем третьего снизу ряда, примерно в трех шагах от перегородки между мужским и женским отделением. Она очень короткая. И очень личная. Я знаю, что Ты проглядываешь их по мере поступления… Впрочем, я уже в курсе, что Ты ее прочитал.

Наследник престола

У британцев родился наследник престола, и они радуются, как дети. Вместе с ними радуются, разглядывая картинки из Лондона, все фанаты британских сериалов. Я тоже к ним отношусь — в свое время подсела на «Инспектора Морса» и пропала, хотя они и не создали с тех пор ничего уровня «Морса». И не то чтобы меня тянуло посетить Англию, нет, — я вообще-то человек злопамятный и до сих пор не могу простить ей британский мандат, вернее, кое-что из того, что причинили нам власти, наделенные этим мандатом.

У новорожденного наследника британского престола, по практически проверенным слухам, имеется еврейская бабушка, и к тому же с «правильной» стороны. Поэтому он не просто обладает «правом на возвращение», а является евреем по галахе. Если он приедет к нам жить, то это не будет означать возобновление британского мандата, а будет означать, что еще один еврей «сделал алию». Поэтому британский мандат уже никогда не вернется. Вот так замыкаются в истории символические круги.

Вернемся к нашим баранам, то есть, к нам самим, то есть, к тем баранам, которые мы сами и есть.

Со мной произошло вот что: две недели назад мне заказали перевод стихотворения Ицхака Шалева (это отец Меира Шалева). Я его с удовольствием перевела.

Это стихотворение было написано в 1957 году, за 10 лет до освобождения Старого Города Иерусалима. Называется оно «На следующий день после того, как будет освобожден Старый Город». Автору был неизвестен только срок, а череда событий, которые должны последовать за освобождением Старого Города, настолько была для него очевидна и однозначна, что он описывает ее как бы глазами обычного очевидца, который все это уже лично пережил. День, последовавший за освобождением Старого Города, мог быть только таким:

Ицхак Шалев
На следующий день после того, как будет освобожден Старый Город…
Перевод М.Яниковой

И блуждает мой внутренний взор возле Яффских ворот,
а потом обращается к прочим воротам в стене,
что в себя не вмещают струящийся всюду народ,
что могучим потоком стекается в город извне.

Стену Плача я вижу — слезами сиротства облит
каждый камень — рекой милосердной… И всюду растут,
как бутоны, записки в щелях между каменных плит.
И струят в нее матери-праведницы теплоту.

И к Масличной горе устремился поток без конца,
трепет тел и рыданье на каменных плитах вокруг,
там волнуется почва — и сын обнимает отца,
тихо кости поют — и с друзьями встречается друг.

Не представить великую святость тех дней и ночей,
не представить ту радость, тот плач, что повсюду стоят.
Свитки Торы проносят средь всех городских площадей,
и всю ночь, все три стражи, повсюду шофары трубят.

יצחק שלו
יום אחד לאחר שתגאל העיר העתיקה…
אָנֹכִי מְשַׁעֵר לְעַצְמִי אֶת שַׁעַר יָפוֹ,
אֵיכָכָה לֹא יָכִיל אֶת הָעָם הַזּוֹרְמִים אֶל הָעִיר,
וְנוֹדֵד דִּמְיוֹנִי לִשְׁעָרִים אֲחֵרִים בַּחוֹמָה,
שֶׁגַּם הֵמָּה מְלֵאִים אֶת הַזֶּרֶם – אִטִּי וְכַבִּיר…וְרוֹאֶה אָנֹכִי בַּמַּרְאֶה אֶת הַכֹּתֶל: מוּצָף
נְהַר דֶּמַע רַחוּם הַשּׁוֹטְפוֹ מֵאֲבַק הַיַּתְמוּת,
וְהֵיאַךְ מַנְבִּיטִים כָּל סְדָקָיו נִצָּנֵי פִּתְקָאוֹת,
וְאִמוֹת חֲסוּדוֹת מַשְׁפִּיעוֹת עַל גּוּפוֹ חֲמִימוּת…

וְאֵיזוֹ צְפִיפוּת בַּדְּרָכִים אֱלֵי הַר-הַזֵּיתִים
וְרִטּוּט שֶׁל גּוּפִים מִתְיַפְּחִים בֵּין מַצְבוֹת הַקְּבָרִים!
וְאֵיזוֹ רִגְשָׁה בַּקַּרְקַע – מִשְׁפָּחוֹת נִפְגָּשׁוֹת,
וְרִנּוּן עֲצָמוֹת חֲשָאִי – נִפְגָּשִׁים חֲבֵרִים…

וְאֵין לְשַׁעֵר אֶת קְדֻשַּׁת הַיָּמִים, הַלֵּילוֹת,
וְאֶת גֹּדֶל הַבְּכִי, הַשִּׂמְחָה, הַגּוֹאִים בָּאֲוִיר!
שׁוֹפָרוֹת אָז תּוֹקְעִים לָאָדָם בְּכָל שְׁלֹש אַשְׁמוֹרוֹת
וְסִפְרֵי הַתּוֹרָה מִתְהַלְּכִים בִּרְחוֹבָהּ שֶׁל הָעִיר…

1957

Мы отлично знаем, что произошло на самом деле «на следующий день после того, как был освобожден Старый Город». Вслед за «Храмовая Гора в наших руках!» — прозвучало: «Не нужен нам этот Ватикан».

Ангел, поднесший Шофар к губам, на мгновение замер, не поверив собственным ушам. Потом опустил руку.

Ни одни сейсмограф так и не успел зафиксировать небольшое землетрясение с эпицентром на Масличной горе, которое угасло, не начавшись.

Так и не материализовавшиеся тогда волны в земной коре, так и не прозвучавшие трубные звуки, — не они ли, не этот ли сильнейший нереализованный заряд, лишил нас покоя? Не были ли все войны Израиля с тех пор волнами порожденного им цунами?

Наш собственный наследник Престола замер в тот день, — на следующий день после освобождения Старого Города, — на пороге нашей реальности. И остался вне ее — на неопределенный срок — потому что мы не были готовы радоваться ему, как дети…

Половина жизни

1. Взятие Иерусалима

Как-то раз, не так давно, я обнаружила где-то в сети скрипт под названием «подсчет дней». Он тупо считает количество дней, прошедших с такой-то даты до такой-то. Ну, я им воспользовалась и посчитала, сколько дней прошло с момента моего рождения и до отъезда в Израиль. А затем ввела дату приезда в Израиль и попросила подсчитать, когда пройдет еще такое же количество дней. Это для того, чтобы вычислить, когда же я смогу гордо утверждать, что прожила в Израиле больше половины жизни. В общем, скрипт показал некую дату, я ее запомнила и стала ждать, когда она наступит. Она наступила сегодня.

Мне представляются сразу два образа, и я сейчас опишу их оба по очереди. Первый — это схема, двумерный рисунок, на котором такой человечек женского пола, едва возникнув, оказывается на краю большой симметричной ямы с пологими краями и сразу же начинает в нее спускаться. Глубже и глубже. Собственно, чем, если не спуском, была моя жизнь до дня отъезда, если любые мечты и попытки что-то совершить натыкались на неодолимые преграды. Меня не пустили учиться туда, где я хотела и должна была учиться. Мне не предоставили никакого выбора места работы. Всегда в тех случаях, когда у всех остальных был выбор, — для таких, как я, существовала только узкая дорожка: в этом году евреев берут в только МИИТ. Евреи этого выпуска МИИТа могут попасть только в Мосгипротранс… Ну, на самом деле, и в том и в другом случае существовал выбор из двух-трех мест, но мне-то хотелось попасть в совсем другое, в пятое и в седьмое, а это было не для меня. В общем, получался пологий такой спуск, состоявший из сплошного смирения: смирись, что учиться будешь здесь, а работать — только вот здесь. Смирись, что ты не как все, и тихонечко себе катись, куда дают.

Ну, а потом было дно ямы, точка перехода, с которой начался подъем, алия, переезд в Израиль, открывавший все возможности. Другое дело, что уже были утрачены навыки пользования возможностями, поскольку раньше таковых не существовало. Но все равно — пришла внутренняя свобода, ради которой и было предпринято это непросто давшееся перемещение в пространстве. И вот, чтобы начать нормально жить, нужно было прежде всего вылезти на поверхность. Напоминаю, что до того я довольно долго спускалась вниз. И теперь из этой ямы нужно было подняться. Поскольку речь идет об образе, даже о схеме, то логично было бы предположить, что подъем займет столько же лет, сколько занял спуск.

И вот этот срок исполнился. Я выбралась на поверхность. Привет, Мирька. Отряхивайся и начинай жить. Той жизнью, которая, родись ты дома, а не на чужбине, была бы у тебя всегда, с самого рождения. Ну, а без «бы» видишь, как получилось… Да, я понимаю, силы уже не те, врачи навязывают таблетки от холестерина и от давления, после бесконечного рабочего дня в голове звенящая пустота, глаза не видят и руки дрожат. В общем, старость — не радость, хотя до настоящей старости все же еще довольно далеко. Но в твоем случае надо учесть то, что ты не двигалась по жизни ровно, а вначале катилась в яму, а потом из нее выкарабкивалась. Поэтому тебе труднее, да. В общем, все, сеанс жаления окончен, дальше сама. Пока, я пошла. С приветом, твое другое, лучшее Я.

Ну, а второй образ, о котором я должна тут рассказать, выведет нас прямо к начальной точке очередной главы мемуаров. Потому что образ этот — это два больших крыла, символизирующих две половины моей жизни. Первая — в Москве. Вторая — в Израиле. А в середине, между этими крыльями, находится суть, то есть, собственно тело этой гигантской воображаемой бабочки. И это, судя по всему, и есть я сама, образца 1985 года, сидящая на кровати в центре абсорбции гостиничного типа в Иерусалиме, в самые темные ночные часы перед летним рассветом, и тихо рыдающая, стараясь не разбудить посапывающего рядом мужа, которому, счастливчику такому, удалось сразу уснуть.

Начну прямо с этой точки, вернувшись назад всего на несколько часов, к тому моменту, когда я впервые вышла из самолета компании Эль-Аль на летное поле Бен-Гуриона, попав в оглушающую, никогда прежде не испытанную жару и на какой-то, видимо, подаренный мне в обход земных законов промежуток времени оказавшись на этом поле, рядом с громадным самолетом, в полном одиночестве наедине со Вселенной. Я точно помню, что какое-то время, может быть, пару минут, я была там, где не было никого и ничего, кроме меня, возвышающегося надо мной самолета, жары, и асфальта под ногами, скрывающего под собой вожделенную Святую Землю. И только тогда, когда я полностью закончила свою беседу с Богом, мир вернулся обратно, подъехал аэропортовский автобус, и мы погрузились в него, чтобы начать нашу новую жизнь.

Оформление в аэропорту нашего репатриантства прошло довольно быстро — нас было все-то две семьи, шесть человек. Напоминаю, год шел 1985-й. Вы знаете еще кого-нибудь, кто репатриировался в Израиль в том году? Если знаете, то вы из моей компании и мне нечего вам рассказать — вы и сами все это пережили. Потому что нас было совсем-совсем мало — тех, от кого цепко державшая нас прежняя родина решила тогда избавиться, потому что себе дороже. И тех, для кого из двух способов избавления, один из которых страшный, а второй — счастливый, был выбран лучший, то есть кого выпустили из страны, а не бросили за решетку и в лагеря.

И тех, кто в пункте пересадки в венском аэропорту (тогда не было и не могло быть прямых рейсов) остался стоять на месте в ответ на приглашающий жест представителя ХИАСа — организации, которая переправляла беженцев из СССР в Америку. Остался, потому что не был беженцем. Тех, кто ждал несколько часов в этом самом аэропорту прибытия сонного, разбуженного звонком пограничников представителя Сохнута, который, в отличии от своего американского коллеги, уже перестал встречать самолеты, будучи уверенным, что для него, как обычно, работы не будет.

Это все про нас. В нашем самолете было четыре еврейские семьи, покидающие СССР. Двенадцать человек. В Америку из Вены отправилась половина. И половина — в Израиль.

И вот теперь, в Бен-Гурионе, получив номер удостоверения личности, занесенный улыбчивой девушкой в компьютер, и голубую книжку — удостоверение репатрианта, пожевав бутерброды с чем-то непонятным и разочаровав некоего деятеля, успевшего отозвать нас в отдельный кабинет, и, пока мы теплые, попытаться быстренько выяснить что-нибудь экстравагантное о наших бывших коллегах-отказниках (цели тех, кто занимался сбором подобной информации, остаются для меня до сих пор еще большей загадкой, чем работа московских гебешников, придававших немыслимое значение каждому нашему шагу), мы наконец-то очутились в объятиях новых друзей.

Ни меня, ни моего мужа некому было встречать в Израиле. И тем не менее, еще не пройдя по коридору между железными барьерами, я услышала свое имя, которое называли радостные голоса. Потом кто-то бросился мне на шею. Нет, я никого из встречающих не знала до этого момента. Они объяснили мне, что узнали меня, потому что моя фотография висела у них гостиной. И вот теперь, наконец, моей физиономией они могут любоваться лично, но там остаются еще фотографии…

Большинство встречающих относились к кругу, близкому к Информационному центру, иерусалимской организации, помогавшей советским отказникам. После очень теплой встречи мы все посмотрели на часы — а было уже далеко за полночь — и решили перенести празднование на более подходящее время, а пока что разъехаться по домам. Встречающие разобрали по своим машинам вторую семью, которая приехала с нами, с которой им было по пути, потому что они направлялись в иерусалимский район Гило. Ну, а нас с мужем распределили в другое место, в отель для малосемейных под названием «Бейт-Гиора». Поэтому было решено посадить нас на такси, которое все равно нам оплачивал то ли Сохнут, то ли еще кто-то, но не мы. Ребята договорились с таксистами, помогли оформить оплату, сообщили нам, что наша очередь подойдет вот-вот, посадили нас на скамейку, попрощались и отбыли. А таксисты о нас забыли.

Наконец-то мы попали в реальный Израиль! Мы провели на этой скамейке довольно много времени, и, если бы я не знала иврита, то могли бы там провести, наверно, всю жизнь. Наконец, поняв, что дальше можно полагаться только на себя, я встала и пошла выяснять, что происходит. Про нас немедленно вспомнили, посадили в машину вместе с парой других пассажиров, погрузили наш багаж и повезли в Иерусалим.

Наши попутчики, так же как и таксист, вполне прониклись значимостью момента. Когда шоссе сузилось и пошло в гору, и на холмах слева зажглись огоньки, они сообщили нам: «Вот он, Иерусалим». Я не буду описывать свои чувства в этот момент. В основном, потому, что я их не помню и не могу воспроизвести. Но они были, да. О, они были.

Такси подрулило ко входу в Бейт-Гиору, и водитель даже помог нам дотащить чемоданы до входа. Дверь, конечно, была заперта. Никакого звонка нигде не наблюдалось. На улице, напомню, ночь и кромешная тьма. Мы постучались. Никакого ответа.

Израиль становился все реальнее.

Моя эйфория давно уже перешла в отчаяние, и я стала колотить в дверь. Внутри, справа, зажегся свет и обозначились очертания лобби. За перегородкой кто-то спал, устроившись по-походному. Мы его, бедного, разбудили. Но реагировать на нас он не собирался, поэтому пришлось колотить в дверь довольно долго.

Когда охранник понял, что мы не уйдем и не растворимся в воздухе, он нехотя пошел открывать. Я даже не стала уточнять у него, сообщили ли ему о том, что мы должны прибыть. Я уже знала ответ на этот вопрос.

Стоящий перед нами тип был не просто сонным, он был еще и обкуренным. Увидев наши чемоданы, он решил впустить нас внутрь. Но после этого он опять спокойно направился к своей импровизированной постели, уверенный, что уже полностью исполнил свой долг по отношению к нежданным ночным гостям.

Наверно, сегодняшняя я в такой ситуации улеглась бы на стулья или на пол и попыталась заснуть. Но это была не сегодняшняя я. Это была молодая женщина, только что, на минуточку, победившая советскую власть и еще не потерявшая разгона. Поэтому я сообщила охраннику, приготовившемуся погрузиться в сон, что я только что приехала из СССР, что я страшно устала и желаю спать. И что если мне прямо сейчас не предоставят кровать, я пойду ее искать сама, стучась в двери всех номеров поочередно, пока не найдется свободный. Сообщив о своих намерениях, я направилась к лестнице, и наблюдавший за моими действиями товарищ, при всей своей заторможенности, верно понял, что я собираюсь делать ровно то, что только что ему описала.

Как по волшебству, у нас в руках оказался ключ, и нам был назван номер свободной комнаты. В ней оказалось все, что было нужно: две застеленные кровати.

И вот на одной из них я и прорыдала, наверно, полчаса, перед тем, как уснуть. И не поймите меня неправильно. Я была умной девочкой и понимала, чем реальность отличается от мечты. Реальность меня не обидела, и не разочаровала, и не она была причиной этих слез. Просто это была разрядка, снявшая невыносимое напряжение и этого вечера, и двух последних дней, прошедших после прощания в шереметьевском аэропорту, и пяти последних лет, когда все мои шаги были направлены к недостижимому Израилю, и всей жизни, перегороженной вдоль и поперек лишними и несправедливыми преградами. Это были слезы, несущие свободу. Я готова была взлететь. Мешало только то, что у меня пока еще не было одного крыла. Его еще надо было высвободить. Надо было научиться пользоваться своими возможностями.

2. О разных мирах

Я прожила в Иерусалиме год и три месяца, до переезда в Текоа в октябре 1986 года. И затем, вплоть до лета 2001 года, успев сменить в качестве места жительства два поселения и два других города, я все еще считала себя «йерушалмит», поскольку работала в Иерусалиме и была с ним связана целым клубком деловых и духовных нитей. Я была уверена, что так будет вечно, и иначе быть не может.

Вернемся в жаркий июль 1985 года, когда ясным и светлым утром, после того, как мне удалось успокоиться и все же поспать несколько часов, я впервые в жизни проснулась в стенах Иерусалима. Насладиться моментом мне не было суждено, поскольку проснулась я от стука в дверь. На часах было девять. Накинув на себя что-то и добравшись до двери, я по дороге оглядела номер, в котором мы находились – накануне я была слишком усталой, чтобы что-то заметить. Это были двухкомнатные апартаменты, с крошечной гостиной, соединенной с кухней, и спальней. Ничего, тесновато, но можно неплохо устроиться, успела подумать я, открывая дверь.

На пороге стояли мужчина и женщина и протягивали мне поднос с печеньем. Мне ничего не оставалось, кроме как его взять и переставить на стол. Пришедшие сообщили, что они представляют собой администрацию этого заведения. Спросили, все ли у нас в порядке. Затем извинились – не за наши ночные приключения, а за то, что нам предстояло впереди. А именно – требовалось побыстрее освободить занимаемое помещение и переехать в другой номер, поскольку этот предназначен для трех человек, а нас всего двое. Кстати, вскоре в этот самый номер въехала другая семья, тоже из двух человек, не из СССР, и почему-то там и осталась. А там, куда переселили нас – в однокомнатном номере, где гостиная и кухня соединялись со спальней – я в первые дни никак не могла выспаться и вообще отдохнуть. У нас всегда были гости, большинство из которых я могла бы в других обстоятельствах спокойно оставить на мужа, уйдя в другую комнату, но этой другой комнаты не было. Понятно, что когда к нему приходили соученики по ешиве, я не могла одновременно ни спать, ни даже просто отдыхать. Это было тяжело, потому что сказывалась невероятная накопленная усталость, и вечером после ульпана постоянно хотелось спать, спать, спать…

Необходимость выплачивать нам прожиточный минимум оказалась сюрпризом для тех чиновников, которые должны были этим заниматься. Про репатриантов из СССР давно забыли, а приехавшим из стран Запада и из США полагалось очень маленькое, чисто символическое пособие, поскольку они, в отличие от нас, не были вынужденными нищими с несколькими долларами в кармане. Напомню, что тогда не только продать свою квартиру в СССР, но и вообще привезти с собой любую сумму денег было невозможно. И вот оказалось, что никто нам ничего платить не собирается, и нам просто не на что жить. Более того, через два года с нас исправно взяли, согласившись, впрочем, разбить на платежи, наш «долг» за номер в Бейт-Гиоре и за пользование отоплением – и то, и другое по правилам для репатриантов из СССР должно было быть бесплатным, но нам пояснили, что бесплатно – это в центрах абсорбции, а там, где мы не по своему выбору оказались – платно. Нечего и говорить, что эти неожиданные выплаты привели тогда к катастрофическому подрыву нашего семейного бюджета, а возможно, в качестве отдаленного последствия, и самой семьи.

В то время еще не было в помине никакой «корзины абсорбции», но зато был список некоторых положенных нам льгот, типа оплаты услуг стоматолога и оптометриста. К нашим совсем немногочисленным просьбам об их реализации чиновники относились странно. Когда моя подруга из нашей московской компании, приехавшая через несколько дней после нас и тоже жившая в Бейт-Гиоре, сломала очки и попыталась обратиться к работнице, которая должна была оформить ей льготу на приобретение новых, она услышала в ответ: «А что это все приезжие из СССР, едва прибыв, сразу же требуют оплатить им очки и зубы?» Надо сказать, что из «всех приезжих из СССР», бывших в ее ведении в нашей Бейт-Гиоре, эта моя подруга была единственной, кто ее о чем-то попросил, и то она это сделала от полной безысходности, потому что сама купить новые очки не могла. После этого никто из нас больше за положенными нам льготами не обращался. Я нуждалась в срочной помощи стоматолога, но смогла пойти к нему только через полгода после приезда, когда была в состоянии хоть как-то, в рассрочку, заплатить ему сама.

Итак, я специально собрала здесь в самом начале весь «список обид», чтобы затем спокойно и с удовольствием заняться описанием нашей истинной жизни в первые месяцы после репатриации в чудесном сверкающем Иерусалиме, который, конечно же, заслонял все – и недалеких чиновников, и бытовые неудобства.

Итак, лето 1985 года. Иерусалим. Белизна, невероятно красивая архитектура домов в новых районах, ступеньки, арки, в их просветах – сказочные холмы, вечером в темноте – группы и цепочки огней, которые почему-то сразу стали до боли, до слез любимыми. Вначале у меня было много свободного времени, и я совершала длительные пешие прогулки как в нашем районе Кирьят-Йовель, так и в центре города, куда добиралась на автобусе.

Одна из первых самостоятельных экскурсий моих привела меня в расположенный неподалеку от нас Яд ва-Шем – музей Катастрофы. Там, в этих зданиях посреди Иерусалимского леса, находиться было трудно, но я смогла. Я бы смогла там и работать, — и еще тогда, в мой первый иерусалимский год, поняла, что очень хотела бы этого, — хотя мне говорили, что это психологически почти невозможно. Двадцать лет спустя меня приняли туда на работу. Это могло бы стать вершиной моей жизни и выполнением предназначения. Это не вышло, не получилось, потому что мы с детьми жили в Петах-Тикве, и у меня не было тогда машины, и не было ни единой возможности добираться туда к положенным восьми, и даже к девяти часам утра, и не было ни единой возможности переехать в Иерусалим, оставив только что снятую на год квартиру. Это осталось моим так и не выполненным долгом и неосуществленной мечтой.

И вернемся все же опять в мое иерусалимское лето 1985 года, и попробуем больше не отвлекаться.

В здании Бейт-Гиоры, сбоку со двора, располагался пункт гражданской обороны. Мы с мужем записались в эту самую оборону, сдали нормы по стрельбе и попали под начало чудесного человека по имени Натан. Раз в неделю, ранним-ранним утром, когда город едва начинал просыпаться, мы выезжали на его джипе охранять свой Иерусалим. Натан знал в нем не только каждое здание, но и, кажется, каждую кочку. Он родился лет за сорок до того и рос в металлическом бараке — «маабаре», которыми были когда-то уставлены еще не застроенные районы израильских городов. Эти «маабары» принимали репатриантов после создания государства. К моменту нашего приезда в Иерусалиме их уже не было, но мы могли услышать рассказы о них, в частности, от Натана. В рамках нашего дежурства он возил нас в такие места, куда мы сами попали бы совсем нескоро, если бы попали вообще. Он впервые провез нас долиной Кедрона.

Я прежде помещала прямо в середине своих постов собственные стихи, но сейчас у меня изменились вкусы, что ли, и я не хочу этого делать. Мне придется здесь извиниться, потому что нет смысла пересказывать в прозе то, что было само по себе чистой поэзией – мое тогдашнее восприятие Города. И поэтому – больше ни слова об эмоциях. Перейдем к событиям.

Мы начали потихоньку учиться и работать. Учились мы в ульпане, даже в двух ульпанах по очереди, правда, недолго, а муж сразу же начал учиться еще и в ешиве – стоит здесь упомянуть, что за его скромную персону передрались тогда три ешивы, каждая из которых пыталась его переманить, потому что появление в те времена в дверях аэропорта Бен-Гурион русскоязычного человека в кипе было великим событием. В первые же дни после приезда мы сидели на фарбрейгене в хабадской ешиве «Шамир» — а пришли мы туда, чтобы замкнуть некий круг, и об этом рассказано в моем повествовании о том, как мы уезжали. Однако учиться муж пошел в результате в «миснагедскую» ешиву Швут Ами. И еще он почти сразу начал работать в столярной мастерской.

Ну, а я вначале перебивалась литературными заработками. Первые из них оказались на редкость щедрыми: я переводила с идиша, вернее, с подстрочника, одного поэта, который мне неплохо за это платил. Переводы эти печатали в русскоязычной прессе. Ну, и мои собственные стихи тоже печатали. Я начала даже, не по своей инициативе, процесс вступления в Союз писателей, но прервала его на середине, потому что не хватило мотивации. Для заработка я редактировала тогда сохнутовский журнал «Сабра» и сама писала в него разное. Затем я работала в книжном магазине Изи Малера, и об этом рассказано вот здесь. А еще я отвергла одно за другим два предложения настоящей работы – преподавателем программирования в инженерной школе при университете и собственно программистом в Битуах Леуми. Не спрашивайте, почему. Сейчас я не считаю это умным поступком.

Но все же расскажу, чем я на самом деле тогда жила, почему постоянное трудоустройство не было моим первым приоритетом. На самом деле, мне нужно было свободное время, и много. Это время никто не оплачивал, но занято оно было той единственной деятельностью, которая позволяла мне тогда находиться в мире с самой собой.

Мы вырвались из пасти дракона в довольно-таки страшное время. Там, откуда мы уехали, оставались наши друзья. Некоторые из них были в тюрьмах и лагерях. Пока мы тут в восторге бегали по Иерусалиму, они боролись с судьбой, казавшейся непримиримой, и это сильно приуменьшало этот наш восторг от чудесным образом обретенной свободы.

Мы с мужем сразу же пошли работать добровольцами в Центр информации о советском еврействе. Из особняка в центре Иерусалима, в котором располагалась эта организация, я звонила отказникам и родственникам узников Сиона в Москву, в Питер, в Киев. Затем я расшифровывала, то есть перепечатывала на машинке эти беседы. Эта информация нужна была тем, кто, по всему миру, боролся за советских отказников.

Однажды эти самые борцы за отказников, и в их числе знаменитая женская организация под названием «Тридцать пять», собрались в Иерусалиме на конференцию. И вот к одной из этих замечательных людей на тусовке, проводившейся в рамках этой конференции, я обратилась с просьбой… Нет, так сразу рассказать не получится, придется вернуться немного назад и все объяснить.

Вы заметили, наверно, что в этом повествовании я стараюсь избегать упоминания любых имен. Попытаюсь и дальше продолжить эту традицию, которую считаю полезной. Итак, в последние годы перед выездом из СССР мы дружили в Москве с женой одного узника Сиона. Его имя я не стала бы упоминать в любом случае, потому что, увы, продолжив впоследствии общение с ним после его приезда в Израиль, я убедилась, что не всегда люди оказываются теми, кем мы их считаем поначалу. Речь вообще не о нем. Тогда он был просто одним из тех, кто сидел в лагерях за сионистскую деятельность и за кого боролись во всем мире. И у него была любящая жена. Когда мы приехали проститься с ней перед нашим отъездом, она как раз выходила из полуторамесячной голодовки, которой пыталась добиться права переписки с ним (и добилась). А потом мы уехали, оставив ее, как и многих наших друзей там, в Москве, в отчаянии и в неведении своей дальнейшей судьбы.

И вот в Иерусалиме я получаю от нее письмо. Она просила о необычной вещи, и ее просьба поставила меня в трудное положение. Она хотела, чтобы я поехала в США и представляла там ее семью на различных мероприятиях, связанных с борьбой за освобождение ее мужа. Она хотела, чтобы я сделала за нее то, что не может сделать она сама, поскольку, в отличие от меня, продолжает оставаться отказницей в Москве. По ее замыслу, я должна была стать ее полномочным представителем перед американскими активистами борьбы за узников Сиона, а также перед всеми теми, кто мог бы помочь.

Ну, те, кто знает меня, представляют примерно, насколько я приспособлена для подобных вещей. Это была просьба, которую я выполнить не могла, и которую не выполнить было нельзя. Тем более что в очередном письме она попросила о некоторых конкретных вещах, сделать которые было в принципе не так сложно, но для этого надо было оказаться в Америке.

Вы даже вообразить себе не можете, насколько мне тогда была не нужна эта предполагаемая поездка, насколько она была некстати, и как мне не хотелось, и как трудно было бы заниматься вещами, противоречащими всей моей сути – общением с «сильными мира сего» и еще и, не дай Бог, выступлениями с трибун. Но как я могла отказать ей в ее просьбе, после того, как она написала, что доверяет только мне?

В общем, я сказала себе, что должна постараться и сделать все, что только смогу. Для начала я поинтересовалась в Центре информации, можно ли будет найти субсидирование для моей поездки – у меня самой не было денег даже на автобусный билет. Мне ответили сдержанно, но зато дали совет обратиться к одной из «Тридцати пяти» борцов за советских евреев на конференции, которая как раз тут и случилась.

Ну, я и обратилась. Опять же, не буду уточнять, к кому из них. Зато то, что я получила в ответ, я бы очень хотела описать адекватно, но, боюсь, не получится. Это был какой-то апофеоз возмущения: «Как! Ты! Можешь! Ты едва приехала в Израиль, и уже ищешь способ поехать погулять по Америке!» Я, конечно, пыталась возразить, что меня не поняли, — возможно, из-за моего плохого английского, — и что я не гулять собираюсь, а выполнять просьбу моей подруги, жены самого знаменитого узника Сиона, того, кстати, за которого они все тут в этом неплохом отеле рядом со Старым Городом Иерусалима изо всех сил борются, и что сделать это на самом деле могу действительно только я, потому что я знаю лично тех, о ком буду рассказывать, я знаю обстановку, в которой они находятся, и дело даже не во всем этом, а в том, что меня уполномочила жена их «подопечного»… Меня не слышали. Ведь я посмела выпасть из застилавшего им глаза шаблона «бывший отказник-израильский патриот».

Ну, что я могла сделать… Больше субсидирование взять было негде. Когда я поняла, что у меня так и не получится «погулять» по Америке, я испытала огромное облегчение – вот, сделала все, что смогла, честно была готова прыгнуть выше головы, но обстоятельства не позволили.

Я была рада, что мне не надо никуда ехать и не надо со своим более чем посредственным разговорным английским входить в высокие кабинеты, а то и, Боже упаси, залезать на какую-нибудь трибуну. Но как я могла бы объяснить свой отказ в помощи моей подруге, — только что пришедшей в себя после длительной голодовки, читающей в беспросветном отчаянии письма из ГУЛАГа, которые наконец-то до нее дошли благодаря этой голодовке, — подруге, которая уполномочила меня заменить ее там, где она физически быть не может? Что я могла ей сказать?

Я не помню, честно говоря, что именно я ей написала в оправдание. Но помню, как с облегчением вернулась к своим будням добровольной «телефонистки», уже без излишних иллюзий по поводу некоторых наших вполне искренних, но не очень-то врубающихся в реальность заграничных помощников. Из этих будней помню, как через пару дней после взрыва в Чернобыле мой киевский собеседник спрашивал меня: «Ты можешь рассказать, что именно у нас произошло?»

Это были, на самом деле, — на фоне всей горечи, испытываемой при разговоре с людьми, которым плохо, которые там, на другом конце провода, находятся в полном отчаянии, горечи оттого, что мало чем можешь им помочь, — это были, при всем при том, светлые и прекрасные дни. Потому что Центр информации располагался в Рехавии, самом красивом иерусалимском районе, и я много ходила по нему пешком.

А еще помню, как в один из дней, почти сразу после нашего приезда, мы добрались с друзьями на автобусе из Бейт-Гиоры в центр Иерусалима, и затем бежали через Город, который, казалось, тянулся вслед за нами сиящим шлейфом, бежали в радости и восторге от того, что видели вокруг, опаздывая на мероприятие, которое устроила в честь нашего прибытия некая религиозная организация. Действо происходило в одной из роскошных квартир с видом на Старый Город, и мы танцевали там на огромном балконе, как положено в среде тех, кто нас пригласил – женщины отдельно от мужчин, но это не мешало великому веселью и ощущению грандиозной победы, одержанной силами добра, когда мужчины пели громко, как мне казалось, на весь Иерусалим: «Вернутся пленники из земли Ашур… и поклоняться Всевышнему на Святой горе в Иерусалиме…»

…В завершение рассказа о первом моем годе в Иерусалиме – да, в завершение, потому что все равно невозможно, да и не нужно, пытаться объять необъятное, — я упомяну еще только об одной своей новой знакомой того периода. Именно ее образ достоин того, чтобы завершить воспоминания о том времени, когда моя «точка сборки», мое привычное мировосприятие, однозначно находилось не на том месте, где ему прописано быть.

Эта знакомая была гийорет, немка по рождению. Высокая светловолосая девушка, зарабатывавшая уборками в частных домах, снимавшая квартиру где-то в дебрях Кирьят-Йовеля и, несмотря на то, что резко отличалась внешне от всех своих «восточных» соседей, ставшая своей в этих дебрях.

Она была моей ровесницей, или ненамного старше. То есть, она родилась где-то лет через 10-15 после окончания Второй Мировой войны. Уж не знаю, что именно она учила в школе. Но к зрелости она пришла с мыслью, что обязана вернуть на землю хотя бы одну душу из тех, что были потеряны в Катастрофе.

Одну душу человека, погибшего по вине тех, среди кого она родилась и выросла. Вернуть еврейскую душу, приняв ее в себя. Не одна она так решила. Это было целое движение в Германии после войны. Они делали гиюр и репатриировались в Израиль.

Обстоятельства, при которых мы с ней познакомились и общались, не так уж важны здесь. Важно, что только разлучившая нас неизбежность была виной тому, что мы были знакомы так мало. Когда мы расставались – я уезжала в Текоа – она плакала, и я вслед за ней. Наше с ней общение прервалось из-за самых прозаических вещей — отсутствие личного транспорта, крайне плохое в те времена автобусное сообщение между Текоа и Иерусалимом, и еще – и это уже моя вина – моя тогдашняя чрезмерная замороченность.

Я вряд ли смогу найти ее теперь. Попробуйте разыскать в Израиле женщину с именем Рут. Я не помню – да и знала ли когда-нибудь? – ее фамилию. Наше общение с ней было очень кратким. И очень насыщенным. Настолько насыщенным, насколько поддерживала эту насыщенность принятая ею еврейская душа – та душа, которая должна была что-то сообщить лично мне.


Когда мы были молодые… Это как раз я в Бейт-Гиоре. Судя по всему, то ли перевожу, то ли редактирую что-то.

Лесной пожар

Быть деревом под Иерусалимом.
Стоять себе под Иерусалимом
над морем и долиной, в дождь и зной,
и ощущать себя неопалимой,
возможно — той же самой купиной.

И не стремясь совсем забраться выше,
ждать, что в твоей листве раздастся вдруг
тот Голос, для которого ты дышишь
и держишь небо тьмой зеленых рук.

Десятилетья, не прося замены,
стоять и охранять святые стены
и точно знать, что не сгоришь в огне.
Уже кора становится коростой —
ведь деревом повсюду быть непросто —
не только здесь, не только в вышине.

Когда ж огонь твое охватит тело
и черноты настанет торжество —
всего лишь вспомни: ты сама хотела
быть деревом под Иерусалимом,
и только там, под Иерусалимом, —
а Голос… что же, можно без него…

Состоявшееся паломничество

Песах – это один из праздников, когда положено совершать паломничество в Иерусалим. Вот положено, и все, и хоть ты тресни. Пусть даже машина как раз только что продана, поскольку нет возможности возобновить страховку и тест.

 

И пусть даже представить трудно, до какой же степени не хочется таскаться по вокзалам и автобусным станциям. Лень, просто невероятно лень напихивать сумку всем необходимым, искать расписание автобусов и поездов, и потом буквально силком вытаскивать саму себя из дома… Я лучше обойдусь, я лучше высплюсь, этот святой город сто лет жил без меня и давно уже забыл о моем существовании…

В общем, подъем, зубную щетку, смену одежды в пакет с собой, зарядник для телефона, фотик-мыльницу в сумку. Залезть на доставшие уже до печенок сайты железнодорожной и автобусной компании, позвонить подруге, у которой собралась ночевать… Все готово, можно выходить из дома. Я уже еду, и с этого момента даже лень не может заставить меня повернуть назад, просто потому что двигаться вперед – проще. Автобус катит по 6-му шоссе, вокруг красота, надо бы ее озвучить. Наушники в уши, и лезем в YouTube. Ищем что-то дорожное… Вот, Kitaro, Silk Road. Волшебная музыка о волшебном Шелковом Пути. Как раз подходит для паломницы, обожающей попадать в волшебные миры. А на подъезде к Иерусалиму, конечно же, Vangelis, Conquest of Paradise, а как же иначе?

…Я вообще-то боялась этой встречи с Городом. Я давно в нем не была. Прежде мне всегда удавалось настроиться на его волну и попасть в параллельный мир, где находится Истинный Иерусалим и где живут истинные иерусалимцы. А что будет теперь? Говорят, там все сильно изменилось. Жители Иерусалима так неистово ждут Мессию, что даже построили для его удобства трамвайные пути и пустили по ним серые вагоны, перекопав для этого весь город. Трамвай у них давно уже ездит, а Мессия так и не пришел.

Мало того, что без меня они пустили этот самый трамвай, который занимает значительную часть пространства города и ведет себя так величественно и неторопливо, что даже некоторые автобусы, вероятно, из зависти и подобострастия, пытаются под него мимикрировать, копируя его своей хвостовой частью. Мало того, что узкую пыльную торговую улицу Яффо превратили в широкий пустынный проспект, передвинули Давидку, стерли диагональную разметку для пешеходов на «еврейском перекрестке» и нарисовали порталы в иные миры (интересно, действующие ли?) на боковых стенках пары высоких домов – и все это без меня. Иерусалимцам всего этого мало. Они еще превратили мое любимое кафе в обувной магазин… Но стоп, здесь надо подробнее, потому что именно отсюда начинается эта история.

Вернемся чуть-чуть назад, в тот момент, когда я садилась на центральной автобусной станции в 18-й автобус, которым полжизни назад, когда здесь жила, часто пользовалась. Вместо того, чтобы двинуться, как прежде, по улице Яффо, он покорно свернул направо, признавая неоспоримое преимущество трамвая, которому теперь принадлежит тут все. И оказался, — и я вместе с ним в его чреве, — на улице Агриппас. Мимо ресторанчика «Мама», который уже по крайней мере половину моей жизни существует и именно так называется… Ну, пробка на Агриппас была во все времена, а теперь тут еще и автобусы добавились, так что ничего удивительного, что мы сразу застряли и поползли еле-еле. Но вот то, что маршрут автобуса, в котором я в тот момент находилась, как выяснилось, пролегал через Истинный Иерусалим — вот это было не то чтобы совсем неожиданностью, но такой радостью, и таким облегчением!

Я всегда в Иерусалиме попадаю сюда. Я очень боялась на этот раз здесь не оказаться. Мои страхи были напрасными! И не подумайте, что я имею в виду какую-нибудь географическую определенность, вроде улицы, или района, или рынка… И то, и другое, и третье существуют одновременно и в повседневном, и в Истинном Иерусалиме. Так вот мне-то надо было в Истинный!

В Истинном Иерусалиме живут мои любимые персонажи, и среди них, например, те самые, которые одеваются одинаково, как Армия Всевышнего, и своими молитвами держат этот мир. И не думайте, что я говорю об ортодоксальных евреях, квартирующих в Меа-Шеарим, живущих на наши с вами налоги, паразитирующих на трудовом народе, не дающих нормальным людям спокойно ездить по субботам и есть свое сало, голосующих по команде за свои партии, вынуждающих всех остальных поддерживать только им выгодный статус кво, прогоняющих женщин на задние сидения в автобусах… Нет, конечно же нет, я говорю о других, о тех, кто каждое утро встает ни свет ни заря, чтобы выпросить у Всевышнего милости для нас всех на грядущий день, и даже чтобы выпросить у Него этот самый день. О тех, кто поддерживает в рабочем состоянии кирпичики этого Мира – буквы Торы, трижды в неделю вынимая их из пыльных шкафов самого нижнего мира Вселенной, сдувая пыль с их мантии и короны и вознося их своим голосом к Истоку, где они черпают энергию жизни и проливают ее на нас всех, черпают и проливают… О тех, кто никогда не выходит из своего узкого мирка, называемого условно Бней-Брак или Меа-Шеарим, или даже Бейт-Шемеш, не потому, что все они поголовно больны страхом открытых пространств, а совсем-совсем напротив – потому что за стенами их собственного огромного, необъятного мира, в наших «светских» тесных улицах и коридорах, они все умерли бы от клаустрофобии и задохнулись бы от недостатка необходимого для их жизни особого Вселенского эфира. Даже я порой без него задыхаюсь, хотя, казалось бы, так хорошо уже приспособилась… Ну ладно, обо мне чуть позже, пока еще немножко о них… Сегодня в Истинном Иерусалиме царил праздник. Его жители, одетые как на подбор, служители Армии Всевышнего, плотной веселой толпой, с детьми и младенцами, двигались за окном моего автобуса по улице Агриппас. Сегодня был один из дней праздничной недели Песаха, и они радовались и танцевали, и держали на руках своих маленьких мальчиков и девочек, несущих воздушные шары – частично видимые, а частично – ощущаемые, заполненные тем самым Вселенским эфиром. Их было много, гораздо больше, чем вместила бы улица Агриппас там, внизу, в обычном Иерусалиме. Они несли с собой праздник, свой и наш праздник, и через них он лился в наш мир.

Вот автобус миновал рынок, и я двинулась к выходу из него, нажав на кнопку и просигнализировав водителю, что я уже прибыла туда, куда стремилась, что я благополучно попала внутрь своего Города, и своего Праздника. Выйдя наружу, перейдя улицу и оказавшись наконец, после промежутка в несколько долгих Бог весть чем заполненных лет, на рынке Махане Иегуда, расположенном в Истинном Иерусалиме, я глубоко-глубоко, долго-долго входнула, чтобы сразу вобрать в себя весь этот запах, все это счастье, все самые лучшие дни моего прошлого, которые я провела этом месте Истинного Мира.

Я прошла через рынок. Дальше – направо по улице Яффо, неожиданно просторной, не похожей на себя, новой Яффо, где по-царски неторопливо движется Трамвай. И вот уже заполненная праздничной толпой улица Бен-Иегуда. Когда я вырасту большая, ой, ну, то есть, когда я смогу полностью осознать свою суть, я буду жить именно здесь, на Бен-Иегуда, в каком-нибудь крошечном съемном углу с высоченными, достигающими Небес, потолками. И не спрашивайте, куда же я при этом дену с таким трудом добытую у судьбы собственную квартиру в Хайфе. С квартирой в Хайфе все в порядке, я собираюсь в ней жить, стареть и умирать. Я же не говорю, что я покину ее в этой жизни, это просто не получится, ведь я еще не выросла большая, и не осознала своей сути…

Так вот, двигаясь дальше, я прошла улицу Бен-Иегуда до конца, потому что именно в ее конце находится мое любимое кафе. Не спрашивайте, откуда у меня здесь любимое кафе, не обижайте меня, ведь я же на самом деле жила здесь ровно полжизни назад.

Вот и вывеска моего кафе. Сегодня, конечно, не получится отведать в нем мое любимое блюдо – любовно приготовленные хозяевами — венгерскими евреями — картофельные оладьи, которые я всегда заказывала с яблочным пюре. Хотя, они же картофельные, и если без муки…

Я глубоко задумалась над тем, являются ли мои любимые картофельные оладьи, которые я полжизни назад ела в этом кафе, кошерными к Песаху. Прикинула, как бы я сама стала готовить картофельные оладьи. Наверно, обычную муку можно заменить на мацовую… И в этой глубокой, глубокой задумчивости я переступила порог кафе, и, наверно, не только кафе… В общем, уже в следующую минуту я с радостью увидела, как эти самые оладьи хозяйка несла на подносе кому-то из посетителей, и ужасно обрадовалась, что оладьи присутствуют и в пасхальном меню, и я сейчас именно их и закажу.

Хозяйка за мои прошедшие полжизни ничуть не изменилась, но я этого не заметила, потому что была уже не здесь, и этих последних полжизни не было. Там, где я была, я заказала, конечно, оладьи, и яблочное пюре, и апельсиновый сок. С аппетитом пообедала, расплатилась, вышла и пересекла улицу Бен-Иегуда, затем, сделав несколько шагов вправо, вошла в подъезд и поднялась по лестнице с высокими ступенями на самый последний этаж, отперла дверь и вошла в помещение книжного магазина. Только что закончился мой обеденный перерыв, сейчас подтянутся посетители, а через полчаса придет хозяин заведения Изя Малер, который платит мне, конечно же, копейки, но ведь впридачу к деньгам я получаю здесь в пользование весь этот огромный мир Истинного Иерусалима, и улицы Бен-Иегуда в нем, и еще плюс к этому и наших покупателей!

Первым после перерыва зашел Миша Генделев. Он поздоровался, некоторое время двигался вдоль полок, иногда снимая и перелистывая книги и сразу ставя их обратно. Затем подошел к стойке и рассказал мне о том, что я и так уже знала – что он вышел из состава израильского Союза Писателей. Он даже объяснил, почему, но я инстиктивно пропустила это мимо ушей, поскольку как раз сама в эти дни собиралась вступать в этот самый Союз. Забегая вперед, скажу, что – так и не вступила, просто потому что на самом деле не хотела вообще никуда вступать. В том числе и в новую затею Генделева — школу поэзии, — в которой он как раз предложил мне принять участие. Мы поболтали еще немного, а затем он ушел по своим поэтическим делам. Непоэтические дела его были не очень хороши, я это знала из его недавно сочиненного двустишья, которое он мне продекламировал: «Сначала отключают свет и воду, потом белки, жиры и углеводы».

Следующим посетителем оказался Савелий Гринберг, сочинитель необычных стихов и палиндромов. Я не была с ним знакома до того, но, как выяснилось, он пришел сюда именно с целью это знакомство завести. Накануне он познакомился с моим мужем, который гордо сообщил ему, что его жена, то есть я, тоже пишет стихи. Савелий Гринберг заинтересовался, и они вдвоем пошли в кафе, где муж вручил ему оказавшуюся у него с собой подборку моих стихов, приготовленную для передачи в какую-то редакцию. Поэт взял у него эту подборку и в течение часа (муж утверждал, что даже дольше, но мне все-таки трудно в это поверить) вчитывался в эти несколько листочков, читал их буквально насквозь. Если бы он поставил своей целью неизвестно зачем выучить их наизусть, то за это время можно было сделать это несколько раз. После этого он вернул моему мужу подборку и пошел в магазин, чтобы посмотреть на меня. Про их часовое совместное сидение в кафе я узнала от мужа впоследствии, а сейчас, глядя на меня, Савелий Гринберг просто произнес: «А, вот вы какая… симпатичная… а я, знаете, только что видел ваши стихи, мне ваш муж показал. Но, к сожалению, я успел только чуть-чуть их пролистать». А затем он подошел к книжной полке, взял с нее какой-то тоненький стихотворный сборник и уселся в углу – читать. И я смогла воочию наблюдать, что значит для него «читать» — впитывать в себя каждую букву, затем каждый слог, затем, наконец, каждое слово, и только потом весь текст – собственно, это мое предположение, что он поступал именно таким образом, но иначе — что еще можно делать со страницей, если внимательнейшим образом всматриваться в нее в течение длительного времени?

Потом приходило еще много людей. Поэты. Просто книголюбы. Пенсионеры, которые раз в месяц в день получения пенсии посещают два места – русский магазин, где берут баночку красной икры, и магазин Малера, откуда уносят несколько томиков…

Когда магазин на минуту опустел, я вышла за дверь, чтобы поместить объявление в нашей стенной газете. Стенгазета магазина Малера висела рядом со входом и гостеприимно предоставляла свою белую бумажную площадь любому, кто желал на этой площади высказаться. Мы с Малером были уверены, что никто из самозванных и самодеятельных авторов стенгазеты никогда не нарушит присущего ей высокого ироничного стиля. Газета существовала непрерывно. Когда на ней не оставалось живого места, ее снимали, прятали в архив и вешали чистый лист. Здесь размещали и серьезные деловые объявления, и всем известные сплетни в обработке авторов, и добрые пародии друг на друга. Образчиком типичной публикации в стенгазете магазина Малера могут служить, например, такие вирши: «Швут Ами у нас ешива очень строгого режима. Как Макар своих телят, всех гоняет Пантелят». Или: «Скажи, мой друг, идя дорогой Бешта, такое пузо отпускают нешто?» Все заинтересованные лица, конечно же, были в курсе, о ком идет речь, и получали неизбывное удовольствие от творчества друг друга.

Наконец, когда я уже немного устала от наплыва посетителей, пришел мне на подмогу хозяин этой веселой лавочки – Изя Малер собственной персоной. Еще до того, как я начала у него работать и вообще познакомилась с ним, я составила о нем представление по небольшому рассказу-сплетне. В Иерусалиме жил себе русскоязычный религиозный еврей по фамилии Вагнер. Однажды, встретившись с ним на улице, Изя Малер с победным видом, хоть и со свойственной ему задумчивостью, произнес: «Ага! Вагнер! А вот музыка Малера, кстати, в Израиле не запрещена!»

Изя Малер был хозяином и самодержцем небольшого в те времена иерусалимского русскоязычного книжного царства. В подобном тель-авивском заведении властвовал Болеславский. И больше книжных магазинов для русскоязычной публики в Израиле не было. Продукция, которая в них продавалась, поступала двумя путями: или ее поставляли израильские и американские книгоиздательства, или же приносили на комиссию посетители. Последний источник давал возможность приобрести тот советский дефицит, о котором мечталось и который не достался когда-то в прежней жизни. Моя небольшая зарплата – а вы помните, что я работала не столько ради нее, сколько ради того, что к ней прилагалось – вот этой атмосферы, этих описанных выше посетителей и вообще ради права хозяйничать в небольшом русскоязычном оазисе, возвышающемся над Иерусалимом, на последнем этаже дома на улице Бен-Иегуда, — так вот, вся моя все же существовавшая небольшая зарплата растворялась на книжных полках, преображаясь в продаваемую мною продукцию. Просто я вела на листочке учет, — в левом столбце — сколько потрачено мною на книги, с учетом утвержденной Изей для меня скидки, и в правом столбце – сколько мне положено было бы получить денег за свою работу, если бы не существовало левого столбца. Под конец месяца цифры всегда сходились. Нет, не подумайте, что я умирала с голоду, — я работала у Изи не на полную ставку, и это не было моим единственным источником дохода.

Изя Малер любил и ценил тексты, созданные как известными авторами, так и его приятелями, мало кому известными. Ему удалось, не прилагая к этому особых усилий, окружить себя теми, кто творил ценную для него продукцию – письменную речь.

В этот день в магазине Малера побывали все мои любимые персонажи, говорящие на русском языке, и это дало мне возможность их здесь для вас перечислить. Были и другие, не вместившиеся в это повествование. Иерусалим половину моей жизни назад держал в своих ладонях, — в которых всегда хватало места всем и всему, — небольшую довольно своеобразную русскоязычную коммуну. Нет, мы не были никакой официальной коммуной, но мы были ею на духовном уровне. Это косвенно подтверждалось хотя бы тем фактом, что мне никогда не удавалось пройти по Бен-Иегуда, или по Кинг Джордж, или по Яффо, и не быть окликнутой кем-то, принадлежащим к этой духовной коммуне, или самой не окликнув кого-то, принадлежавшего к ней. Мы любили книги, мы писали стихи, мы тосковали по оставшимся в России и на Украине родным. Мы писали длинные бумажные письма. И главное, мы дышали иерусалимским воздухом – неведомым теперь воздухом тех времен, когда в Святом Городе еда была кошерной, мысли — высокими, а радости и заботы – общими. Кто и когда разбил эту чашу?..

В этот день я, как всегда, ушла из магазина последней, и на середине лестницы остановилась, чтобы положить в сумку ключи. В кармане сумки я нащупала свой «Сони-Эриксон» и решила позвонить младшему сыну. И тут меня окатило волной… Изя ушел за две минуты до меня, я успею его догнать! И тогда он останется здесь, живой и невредимый…

Я кубарем слетела с лестницы, выскочила из подъезда и оглянулась. Лохматая шевелюра Малера, не запрещенного в Израиле, мелькала в толпе метрах в ста от меня. Я бросилась вслед.

Я его догнала. «Изя, у нас Барухом родились два сына, замечательные мальчики. А из Текоа мы потом уехали…»

Он не оглядывался. И уже зная, что это не он, и что ни ему, ни Мише, ни Савелию я никакими путями не смогу передать эту совершенно необходимую им информацию, я все же, остановившись, произнесла ему вслед, то есть, просто в пространство Истинного Иерусалима: «Нас здесь теперь очень много. Нас… или их… не важно… И мы много читаем. И пишем. Тебе было бы интересно…»

…Истинный Иерусалим меня не предал. Даже после этой неудавшейся погони он не выпустил меня из своих объятий. Я понуро побрела назад, к подъезду, из которого только что выскочила. Пройдя его и взглянув на другую сторону улицы, я нашла вывеску своего любимого кафе.

Название было то же самое. Только размещался там теперь обувной магазин. И ничего, совсем ничего нельзя было сделать с этим фактом. И не было ни единой возможности выяснить, подавали ли они в Песах кошерные оладьи с яблочным пюре…

…Подруга позвонила и сообщила, что обед стынет. А я на самом деле была уже очень голодна, ведь мне так и не удалось поесть с того момента, как я вышла из дома и отправилась в Иерусалим.

Осторожно, пытаясь не выпасть из ладоней Города, тихими шагами, удерживая внутри свой праздник и свое состоявшееся паломничество, я двинулась по Кинг Джодж в сторону Яффо. Да, автобуса же там нет, вспомнила я. Ну, ничего, так я пешком… Усталость, которая навалилась на меня – она ведь не настоящая, это просто эхо второй половины моей жизни, начавшейся незадолго до того, как я уволилась из магазина Малера и уехала из Иерусалима.

Но усталость была все же довольно ощутимой, и я села отдохнуть на автобусной остановке. Вынула телефон. Проверила почту, заглянула в фейсбук, затем в начало френдленты Живого Журнала, обнаружила там длинный пост одного из своих любимых авторов и решила, что лучше почитаю дома с компьютера.

Спрятав телефон и подняв глаза, я снова различила мелькнувшую в конце улицы шевелюру Изи Малера. На этот раз я не стала бросаться в погоню. Я просто тихо произнесла, обращаясь к нему, и к Савелию, и к Мише: «Вам бы понравилось…»