Двенадцать лет назад

Ну вот, можно есть, пить, дышать… хотя насчет последнего не уверена. Пока еще не дышится.

Закончилось Девятое Ава. Началась годовщина «закрытия ворот» Гуш Катифа.

Я нашла и перечитала свои записи тех времен, это даже не записи, а целый репортаж. О том, как мы делали все, что могли — хотя у нас и не было фейсбука, а был всего один-единственный сайт, на котором координировались демонстрации и мероприятия по всем городам страны. О Кфар-Маймоне, о Сдероте и Офакиме, об огромной демонстрации у Стены Плача и о 250 тысячах на площади Царей Израиля. О перекрытых перекрестках. О том, как во вторник, 2-го августа (да-да, как раз примерно в десять без десяти…) я выехала из дома, чтобы вернуться через три дня, заполненных сверх меры — двумя огромными демонстрациями в Сдероте и в Офакиме, на которые съезжались со всей страны, ночевкой под открытым небом в огромном спонтанном лагере в офакимском лесу, где группы деревьев символически были огорожены лентами с названиями городов, и люди находили лагерь своего города и располагались в нем с палаткой или просто со спальником, и мы прошли через лес, через «Ашкелон», «Тель-Авив», «Бейт-Эль» и так далее, через всю страну, собравшуюся в этом лесу, и наконец устроились спать, нырнув под ленту с надписью «Маале-Адумим». О следующем дне, проведенном в полевых условиях в этом же лесу среди друзей со всей страны, о постоянно прибывающих и отбывающих — кто-то уезжал на работу и на его место приезжали другие, о встречах с теми, с кем не виделись годы, о «развиртуализациях» и бесконечных уроках Торы, которые шли прямо в лесу — можно было выбрать урок по вкусу, устроиться рядом и слушать… О попытке марш-броска следующей ночью через перелески и ручьи, о том, как профессионально командовал случайным образом сложившейся группой парнишка, наверняка офицер-резервист, как он кричал «ложись», когда вертолет над нами начинал шарить прожектором, а потом надо было вскочить и идти дальше. О том, как, в конце концов, оставив группу по причине нехватки физических сил, я вышла на шоссе, поймала тремп и через пятнадцать минут попала прямо к непреодолимому блокпосту Кисуфим. Об огромном количестве «оранжевых» подростков со всех концов страны, обступивших все подходы к Кисуфим… И потом — об этом самом закрытии ворот, которое я наблюдала через две недели уже на экране телевизора, потому что друзья отказались меня взять с собой в последний бой по причине того, что я уже заработала «архаку» на пятнадцать дней от «закрытой военной зоны», и эти пятнадцать дней как раз еще не закончились, а моей машины уже не было, и другой тремп искать было поздно. Затормозить и просто включить телевизор было трудно, но я же хотела увидеть, каким именно образом будет в последний момент предотвращено размежевание! То есть, я, примерно, собиралась пронаблюдать в прямом эфире приход Машиаха, ведь мы же расчистили ему путь, разве нет? А он не пришел…

Куда были вложены все наши силы — в борьбу до последнего, или «в свисток»? Ведь кое-что из того, что мы делали тогда, трудно назвать нормальным, такие вещи не совершают в здравом рассудке. Я ведь еще не рассказала о том, как жертвовали последние деньги — именно самые последние — в фонд, который собирался развивать Гуш-Катиф после того, как сорвется размежевание — один мой знакомый пожертвовал все свои пенсионные сбережения, где-то в районе ста тысяч шекелей, а у меня столько не было, но я пожертвовала все, что было, не рассчитав как следует, так, что мне после этого закрыли банковский счет, хотя обычно со мной такого не случается. И о том, как каждый из тех, кого еще не успели арестовать, считал, что он еще не сделал все, что мог, и успокаивался только тогда, когда его наконец на очередной демонстрации загребали в участок, а мне повезло больше всех, я провела целую ночь аж в беэр-шевской тюрьме Декель. Да, речь идет о взрослых людях, я говорю о себе и о своих друзьях, во всем возрастном диапазоне.

Есть ли у меня сейчас ощущение, что было сделано все, что возможно? Нет, конечно же, нет. Сейчас, с расстояния, я вижу, как надо было бороться правильно… и понимаю, что и это не помогло бы. А что бы помогло?..

Реклама

Мы не готовы взять Газу

Нет, мы еще не готовы взять Газу. Именно поэтому мы не пошли до конца. Именно по этой причине не был отдан армии приказ дойти до моря, взорвать крысиные норы, разбомбить осиные гнезда. Этот приказ должен был отдать один-единственный человек — глава правительства, и прежде его должен был утвердить кабинет, а до того советники и специалисты должны были высказать свое мнение. Технически это так, но на самом деле человек, от которого зависело решение, должен был собрать воедино все сходящиеся к нему нити, и этих нитей было гораздо больше, чем число членов правительственного кабинета и всех их советников. Эти незримые нити шли от всех нас, от каждого из нас, от гражданских, от солдат, от солдатских матерей, от всех прохожих на наших опустевших улицах, от клерков, программистов, торговцев на рынке и молодых женщин с колясками на детских площадках. Приказ о наступлении должен был поступить от нас. От всех нас. От каждого из нас. Мы этот приказ не отдали.

Именно наше общее чаяние было выполнено, когда армия получила приказ выйти из Газы. Мы решали это вместе, нашим общим сердцем, биение которого мы все услышали в эту войну. Просто-напросто произошло то, что произошло — все нити сошлись в одних руках, и было принято решение. Мы, все вместе, — не готовы. Те из нас, кто не хочет идти до конца, — не виноваты. Те, кто хочет — тоже не виноваты в том, что не убедили их. Здесь невозможно никого убедить. Всегда в таких случаях, когда стоит вопрос, надо ли идти до конца, все решает один-единственный фактор — есть ли к этому внутренняя готовность, или нет. Общая внутренняя готовность.

Конечно, нам всем до единого хочется одного и того же — отомстить, взорвать, разбомбить. Но ведь этого мало, ведь если дом, в котором успешно уничтожены осиные гнезда и потравлены крысы, оставить пустующим — то осы и крысы вернутся. Если не поселиться в очищенном от них доме, не навести там порядок, не наладить в нем нормальную жизнь, не стать его хозяином, — он останется рассадником зла, и его подвалы, из которых мы только что изгнали нечисть, заполнятся ею вновь… Ключевое слово — стать хозяином. Не оставить воинский гарнизон, не поставить стражу, не нанять арендаторов. А вернуться и жить.

Но мы пока не готовы вернуться и взять Газу, эту песчаную полоску земли рядом с морем, превратившуюся в сгусток зла, в наш антипод, в кривое зеркало, в котором в вывернутом виде отразилась наша страна. Мы не готовы идти до конца, несмотря на то, что это — часть нашего дома, которую мы бросили и предали. И поэтому те, кто вылез из кривого зеркала и поселился на развалинах нашего бывшего дома, будут доставать нас, и жалить, и угрожать… Им не жить без нас, ведь они — всего лишь наше вывернутое отражение. Поэтому они будут теребить нас и требовать, чтобы мы выполнили свое предназначение. Чтобы мы вернулись домой.

Воспоминания о Газе

День, когда моей стране исполнилось 39 лет, — нетрудно посчитать, что это было в мае 1987 года, — я провела в Секторе Газы. Это был один из лучших Дней Независимости в моей жизни. В эту поездку нас с мужем пригласила наша потрясающая соседка Инна Винярская. Вначале мы заехали в Гуш-Эцион, где к нам присоединилась Геула Коэн, первым делом, еще до того, как сесть в машину, снабдившая всех присутствующих лично изготовленными бутербродами. Затем компания пополнилась еще несколькими сотрудниками Инны. Все они работали в легендарной организации «Амана», построившей большинство поселений Иудеи, Самарии и Сектора Газы, да и сами были легендарными личностями. В общем, роскошь человеческого общения была в тот день нам обеспечена сполна.

Но это еще не все. Мы ехали по праздничной стране, с распахнутыми окнами, с израильским флажком на машине, и первая половина пути проходила по территории Иудеи с ее сказочными пейзажами. Тогда еще никто не боялся ездить по «территориям» с израильскими флагами и с открытыми окнами. Радио радовало нас патриотическими песнями, некоторые из которых с тех пор у меня так и ассоциируются с поездкой в Газу. Мы по неопытности и не заметили, когда именно наша кавалькада пересекла границу Сектора. Первой нашей целью был пограничный пункт рядом с Рафиахом. Здесь находилась вышка, на которую пускали всех желающих, — а туристы там случались довольно часто. Мы поднялись наверх и помахали рукой египетским пограничникам, те ответили нам приветственным жестом. На вышке была установлена подзорная труба, направленная в определенную точку. «Там был Ямит», — пояснили нам наши спутники. Мы полюбовались на то место, где еще несколько лет назад был новый белый город, разрушенный при передаче Синая Египту. Инна и ее друзья долго без всякого бинокля смотрели туда, куда была направлена труба. Мы не видели там ничего, кроме песка. Они видели много разного, прекрасного, утерянного…

Оттуда мы направились на север. Да, прямо по Сектору Газы, в чем проблема? Когда мы заехали в Хан-Юнес, Инна, правда, сказала тому, кто был за рулем: «Ну, ты даешь!». — «А что такого?» — удивился он. — «Так ближе, прямо по шоссе». Хан-Юнес был похож на окраины Феодосии. Ну, может, не совсем, но у меня возникла почему-то именно такая ассоциация. И до сих пор это название ассоциируется у меня с тихим южным городком.

Мы прибыли в то место, которое позже было названо Гуш-Катифом. Здесь на берегу моря находилась целая полоса еврейских поселений. И они строились! Здесь строились чудесные белые виллы! А надо сказать, что мы с мужем как раз в это время выбирали, на что потратить положенную нам, как новым репатриантам, льготную ипотечную ссуду. Увидев эту стройку, я просто сразу почти свихнулась. Я так хотела жить в одном из этих домов, прямо у кромки прибоя! Я лазила по недостроенным этажам, сидела на стропилах, смотрела на море и захлебывалась от счастья только от осознания того факта, что в мире существует такая красота. Нет, в результате мы не купили дом в Неве-Дкалим, мы купили его в Текоа, где у нас обоих была работа. Но я никогда не забуду того дня, когда меня принял в свои белоснежные объятия строящийся Гуш-Катиф. Белизна и новизна была там во всем — в каменной отделке незаконченных зданий, в белых барашках волн… Этот мир был молод и прекрасен.

Саму Газу мы, наверно, все-таки объехали — я ее не помню. А может, я ее не заметила, приняв за еще одну такую местную Феодосию. Посетив по дороге еще и Кфар-Даром, мы оказались в одном из северных поселений Сектора — Элей Синай — и познакомились там с семьей Ави Фархана, из изгнанников Ямита. Ави Фархан тоже был легендарной личностью.

Историю Ави я передам сейчас так, как я ее услышала частично из его уст, частично из комментариев Инны. Весной 1982 года он покинул уничтоженный на его глазах Ямит последним, отказался сесть в автобус и отправился пешком по шоссе в северном направлении, с огромным израильским флагом в руке, снятым с последнего разрушенного здания. Он заявил, что собирается добраться до Кнессета. На каком-то этапе его нагнал грузовик с солдатами, многие из которых плакали. Все там рыдали, конечно, мы же это знаем — Ямит разрушался со слезами на глазах. Солдаты все-таки уговорили Ави воспользоваться тремпом — он согласился при условии, что его довезут прямо до цели. И его привезли в Иерусалим к зданию Кнессета. Там его сразу же приняли… Ну, понятно, что этот мой рассказ — все-таки не репортаж, а скорее легенда, но легенда, согласитесь, красивая. И правдивая… Итак, в Кнессете его сразу же провели в кабинет — вот чей именно, не помню. В кабинете находились несколько важных личностей (и все, понятно, плакали). Хозяин кабинета (и этот персонаж тоже, можете не сомневаться, горько рыдал) сразу же выложил ему на стол карту. Географическую. Это была карта Сектора Газы. «Вот здесь, — сказал он Ави, — будут поселения. Выбирай любое. В нем ты сможешь построить себе новый дом. И из него тебя уже никто никогда не выгонит». Ави выбрал северное поселение Элей Синай и построил себе в нем дом.

Впечатления от той поездки, от того самого потрясающего в моей жизни Дня Независимости, останутся со мной навсегда. Мы проехали весь этот пресловутый Сектор Газы, и весь он целиком, с четырьмя остановками, которые мы там сделали — на египетской границе, в Неве-Дкалим, в Кфар-Даром и в Элей-Синай, остался в моей памяти как пасторальное место, в котором рождается будущее — в виде красивых поселений с белыми двухэтажными домами на берегу моря… Он и на самом деле оставался таким — еще несколько лет. Потом было Осло, в результате которого жизнь арабского населения Газы резко ухудшилась — палестинская национальная администрация это вам не израильские власти, при которых была и работа, и достойная жизнь. Естественно, одновременно с этим поблекла белизна каменной отделки домов еврейских поселений Сектора Газы. Прошло еще несколько лет, и жить в этих поселениях стало опасно — впрочем, как и в Сдероте по ту сторону границы Сектора.

…В один из дней начала августа 2005 года я стояла рядом с пограничным переходом между Израилем и Сектором Газы. Да, теперь здесь была самая настоящая граница. Высокая стена, серьезный пропускной пункт с заграждениями и великое множество солдат и полицейских. Ворота, хоть пока еще и открытые, были совершенно неприступны. За высокой стеной виднелись верхушки сосен. Где-то за ними был дом Ави Фархана, которому через несколько дней предстояло пережить вторичное изгнание, на этот раз из места, из которого «уже никто никогда не выгонит». Впрочем, долго прохлаждаться мне там не дали, быстренько провели в автобус и оттранспортировали в беэр-шевскую тюрьму Декель, вместе с остальными подобранными тут же, такими же наивными, как и я, «пассажирами». Как выяснилось позже — за «нарушение генеральского приказа о закрытой военной зоне».

Так вот, к чему я тут ударилась в воспоминания… По ассоциации, естественно. Тот самый блокпост Сектора Газы, который мне не удалось тогда преодолеть и к которому, как к вожделенной цели, стремились в те дни все «оранжевые» демонстранты, мечтавшие, просто своим присутствием на месте, предотвратить неминуемое, — назывался Кисуфим, по имени близлежащего киббуца. Если это название перевести дословно с иврита, то получится что-то вроде «блокпост неугасимых стремлений». Это нормально, у нас тут в стране все названия красивые.

Сегодня утром я прочитала о том, что самый опасный туннель ХАМАСа имел выход в столовую киббуца Кисуфим.

Статья на сайте ynet, из которой я узнала эту пикантную подробность, — собственно, там уже не одна статья на эту тему, — повествует о жителях киббуцев, пограничных с Газой. Бывших жителях. Почти все они — кроме совсем немногих, связанных с работой на месте — сейчас оттуда эвакуированы. Возвращаться в ближайшее время не планируют — не представляют, как это возможно. Вот вы, вы лично — верите, что там на самом деле не осталось ни одного туннеля? Вот и они не верят.

Девять лет назад киббуцы «периметра Газы» не солидаризировались с изгнанниками Гуш-Катифа, «социально далекими», относящимися к противоположному политическому лагерю. Им и в голову не могло прийти, и в самом страшном сне не видели они тогда того, что скоро и сами станут бездомными…

Наш народ един. Я никогда не устану это повторять.

Докричаться до взрослых

Все эти дни, глядя на их фотографии, я думала: где же я видела их? Этого просто не могло быть. Я давным-давно не бывала в Гуш-Эционе и вообще в любых местах, где могла бы пересечься со старшеклассниками и ешиботниками из тех мест. Но я их видела! Причем много лет назад. Много лет назад они были еще совсем маленькими. Но я их видела такими, как на этих фотографиях… Это была просто мистика какая-то. Разглядывая сквозь слезы эти тройные плакаты с чудесными юными лицами, я думала: это просто мое подсознание таким образом пытается меня добить. И я отложила решение этой загадки до «когда это закончится». Это закончилось, и закончилось ужасно. Пелена слез при виде их лиц никуда не делась, она тут близко и сразу же подступает к глазам. Но сегодня утром до меня наконец дошло, где и когда я их видела.

Я видела не их конкретно, а тех, кто старше их на половину поколения — девять лет назад, на демонстрациях по всей стране и в окрестностях Гуш-Катифа. Старшеклассники 2005 года, дети из семей «вязаных кип» — основная масса тех, кто пытался предотвратить тот ужас. Они вышли тогда из своих поселений и растворились во всей стране, они были на всех перекрестках. Они протягивали водителям оранжевые ленточки и смотрели в глаза своему народу. Они в отчаянии перекрывали шоссе. Они ловили тремп на поворотах шоссе, ведущего к блокпосту Кисуфим, пытаясь проникнуть в обреченные поселки, и потом сидели ночью под охраной в ожидании вызова к следователю во дворе беэр-шевской тюрьмы Декель.

И потом, потом, когда разгром поселений был в разгаре, я опять встретила одного из них на каком-то перекрестке, и у него снова были в руках эти самые ленточки, хотя было уже понятно, что ничего не получилось. И, Господи, как он посмотрел на меня, этот мальчик, — наивно, открыто, как будто все еще не верил, что взрослые могут такое сотворить, как будто ожидая, что вот-вот все закончится, еще одно усилие — и удастся всех убедить, что белое — это белое, а черное — это черное… Я не могла смотрить ему в глаза, несмотря на то, что сама была его «подельницей», я просто молча взяла у него эту ленточку и отвернулась, потому что та самая пелена слез уже застилала глаза.

А через полгода после этого я увидела их снова — по телевизору, на крыше дома в Амоне, откуда их стаскивала полицейские. Под ударами дубинок. Под копытами лошадей… Дети, которые так и не смогли ни в чем убедить взрослых и поэтому снова пытались спасти от них свой будущий мир, просто заслонив его собой. И опять у них не получилось.

Посмотрите на эти фотографии, их много по запросам «Гуш-Катиф» и «поселение Амона». Вы найдете их там. Мир, который принадлежит этим детям, делят между собой сидящие на своих денежных сундуках старцы. Землю, на которой стоят их дома, те же старцы распродают врагу. А они стоят на городских перекрестках и раздают взрослым ленточки цвета надежды… Взрослым в лучшем случае не до них.

И потом, когда приходит страшная беда, они опять не могут докричаться до этих взрослых. Шепотом, под дулом пистолета…

Форпост для всех

Актуальная сказка

ЧАСТЬ 1

Школа для Ицика

Ицик Рогов, а точнее, Ицхак-Мордехай бен Барух, 13-ти лет от роду, житель Петах-Тиквы, ни в коем случае не был ни лентяем, ни бездельником. Он был очень-очень хорошим мальчиком. В этом сходились и его мама, и все его школьные учителя и воспитатели.

Человек 13-ти лет от роду ищет себя. 13-летний мальчик, прогуливающий уроки, поскольку они нему неинтересны, не совершает этим никакого преступления. 13-летний ребенок вообще имеет право на личную свободу.

Так считал сам Ицик. Так думала втайне от него его мама, буквально заболевшая от почти ежедневных звонков директора школы посреди рабочего дня. Мало того, втайне от них обоих так же считал и сам директор школы, и Ицикин учитель, и даже все школьные психологи и советники.

Втайне от них всех ровно то же самое повторял про себя и инспектор от мэрии, который должен был сегодня своей властью принять крутые меры против прогульщика-рецидивиста. Да-да, направляясь домой к Ицику и его маме на заранее обусловленную встречу, он с досадой думал о том, что этот мальчик, с которым он уже успел познакомиться накануне, очень мил и вообще развит настолько, чтобы уже в таком раннем возрасте понять, что в школе по большому счету делать ему нечего. Но Рафаэль — так звали инспектора — ничего не мог поделать: в его обязанности входило напугать сегодня Ицика и его несчастную маму. Пугать их он собирался специальной ужасной школой-интернатом для малолетних преступников, в которую он по долгу службы забирает всех юных прогульщиков Петах-Тиквы.

Мама Ицика сидела дома, ждала Рафаэля и тихо плакала. Виновник ее страданий стоял рядом с ужасно виноватым видом. Они ждали неотвратимого, как судьба, звонка в дверь. И дождались.

Рафаэль вошел в квартиру, огляделся. Увидел накрытый белой скатерью стол, полки с книгами, портрет на стене… И зажмурился. Не от увиденного глазами, конечно, а от чего-то другого, что вдруг представилось его внутреннему взору по ему одному понятной аналогии с чем-то из увиденного.

Вновь открыв глаза, он перевел их на заплаканную женщину и виноватого мальчика, находящихся в гостинной. Сел на предложенный стул и, собравшись с мыслями, для начала описал своим жертвам, как и положено, все предстоящие им страдания. Да-да, обычная песня, спетая им неоднократно в подобной ситуации в десятках квартир подведомственной ему Петах-Тиквы. Закрытая школа-интернат для прогульщиков-рецидивистов, в которую он собирался прямо сейчас забрать несчастного Ицика, предстала перед мысленным взором измученной мамы настолько ярко, что она готова была разрыдаться в голос. Но… Это самое спасительное «но» прозвучало удивительно вовремя.

— Но! – сказал Рафаэль, и мама воспрянула, поняв, что еще не все потеряно. – Но если он исправится….

— Я исправлюсь! — поспешил вставить тут же малолетний преступник.

— Я не сомневаюсь, — вдруг улыбнулся Рафаэль, покосившись на портрет на стене. Улыбка изображенного на нем человека стала еще более лукавой, чем была, и, уловив практически невидимый кивок головой со стороны своего тайного собеседника, инспектор мэрии понял, что не ошибся. – Я хочу предложить вам для начала другую школу, гораздо лучше. Но если и там ничего не получится…

— Получится! – обрадовалась мама, и Ицик тоже усиленно закивал головой.

— Погодите. Вы же еще не знаете, о чем речь! – резонно заметил Рафаэль.

— Если там учатся нормальные дети, а не преступники-рецидивисты… — начала мама.

Инспектор поспешил ее успокоить:

— Нет-нет, как раз дети там как на подбор, выше всех похвал.

— Тогда лучше туда… Это нам подходит! – воскликнула мама.

— Погодите же. Я же вам еще ничего про эту школу не рассказал.

— Главное, что там не будет громил и наркоманов. Ведь не будет?

— Ну, это я вам гарантирую. Я же сказал, дети там учатся просто замечательные.

— А почему же вы берете туда Ицика? – вдруг опомнилась мама, засомневавшись в том, что жизнь на самом деле повернулась к ним лицом.

— Я получил знак, — улыбнулся инспектор.

— Какой знак?

— Знак, указывающий на то, что вашему сыну подходит эта школа. Но вы подождите радоваться. Я не сказал вам главного. А главное в том, что это тоже школа-интернат.

Мама заметно погрустнела, мальчик тоже. Они переглянулись.

— Ну, не надо расстраиваться. Его будут часто отпускать домой. Хотя эта школа находится далеко. Очень далеко. Гораздо дальше даже, чем тот закрытый интернат для преступников-прогульщиков-наркоманов, которого вы так боитесь.

— А как же он будет добираться оттуда домой? – испугалась мама.

— А там очень хорошее транспортное сообщение, — пояснил Рафаэль. – Очень-очень хорошее, — повторил он, и мама успокоилась, представив себе рейсовый лайнер-экспресс, отходящий от центральной автобусной станции Петах-Тиквы каждый пять минут.

Путь, сделавший прыжок

— Залезай, — скомандовал Рафаэль, когда машина, в которой он сидел спереди на пассажирском месте, поравнялась с ожидавшим на тротуаре мальчиком.

Ицик удивился и обрадовался. Он ждал уже десять минут на центральной петах-тиквинской автобусной станции. До этого момента он не знал, чего именно он ждал, но думал, что к нему подойдут и посадят в школьный автобус-развозку, который доставит его в новую школу. А оказалось, инспектор мэрии собирается его в первый раз отвести туда лично. Вот и хорошо. Ему очень нравился инспектор.

Он подхватил свою тяжелую сумку. Рафаэль, выйдя из машины, помог ему погрузить ее в багажник. Мальчик залез в машину и тогда только разглядел водителя, который показался ему немного странным и уж точно одетым не по погоде. На голове спутника инспектора оказалась меховая шапка, на ногах вообще какие-то войлочные сапоги без каблуков… Но долго раздумывать об одежде ему, как и любому мальчишке, было несвойственно. Вместо этого он отвернулся к окну. Он был рад тому, что рядом с ним находится Рафаэль, но одновременно ему было стыдно перед инспектором за свое поведение в прежней школе и за прогулы. Ведь он и на самом деле был хорошим мальчиком.

Улицы Петах-Тиквы остались позади, они выехали на шоссе. Ицику захотелось, чтобы их путь лег в сторону моря, а затем на север, может быть, в Хайфу, — вот было бы здорово, у него как раз в Хайфе живет друг… Но вскоре, вглядываясь в окно, он понял, что его мечтам не суждено сбыться. Впрочем, пожалеть об этом он не успел.

Рафаэль начал напевать хасидскую мелодию, и его странно одетый товарищ, сидящий за рулем, подхватил ее.

— Подпевай, — предложил инспектор мэрии мальчику и добавил странные слова: — водителю тогда легче будет.

Ицик смущенно улыбнулся и тихонечко подхватил напев. Конечно же, он знал эту мелодию, поскольку песню эту любит слушать на своем компьютере мама. Постепенно он разошелся и запел вместе со всеми в полный голос.

Песня, исполняемая тремя голосами – двумя мужским и одним мальчишеским – ширилась и заполняла, как казалось Ицику, весь мир. И с миром стали происходить удивительные вещи. Во-первых, он стал сначала двухцветным, черно-белым, а затем посерел и попрозрачнел. Ицик протер глаза и понял, что видит за стеклом снежный пейзаж. Да и стекла никакого нет… И холодно стало, ведь они совсем не закрыты от ветра. Они ехали по лесу, и в лесу этом лежал снег – как на Хермоне, где он однажды был на экскурсии.

Рафаэль залез в большую сумку, лежащую у него в ногах, и достал оттуда две странные куртки с мехом, а затем две шапки – точно такие же, как у возницы… Ну, что появится из сумки дальше, Ицик понял заранее и не ошибся: инспектор петах-тиквинской мэрии достал из своего запасника две пары войлочных сапог без каблуков и одну из них протянул мальчику. Тот не замедлил воспользоваться дарами по назначению. Он быстро надел и куртку, и шапку, и сапоги. Закончив натягивать левый сапог, — ногам было странно и очень тепло, — он поднял голову и увидел прямо впереди нечто, что его уже почти и не удивило.

Водитель больше не сидел за рулем машины. Он правил тремя крепкими лошадьми. А пассажиры – Рафаэль и сам Ицик – давно уже сидели прямо в телеге.

Ицик знал, что это такое. На иврите это называлось «кфицат ха-дерех», дословно – «прыжок пути», и раввины, цадики и мудрецы, которые жили в прошлом, запросто умели это делать.

Если я скажу, что Ицхак-Мордехай бен Барух совсем не испугался, я все же погрешу против истины. Но и утверждение о том, что он испугался очень сильно, было бы неправдой. То, что можно сказать о его чувствах в этот момент наверняка, – это то, что он вдруг ощутил себя очень счастливым.

Он посмотрел на Рафаэля. Тот подмигнул ему и ободряюще улыбнулся.

Но Ицик был серьезен. Обращаясь к своему спутнику, он произнес:

— Спасибо большое. Правда, спасибо. Я обещаю вам, что буду очень-очень хорошо учиться в этой школе!

Ицик, Йони и их мама

Маму Ицика звали странным русским именем Женя. Это было неудивительно, поскольку мама и папа когда-то давно, еще до рождения сыновей, приехали в Израиль из России. Папа сейчас жил отдельно от них в Иерусалиме, а Ицик с мамой и братом Йони – в Петах-Тикве.

Йони, а точнее Йонатан-Гирш бен Барух Рогов, был старше Ицика на полтора года. Он учился в школе-ешиве рядом с Петах-Тиквой, а перед этим закончил восьмой класс в другой школе, где ученики носили вязанные кипы. В нынешней же школе Йони почти все его одноклассники совсем недавно приехали из России, а это значит, что все они совсем-совсем недавно начали соблюдать еврейские традиции. Йони в этом смысле их сильно обогнал, поскольку родился в Израиле и с самого начала учился в религиозной школе, да и дома они все соблюдали. По субботам мама зажигала свечи, а кто-нибудь из мальчиков делал киддуш, потом, после омовения рук, разламывал и раздавал всем сидящим за столом – членам семьи и гостям – субботнюю халу. Затем, вгрызаясь в приготовленную в духовке курицу, наперебой излагали то, что узнали в школе по поводу событий недельной главы Торы. Мама тоже участвовала в обсуждении недельной главы, рассказывая о том, что она прочитала по этому поводу в Интернете на русском языке, или услышала от лектора на занятиях в городской общине. Таким образом, у них получалась развернутая картина, и персонажи, события и законы Торы представали перед ними сразу с нескольких сторон.

Каждый из членов их маленькой семьи, естественно, видел мир со своей собственной стороны. Йони, который в прежней своей школе часто ездил с одноклассниками в Хеврон, а все прошлое лето принимал участие в борьбе за Гуш-Катиф, представлял себе историю своего народа так, как будто видел ее целиком с какого-нибудь холма Иудеи или Самарии. Он любил оранжевый цвет и носил большую вязанную кипу. Его младшему брату Ицику пока что нравилась история просто как предмет изучения, поэтому еврейский народ виделся ему скорее в черно-белом староевропейском одеянии.

Что же касается их мамы, носящей странное русское имя Женя, то она, будучи взрослым человеком, умела совмещать разные точки зрения. Ей, вообще-то, было некогда заниматься выработкой этой самой своей точки зрения, да и вообще теоретизированием. Еще с тех давних пор, когда она водила двоих своих малышей за ручки в парк или на детскую площадку, она хорошо знала, что у них, родных братьев, совсем разные ладошки – у Йоника пухлая, а у Ицика твердая. Ее дети были разные. А она была посередине. Всегда – посередине.

Но она-то понимала, что и в прошлом, и в будущем жили те же самые люди, которые были братьями из одной семьи. Поэтому картина мира получалась четкой и не двоилась. Особенно после того, как она наносила на нее последний штрих, дополняя рассказы своих мальчиков о недельной главе Торы двумя-тремя деталями, вычитанными на русскоязычном интернет-сайте.

Разгромленная синагога

Йони знал, что он никогда в жизни не забудет событий последнего лета. Он не забудет августовских дней, сразу после поста Тиша бе-Ав, когда они с приятелями и с множеством других людей, молодежи и взрослых, сделали последнюю отчаянную попытку спасти Неве-Дкалим, поселение Гуш-Катифа, которое пришли разрушать солдаты их собственной армии.

Они попали в поселение за день до разгрома. Уже на следующее утро вокруг было полно солдат в черном. Йони и его друзья закрылись вместе с другими в синагоге и молились, отчаянно, сосредоточенно, как только могли. Синагога была окружена этими самыми одетыми в черное солдатами – солдатами их армии. Мир перевернулся с ног на голову.

Когда распахнулись двери синагоги и их начали вытаскивать по одному наружу, то несколько раввинов, которые были с ними, старались оградить их от ударов и от проявления жестокости со стороны солдат. Они всецело были заняты этим.

И только один из раввинов, одетый не по погоде в черное пальто и меховую шапку, не принимал ни в чем участия. Он отошел в сторону и, как показалось Йони, стоял и плакал. До самого Йони солдаты пока еще не добрались, и он, воспользовавшись суматохой, прошел внутрь помещения синагоги и оказался рядом с этим раввином, не вступавшим ни в какой контакт с солдатами. Возможно, он стал единственным, кому удалось разглядеть человека, который вышел, как казалось, прямо из стены, — а на самом деле, конечно же, из темной ниши в глубине помещения, — и подошел прямо к раввину в меховой шапке, стоящему отдельно от всех. Сразу стало ясно, что эти двое давно знакомы.

— Так ты все еще ждешь, когда разольются источники? – обратился раввин глухим голосом к подошедшему к нему незнакомцу. – Ты слышал, как молились эти юноши? Неужели этого мало?

— Мало, — произнес глухим голосом его собеседник.

— Все еще мало? Почему?

— Ты же знаешь – источники должны распространиться наружу. Наружу в буквальном смысле, то есть за стены синагоги. И тогда она останется стоять.

Йони увидел, что с этими словами таинственный незнакомец отступил в тень, в сторону темной ниши, — впрочем, он не мог бы сказать с уверенностью, что там, во тьме, была какая-то ниша. Он вгляделся, чтобы понять, из какой двери вышел этот человек, но так и не увидел никакой двери, поскольку отвлекся, услышав заключительные слова уходящего, обращенные, конечно же, не к нему, а к раввину в меховой шапке, — хотя, как знать, может быть, и к нему тоже:

— Надеюсь, ты помнишь основые правила, и знаешь, как отменить погром. Правило гласит, что отменить его может молитва миньяна, целиком состоящего из вернувшихся к традициям и раскаявшихся в грехах.

С этими словами незнакомец исчез. Йони перестал вглядываться в темноту и искать дверь, понимая, что, даже если он ее увидит, он не может сейчас устремиться вдогонку за этим человеком. Это – не его путь.

И он обернулся, чтобы встретить свою собственную судьбу в лице полицейского, который грубо накинулся на него и с помощью подоспевших солдат потащил его к выходу из синагоги. Он успел еще поглядеть назад, чтобы выяснить, какая участь постигла раввина в меховой шапке. Но он не обнаружил никого на том месте, где только что стоял раввин. Видимо, подумал мальчик, он ушел вслед за своим таинственным собеседником. Хотя ниши в стене, а тем более, двери он так и не увидел…

ЧАСТЬ 2

Страх

Ицику Рогову очень нравилось в новой школе. Хотя здесь говорили на совсем новом для него языке – на идише, который он радостно принялся изучать, — здесь знали и его родной иврит, хотя почему-то считали его настолько святым, что боялись говорить на нем между собой. На иврите только молились и учились.

Его новые товарищи были, в общем-то, похожи на его прежних одноклассников. Они тоже были разными, озорными и серьезными, веселыми и сосредоточенными, маленькими и большими. Они любили учиться, но в перерывах между уроками самозабвенно играли в снежки и в прятки.

Но кое-что отличало их от мальчиков из Петах-Тиквы. Он вначале не мог понять, что именно, и это его настораживало и занимало.

Нельзя было сказать, что они были в целом серьезнее. Нет, они любили игры и подшучивания друг над другом не меньше, чем его прежние приятели. Не были они и более грустными – они умели веселиться точно так же, как и израильские дети. И уж точно их нельзя было назвать более ограниченными, — их кругозору могли позавидовать многие в его прежней школе.

Однажды, когда серым зимним утром в синагоге обнаружился странник, пришедший издалека, и люди, столпившись вокруг, хмурясь, слушали его рассказ, до Ицика донеслось слово «погром». И, вглядевшись в лица взрослых и детей, своих соучеников, он понял наконец, что именно присутствовало здесь – из тех явлений, которые в прежней его школе, в прежней жизни были ему незнакомы.

Здесь жил страх.

В тот день, садясь в классе на свое рабочее место, он взял тетрадку и долго не мог сосредоточиться на словах учителя. Он думал о том, должен ли он тоже бояться. И знает ли мама о том, что здесь страшно. Он вспомнил вдруг, совсем не к месту, казалось бы, как прошлым летом его брат Йонатан пришел домой ночью, и его одежда была очень грязной. Он бросил на пол рюкзак, весь обвязанный запачканными оранжевыми ленточками. Пока Йони ехал домой, мама почти все время говорила с ним по телефону, поэтому сейчас она просто села рядом и ничего ему не сказала. Мамины глаза были заплаканы, потому что весь вечер она смотрела по телевизору передачу в прямом эфире о разгроме поселений Гуш-Катифа. Ицик знал, что Йони приехал оттуда. Его старший брат, который, собственно, был ненамного его старше, посмотрел на них очень серьезно и произнес: «Мама, это был погром». И Ицик тогда не испугался этого слова. Он тоже смотрел телевизор вместе с мамой, и тоже почти плакал. Ему было очень горько. Но страшно ему тогда не было.

Ицик взял себя в руки и открыл, наконец, тетрадку, полюбовавшись прежде на ее обложку – он делал это часто, поскольку сам не мог поверить в то, что там было написано. И на этот раз, как всегда, надпись на обложке его тетрадки его успокоила и подняла ему настроение.

«Ицхак-Мордехай бен Барух Рогов», значилось там, а чуть ниже стояла дата. Эта дата сообщала о том, что тетрадка заведена за триста лет до того дня, когда указанный Ицхак-Мордехай бен Барух Рогов появился на свет в родильном отделении больницы Бейлинсон города Петах-Тиква.

Братья

Йони теперь довольно редко виделся с братом – тот приезжал даже не на каждые выходные. Ицик, который ухитрился прогулять столько уроков, что его едва не определили в закрытый интернат, в результате оказался в какой-то очень крутой школе, которая тоже была ешивой, как и его собственная школа. Младший брат приезжал домой редко и рассказывал какие-то совсем уж запредельные вещи, в которые Йони, конечно же, не верил. Но из его рассказов следовало, что братишка, видимо, оказался в лапах хасидов, скорее всего хабадников. Йони, вообще-то, не имел ничего против хабадников. У них дома в гостиной давно уже висел портрет любавичского ребе, — это мама постаралась. Мама хабадников очень любила.

Но Йони был нацелен в будущее. Это будущее строилось на иудейских и самарийских холмах. А Ицик все рассказывает про какие-то местечки, принадлежащие прошлому, в одном из которых якобы находится его школа…

Ну и ладно, думал Йони. Ну и что, что у них такая нестандартная семья. Наверно, так получается потому, что папа живет отдельно. А мама с двумя мальчиками, каждый из которых еще в детстве тянул в свою сторону, хоть она и сжимала отчаянно их ладошки, не смогла сама привести их всех под кров одной определенной общины. Наверно, это даже лучше, философствовал дальше Йони. Зато они свободны и сами делают свой выбор. Ведь они с Ициком остаются братьями и по-прежнему любят друг друга, хоть судьба и развела их по разным, совсем-совсем разным школам.

Но однажды Йони выяснил, что Ицик, его брат, именно теперь по-настоящему нуждается в нем. Три дня назад младший братишка приехал из своей школы домой на субботу и сразу предложил Йони пойти погулять. Едва они вышли из дому, Йони сообразил, что ему предлагается не игра в баскетбол на площадке неподалеку, а серьезный разговор. Ицик был взволнован. Еще дома его старший брат обратил внимание, что он пытается через силу шутить, чтобы скрыть от мамы свое настроение.

По дороге на баскетбольную площадку, куда они по привычке направились, младший брат резко остановился и произнес:

— Йонатан, мне, то есть, нам нужна твоя помощь.

…Йони, как уже говорилось, отказывался верить тому, что рассказывал ему о своей школе младший брат. Он считал, что между ними установлен молчаливый договор – Ицик утверждает, что его школа находится в прошлом времени, а Йони делает вид, что принимает эту игру. Он надеялся, что Ицик не рассчитывает на то, что он ему поверит, и позволял брату гнуть свою линию, хоть и переходил во время разговоров об Ицикиной школе на немного ироничный тон. В остальном же разговор велся совершенно серьезно.

Из того, что он услышал от Ицика в этот день, он решил полностью принять на веру канву событий, о которых рассказал брат. То, что случилось там, где Ицик учится – это, конечно же, правда. Где находится это «там», он решил по-прежнему не уточнять.

Вот что он услышал. Учитель Ицика рассказал своему классу, что в местечке (ага, конечно, в местечке, подумал Йони), где находится школа, может произойти погром. Погром назначен на начало следующей недели. Маме ни в коем случае не надо ничего об этом знать. Конечно же, о том, чтобы прогулять или заболеть и не вернуться в воскресенье в школу, речь не идет. Ицик будет там, вместе со всеми своими новыми друзьями. Учитель сказал, что они должны будут собраться в синагоге. Обычно, когда ждут погрома, жители всего местечка собираются в синагоге и молятся в надежде изменить свою участь. То же самое они все собираются сделать и в это воскресенье.

— Учитель рассказал нам на уроке о правилах, о том, как можно наверняка отменить погром. Он сказал, что для этого необходима молитва миньяна, целиком состоящего…

— …из вернувшихся к традициям и раскаявшихся в грехах, — закончил Йони его фразу.

— Ты тоже это учил, да? – обрадовался Ицик.

— Нет, не учил, просто слышал однажды, — ответил брат. И задумался.

Он очень испугался за Ицика. При этом, он понимал, что отговаривать его ехать в воскресенье в школу бесполезно. Так же как бесполезно было отговаривать его самого ехать летом в Неве-Дкалим.

Но он чувствовал, что на этот раз опасность, грозящая его младшему брату, была слишком серьезной. Речь шла о жизни и смерти. Потому что погром, который готовился на этот раз, там, в этом таинственном месте, где расположена школа брата, был самым настоящим погромом, который собирались совершить враги, не «свои», внутренние враги, а враг внешний, врывающийся в дома и синагоги с факелами и поджигающий все вокруг. И убивающий. По-настоящему.

— Ты хочешь, чтобы я организовал такой миньян, верно? – спросил он.

— Ну да, — ответил Ицик. – Потому что где же я сам смогу взять сразу десять раскаявшихся и вернувшихся. У нас там, конечно, хватает грешников, но все же все жители деревни всегда в основном соблюдали традиции. А у тебя в классе как раз сплошные «вернувшиеся».

Ицик был прав. Йони ничего не стоило собрать нужный миньян. Он мог просто попросить десять человек из своего класса помолиться вместе с ним. Ведь абсолютно все они только совсем-совсем недавно начали соблюдать традиции.

— Так ты это сделаешь? Утром в воскресенье?

— Нет проблем, — ответил Йони. Он был очень рад, что может так просто спасти брата и его друзей и соучеников, где бы они там ни жили. – Я попрошу свой класс в утренней молитве добавить просьбу о том, чтобы жители деревни, в которой расположена школа моего брата, были избавлены от погрома. Этого будет достаточно?

— Вообще-то должно быть вполне достаточно, — ответил Ицик.

И действительно, все необходимые условия будут выполнены. Миньян из десяти вернувшихся – это все, что надо.

Все в порядке, подумал Йони. Мы их спасем. Не надо волноваться.

И, тем не менее, он не мог заснуть всю ночь. Наутро они с мамой проводили брата в школу. Ицик и Йони обменялись при расставании взглядами, как заговорщики, и старший брат успокоительно кивнул головой, как бы говоря: ты не волнуйся, я сделаю все, что надо.

В ожидании беды

Ицик старался не отходить от учителя. Синагога местечка была забита людьми. Здесь были мужчины, женщины и дети. Стоял плач, кто-то бормотал псалмы, кто-то раскачивался в молитве. Снаружи не осталось ни одного жителя местечка. А за окнами мелькали факелы.

— Ребе, — обратился Ицик к своему учителю, — я попросил моего брата помочь нам. Он должен сделать то, что требуется по правилам, чтобы отменить погром.

— Ты сделал это? – обрадовался учитель. – Тогда у нас есть надежда! А почему ты считаешь, что твой брат способен нам помочь?

— Он учится в такой школе, где должно найтись десять недавно вернувшихся к религии.

— Это очень хорошо, — ответил учитель. Он оживился, в его голосе появилась надежда. – Только, видишь ли, Ицхак-Мордехай, в данном случае это должен быть не просто миньян из десяти вернувшихся к религии. В этом миньяне должен присутствовать один особенный человек. Это должен быть тот, кто много грешил и сильно в этом раскаивается. Как ты считаешь, у твоего брата есть такие знакомые?

Ицик зажмурился. Сначала от страха и разочарования, а затем от сосредоточения. Потому что к нему вернулась надежда. Он вспомнил рассказы брата о Неве-Дкалим.

— Да, у него есть такие знакомые. Но я не знаю, как эти знакомые смогут сегодня утром попасть к нему в школу.

— Своими обычными путями и попадут, — раздался рядом глухой голос, и Ицик распахнул все еще зажмуренные глаза и просиял. Всегда, когда обладатель этого голоса появлялся рядом с ним, все в его жизни и вокруг него становилось на места. Жаль только, что он не мог всегда находиться с ним рядом, поскольку этот человек обладал необъяснимой способностью появляться внезапно и так же внезапно исчезать. Впрочем, это же умел делать и ребе, его учитель. И вообще, эта способность была не более невероятной, чем само присутствие Ицика в этом месте.

Помехи и препятствия

С самого начала все пошло очень плохо. Все дело было в эпидемии гриппа. Она стала причиной того, что на уроки в воскресенье явилось, кроме него самого, все лишь девять учеников Йониного класса. И все было бы в порядке, если бы ему не нужно было позарез именно в это утро иметь в миньяне десять человек, недавно вернувшихся к религии.

Молитве ничто не мешало. Миньян набирался и так, десятым был он сам, а еще присутствовал их учитель. Был еще директор школы и ученики других классов. Но никто из них не был недавно вернувшимся к соблюдению традиций. Таковых насчитывалось в этот день во всей школе всего девять человек.

Йони отчаянно метался по школе в надежде увидеть кого-то, кто годится для дополнения миньяна раскаявшихся. Но его школа была обычной религиозной школой-ешивой, в которой только один класс состоял из нужного ему контингента…

Пробегая мимо учительской, он увидел внутри кого-то, кто показался ему знакомым, и резко затормозил. Вернулся. Заглянул в дверь и, убедившись, что зрение его не подвело, воспрял духом.

За столом сидел странный гость. Завуч угощал его чаем, и тот пил, неторопливо, дуя на горячий стакан.

Йони было не до церемоний – он должен был успеть решить свою проблему до начала утренней молитвы. Речь шла, в конце концов, о жизни и смерти. Поэтому он, не колеблясь, подошел к человеку, который неторопливо чаевничал в их учительской. Это был тот самый раввин из разрушенной синагоги в Неве-Дкалим. Тот, который не пожелал контактировать с солдатами и полицейскими, а вместо этого имел тогда беседу с таинственным незнакомцем, будто бы вышедшим из стены.

— Здравствуйте, — сказал ему Йони. – Вы знаете, мой брат сейчас находится…

— …в осажденной синагоге. Я знаю, — ответил спокойно его собеседник.

Йони удивился, но, поскольку он очень торопился, решил сейчас не выяснять, откуда этот раввин, имени которого он все еще не знал, знаком с его братом. Зато было очень здорово, что тот в курсе, и ничего не надо объяснять.

— Я приведу к тебе десятого, — продолжил между тем незнакомец. – Но говорить с ним ты будешь сам. Мои возможности вмешательства в данном случае ограничены, поскольку это твоя задача.

— Да… хорошо! – воскликнул Йони. Он мало что понял, что уже одно то, что ему обещана помощь, значило очень много.

За окном раздались голоса, и мальчик невольно отвлекся от своего собеседника. Один из голосов показался ему знакомым, и он произносил его имя. Это был грубый и неприятный голос, и говорил он о нем. Неудивительно, что Йони сделал несколько шагов к окну. И увидел там того самого полицейского, который вытаскивал его из неве-дкалимской синагоги.

Похоже, ему предстояли неприятности. Как не вовремя! Ему всего лишь надо организовать этот миньян. Любые его беды не значили ровным счетом ничего по сравнению со смертельной опасностью, в которой оказался его брат с друзьями, и от которой его мог сейчас спасти только он сам. Тем более, сейчас, когда пришла помощь, не хватало еще, чтобы этот тип забрал его в полицию. А видимо, он за этим и пришел – в последние дни уже нескольких его знакомых арестовали в связи с событиями прошлого лета. Арестовывали просто так, ненадолго, чтобы испугать. Он не очень этого боялся. Но только не сейчас! Только не сегодня!

Полицейский, приехавший за ним, уже входил в школьную дверь. Йони отвернулся от окна и обнаружил, что учительская пуста. Он вышел в коридор и лицом к лицу столкнулся со своим врагом.

— Йонатан Рогов? – грубым голосом спросил его полицейский.

«Наружу в буквальном смысле, то есть за стены синагоги», — прозвучал вдруг в его ушах глуховатый голос. И он понял, что пришла не беда, а помощь.

— Да, я Йонатан Рогов. А тебя как зовут? – обратился он к пришедшему его арестовывать громиле.

— Илан. Илан Коэн, — такой быстрый ответ со стороны полицейского можно было приписать влиянию неожиданности и тому, что голос Йонатана, находившегося в этот момент в критической ситуации, прозвучал очень убежденно. Но чем было объяснить то, что он вдруг протянул мальчику руку?

ЧАСТЬ 3

Полицейский Илан Коэн

Илан Коэн не любил слишком заморачиваться. Но он не любил также, когда его начинало грызть изнутри нечто, что он сам никак не мог определить. Человек более утонченный, чем он, назвал бы это «нечто» совестью. Илан таких слов не употреблял, но от неприятного чувства очень страдал. Оно время от времени посещало его в детстве, когда он обижал брата, отнимая у него мороженое и игрушки. Затем оно стало приходить все реже и реже, и в последнее время он о нем уже благополучно забыл.

Но затем это чувство почему-то вернулось прошлым летом, и вернулось надолго. После той нелегкой работы в Гуш-Катифе, после этих разоренных им синагог, его почти все время мучило что-то неопределимое, но такое же неприятное, как и в детстве. Напрягшись, он уловил, что это неопределимое было чувством, говорившим ему, что он неправ. «Ну и что? – искренне удивился Илан, сделав это открытие. – Разве я сам придумал эту историю? Разве я отдал приказ крушить дома и синагоги и выставлять из них этих мальчишек и девчонок? Почему же я должен страдать?»

И еще кое-что мучило его. Вообще-то, ему обычно было наплевать, что кто-то из окружающих умнее, красивее или богаче его. Его житье его вполне устраивало. Илан Коэн не было завистливым. А тут вдруг он впервые в жизни испытал новое для него чувство, которое он сам не смог определить иначе, как зависть. Он понял, что завидует этим самым «мальчишкам и девчонкам». Самый первый острый укол зависти он испытал, когда только ворвался тогда в эту самую синагогу в Неве-Дкалим. Дети и взрослые, находившиеся там, имели чистые, как будто омытые молитвой лица, которые делало еще чище выражение трагедии, осенявшее их. И Илан понял, что они имели нечто, чего у него не было.

Как уже говорилось выше, он не завидовал чужим богатствам. Но то богатство, о котором шла речь в данном случае, измерялось не золотом и не серебром. Он чувствовал, что это настоящее богатство, и что богатство такого рода ему очень-очень хочется иметь самому.

Впервые в жизни ему захотелось что-то иметь. Он ощутил сильное желание войти в ряды этих людей и раствориться в них, стать здесь своим и, как следствие, получить свою долю только что обнаруженного им богатства. Поэтому резкой болью в сердце кольнул его неприязненный взгляд этого мальчика, которого ему пришлось вытаскивать первым. Этот взгляд вдруг поставил его на его собственное место, и он понял, насколько же ему далеко до того, о чем он вдруг начал мечтать…

Потом он не раз еще заходил в эту синагогу и помогал солдатам вытаскивать других юношей и взрослых. И каждый раз, переступая порог, он пытался на одно только мгновение вообразить, что он – на другой стороне. Что это и его синагога… Но тут же он принимался за выполнение своих обязанностей, и проклятия тех, кого он тащил наружу, ставили все на свое место.

Он ничего не говорил им, а только делал свою работу. Он не очень понимал, что именно он должен им сказать. Разве что, может быть, рассказать курьезную историю о том, как, когда он был маленьким, его отец с мамой надумали однажды переехать в один из поселков, подобных Неве-Дкалим, но их почему-то туда не пустили. «Приемная комиссия не пропустила», — говорили взрослые дома друг другу. И они остались жить в пыльном городе. Илан тогда не принял это близко к сердцу. А теперь вдруг ощутил обиду. И эта обида помогла ему справиться с неприятным чувством в сердце и закончить свою работу.

А сейчас он стоял напротив мальчика, который первым одернул его в тот день – одернул, не сказав ни слова, просто неприязненно взглянув. И этот мальчик протягивал ему руку.

Десятый

Йонатан сжал протянутую ему в ответ руку. Каково бы ни было прошлое, какие бы отношения не связывали его прежде с тем, кто стоял перед ним, сейчас это был тот единственный человек, который мог спасти от смертельной опасности его брата.

— Ты пришел меня арестовывать? – спросил он.

— Да, — ответил Илан.

— Все в порядке. Я пойду с тобой. Но после молитвы.

— Хорошо. Я подожду. Иди и молись, — миролюбиво предложил Илан.

— Нет, ты не понял. Мы с тобой пойдем сейчас молиться вместе. В нашем миньяне, с моим классом.

В душе Илана Коэна все запело. Но он решил действовать осторожно, поскольку понимал, что сейчас в его жизни происходят самые-самые главные события.

— Я бы с удовольствием, парень, но я не умею молиться, — ответил он.

— Это не страшно, — подбодрил его Йони. – Я сейчас все объясню. Пошли.

Они пошли, почти что побежали, по направлению к школьной синагоге, и Йони на бегу принялся давать инструкции:

— Все очень просто. Ты должен всего лишь прислушиваться к кантору и в тех местах, где я буду тебе делать знаки, вслух произносить «амен». Сможешь?

— Да чего же тут не смочь? – удивился Илан. Пока все шло хорошо. Просто очень хорошо. Он шел молиться! Впервые в жизни он шел, чтобы влиться в ряды тех, кто обладает единственным сокровищем, которое ему действительно нужно, а не чтобы встать напротив них и помешать им, отдалив себя еще более от того, что он искал. Сокровище это было душевным покоем, гармонией и ощущением правильности происходящего. Вот и все слова, которыми пока что мог хоть приблизительно описать Илан Коэн то, что он так страстно искал в жизни, сам того не осознавая.

Они уже врывались, запыхавшись, в двери синагоги, когда Йони затормозил и произнес:

— Погоди, это еще не все.

— А что еще? – Илан испугался, что от него потребуется что-то, чего он не сможет сделать.

— Когда я сделаю тебе вот такой знак, — и Йони показал, как именно он просигнализирует о нужном моменте, — ты должен будешь от всей души, искренне-искренне, попросить Бога простить тебя за твои грехи. Сможешь?

Илан Коэн опустил глаза. Это было уже не автоматическое повторение «амен», которое, вообще-то, ни к чему не обязывало. Этот мальчик, оказывается, воспользовался моментом его слабости, чтобы проникнуть в самую суть его души и, главное, развернуть события его жизни на новые рельсы, — а то, что жизнь после такого искреннего покаяния должна повернуться, было более чем ясно. Например, как он потащит его после этого в участок?

— Не волнуйся, я потом пойду с тобой сам, — сказал Йони. — Дело не в этом. Я прошу тебя сделать то, о чем я сейчас сказал, чтобы спасти моего брата.

— А что случилось с твоим братом?

— У него большие неприятности. Там, где он сейчас находится, случилась беда.

— А… где он находится? – спросил Илан, чтобы протянуть время и чтобы хоть что-то произнести.

— Он находится в синагоге. В осажденной синагоге. Если ты ему не поможешь, там произойдет погром.

— Ты бросаешься словами, парень. По-моему, мы вас вытаскивали довольно вежливо… Зачем вы называете это «погромом»?

— Грубоватая у вас, однако, вежливость, — пробормотал мальчик, но тут же, встрепенувшись, добавил: — Слушай меня внимательно. Там, где находится сейчас мой брат, может произойти погром, настоящий, кровавый погром, и он обязательно произойдет, если мы не спасем их своей молитвой. Мы, миньян «вернувшихся и раскаявшихся». Здесь имеется девять человек «вернувшихся». «Раскаявшимся» должен стать ты. Только такая молитва их спасет. Ты понимаешь? Я это не придумал, об этом говорят знающие люди, каббалисты. Ты готов?

Илан помедлил не более секунды.

— Я готов, — ответил он. – Но только скажи мне, после того, как меня простит Бог, ты меня тоже простишь?

— Да, — ответил мальчик. – В таком случае я тебя тоже прощу.

Кантор уже подошел к возвышению, дети встали каждый на свое привычное место. Молитва началась. Илан Коэн внимательно прислушивался к словам и ловил знаки, указывающие, когда ему нужно отвечать «амен». А когда Йони подал ему главный знак, он внезапно разрыдался.

— Прости меня, — бормотал он. – Прости меня, и пусти меня к ним. Я не должен был так сильно на них тогда обижаться. И мои родители должны были попробовать поступить в другое поселение, вместо того, чтобы обижаться на них и отдаляться. И не подумай, пожалуйста, что я их виню. Я виню только себя!

— Принято, — прозвучал вдруг рядом глухой голос. Илан судорожно обернулся и не увидел никого, кроме молившихся мальчиков.

…Услышав рядом глухой голос, произнесший слово: «Принято!», Ицик повернулся к окну, в котором уже в течение получаса мелькали факелы. И увидел, что огни отдаляются. Да и шум снаружи затихал.

Плач в переполненной синагоге постепенно смолк. Люди толпились у дверей, уже понимая, что опасность по непонятной причине миновала, но все еще не решаясь выйти на свежий воздух.

Ицик распахнул дверь первым. Он вышел наружу, глотнул морозного воздуха и достал из кармана сотовый телефон.

Телефонная связь – через века и снежные мили – установилась так быстро, как будто бы он звонил в соседний израильский городок.

— Привет, — сказал он. – Вы уже закончили молиться?

— Да, только что, — ответил ему брат. – И вы тоже?

— И мы тоже, только что.

— Как дела?

— Все обошлось, они ушли. Спасибо тебе, Йонатан, — произнес Ицик с чувством.

— Да не за что, все в порядке. Пока! – произнес Йони, отключился и засунул телефон в карман. Потом обернулся к Илану Коэну и сказал ему: — Я тебе очень благодарен. Ты молодчина. А теперь поехали, куда там тебе велено меня доставить.

А Ицик чуть замешкался. Он не успел спрятать телефон, и один из его товарищей, пробегая мимо, бросил любопытный взгляд на вещь, которая должна была показаться ему сверхестественной. Однако же, ожидаемой удивленной реакции не последовало. Его соученик лишь заметил:

— А, это у тебя такой аппарат, чтобы разговаривать с теми, кто далеко, верно? Наш ребе нам показывал такой. Он сказал, что через триста лет все будут такими пользоваться, потому что так и не научатся обходиться без лишних предметов.

Илан увольняется c работы

Йони Рогов и Илан Коэн неторопливым шагом, но неотвратимо приближались к зданию полицейского участка. Весь день они провели в школе, где Йони посещал уроки, а его новый друг сидел в помещении синагоги, брал с полок и листал книги, и плакал. Под вечер его решение окончательно созрело, и оставалось лишь проделать несколько формальностей, перед тем, как окончательно начать новую жизнь. Он решил прямо с завтрашнего дня присоединиться к бизнесу своего брата, у которого была небольшая продуктовая лавочка на соседней с их домом улице.

— Я подам в отставку в ту же минуту, как мы войдем и я увижу свое начальство. Я скажу им, что отказываюсь выполнять приказ, и что сразу же ухожу со службы. Зачем ты идешь со мной? Я не собираюсь тебя арестовывать, — убеждал Илан.

— Ладно, тогда я подожду снаружи, — решил Йони. – Только не задерживайся. Потом пойдем к нам домой, я тебя познакомлю с мамой.

Но их планам не суждено было осуществиться. Сначала Илан слишком долго ждал, когда придет его непосредственный начальник. Затем этот начальник не проявил особого интереса к сунутому ему под нос заявлению об увольнении и сообщил, что решать будет не он, а высшее начальство, и не сегодня, а когда ему заблагорассудится, поэтому податель сего все еще считается присутствующим на работе и обязан предъявить арестованного, за которым был послан еще с утра.

У Илана ни было не малейшего намерения предъявлять им Йони, ожидавшего на скамейке снаружи. Сначала он решил просто совершить дисциплинарный проступок и уйти, как ни в чем не бывало. Но он ощущал, что это тоже будет неправильно. Его раскаяние подразумевало полную прямоту, в том числе, с бывшим начальством.

— Я никого не арестовывал. Я передумал арестовывать этого мальчика. Он ни в чем не виноват. Я его просто отпустил, — сообщил он.

Непосредственный начальник Илана Коэна лениво поднял на него глаза от бумаг, как на надоедливую муху.

— Ну, и иди домой. Завтра пошлем за ним кого-нибудь менее психованного, чем ты.

— Но я завтра не приду на работу!

— И не приходи. Получишь дисциплинарное взыскание.

— А потом меня уволят?

— А потом тебя уволят. Так или иначе. Уходи уже, у меня работы много.

На этом Илан Коэн покинул навсегда помещение полицейского участка, в котором проработал перед этим без всяких забот несколько лет.

— Они собираются завтра посылать за тобой кого-то другого, — сообщил он Йони, когда они двинулись наконец в сторону дома.

— А я в школу не приду. Или, наоборот, прийти, как ты думаешь? Ну, арестуют меня. Ну, будет у меня такой героический факт биографии.

— Вы, я вижу, тут в игрушки играете. А страна тем временем…

— Ага, страна тем временем в опасности. Кто бы говорил!

— Ты теперь будешь попрекать меня моим прошлым? Ну и попрекай, я сам виноват. Я тебе разрешаю.

Йони почувствовал, что в голосе его нового друга набухают слезы, и дружески обнял его за плечи. Они уже приближались к их дому, и мальчик вынул телефон, чтобы предупредить маму, что он ведет гостя и стоит вскипятить чайник.

Но до дома они не дошли.

Семья полицейского

Йони не успел соединиться с мамой по телефону, потому что прежде зазвонил телефон в кармане его спутника. Поговорив всего минуту, Илан обернулся к мальчику.

— Я должен бежать. Горит магазин брата.

— Я с тобой. Пошли, — немедлено решил Йони, не привыкший бросать друзей в беде.

…Еще через два часа они сидели за столом в гостиной семьи Коэн. Отец уже успел отругать своего старшего сына за то, что тот не удосужился должным образом оформить страховку магазина… Говорить дальше было не о чем. Вся семья думала теперь только об одном: как хорошо, что у умницы Илана, младшенького, их гордости, есть такая замечательная работа в полиции, благодаря которой им всем все-таки удастся теперь снова встать на ноги.

Илан молчал. Йони сочувственно посматривал на него, слушая застольные разговоры, которые превратились в воспоминания о прошлом. Взбудораженные несчастьем члены семьи ударились в эти воспоминания, видимо, для того, чтобы немного успокоиться, утвердившись в семейной круговой поруке, которая всегда отличала их род.

Затаив дыхание, слушал мальчик рассказ главы семейства о том, как тридцать лет назад, еще до рождения сыновей, они переходили несколько границ по дороге в Святую Землю, предварительно распродав и раздарив все свое имущество. Почти вся остальная родня оставалась на их прежней родине, мало кто решился тогда на по-настоящему опасный и долгий пеший переход. Им повезло, их не убили и не арестовали по дороге. Им удалось обосноваться и продолжить свой славный род здесь, в Петах-Тикве. Многие из их родни потом сумели перебраться сюда теми же опасными тропами. Некоторые остались…

Йони было очень интересно слушать эти рассказы. Но он все время поглядывал на Илана. Тому было нелегко. Именно в этот момент, когда он стал в глазах всей семьи единственной опорой, он должен был сообщить о том, что он бросает работу. Ни у него, ни у его брата не было других возможностей заработать себе на хлеб, кроме тех, которые они выбрали для себя еще в юности и которым обучились: Илан пошел в полицию, его брат Рон открыл бакалейную лавку. Как же он мог теперь заявить, что он тоже как раз сегодня бросает свою работу?

И Йони решил взять на себя инициативу.

— Вы знаете, как мы познакомились с Иланом? – спросил он отца семейства, выждав, когда наступит пауза в разговоре. – Он пришел арестовывать меня. Но потом передумал, потому что считает, что меня и таких как я арестовывать не за что. А главное, он сегодня раскаялся в том, что вытаскивал меня и моих друзей летом из синагоги в Неве-Дкалим. Он очень хорошо раскаялся, по-настоящему. И мы вместе молились.

Семейство замолкло и уставилось на мальчика. Лишь постепенно до них начало доходить, чем им грозит этот рассказ про их Илана, показывающий того, в общем-то, с самой хорошей стороны.

— Сынок, — медленно спросил отец. – Сынок, так у тебя теперь будут неприятности на работе?

— Папа, я уволился с работы, — произнес Илан.

Установилось молчание. Молчали долго. Потом брат Илана, Рон, поднял на него глаза и осторожно спросил:

— Ты уже совсем уволился?

— Я сказал им, что завтра на работу не приду.

— Но ты подал заявление? Твою отставку приняли? – продолжал расспрашивать брат.

— Я знаю, к чему ты клонишь, — ответил Илан. – Видишь ли, возвращение невозможно. Даже на время. Даже ненадолго. Если я передумаю хоть на йоту, то у брата Йонатана будут большие неприятности.

Члены семьи в полном недоумении уставились на Йони. Тот набрал воздуха и рассказал всю историю.

Он не рассчитывал на то, что ему поверят. Но они поверили.

— Я знаю, что так бывает, — задумчиво произнес отец. – Ты не смотри, что мы якобы нерелигиозные. Уж мне-то ясны причины и следствия. Мы на вашей стороне, мальчик. Постараемся как-нибудь выжить, у нас есть небольшие сбережения. А тем временем Илан и Рон найдут заработок, они, слава Богу, молодые и здоровые.

ЧАСТЬ 4

Портал в Бней-Браке

Конечно же, Женя что-то заподозрила. Всю субботу она была сама не своя, но изо всех сил старалась, чтобы дети это не заметили. Они и не заметили, и решили, что им удалось в очередной раз провести маму, которая ничего не знает и поэтому абсолютно спокойна. Много же они понимали в материнском сердце!

Она была уверена, что ее дети в опасности. С Йони уже давно это было понятно, но угрожавшая ему опасность не была настоящей. Йони боролся за Гуш-Катиф, на него завели дело в полиции, и дело это не было закрыто. Нескольких его друзей недавно арестовали прямо в школе, и ему это тоже грозило.

Но это была не та опасность, которую чувствовало сейчас так резко ее сердце. Она ощущала, что кому-то из ее детей грозит настоящая опасность, опасность извне. Страшная, вековая опасность, никогда не оставлявшая в покое ее народ. И дети ее об этом знали. Знали, и предпочли встретить эту опасность лицом к лицу, принять бой.

Две маленькие ладошки, тянувшие ее когда-то на прогулках в разные стороны, одна пухлая, а вторая жесткая, выросли и превратились во взрослые ладони, которые ее сыновья протягивают сегодня навстречу беде. А она не может им помочь, потому что давно уже не водит их за ручку.

Поколебавшись, она схватила телефон и начала судорожно рыться в списке адресатов. Наконец, нужный номер высветился на экране.

— Алло! Здравствуйте, Рафаэль. Это мама Ицика Рогова.

— А, Женя! Как кстати! Здравствуйте! Как ваши дела?

— У меня-то все в порядке, спасибо… Дело в том, что… Понимаете, когда Ицик уезжал сегодня утром в школу, у меня создалось впечатление, что у него там какие-то неприятности. Вы не знаете, что там происходит? Может быть, мне просто показалось?

— Там действительно назревали некие неприятности, но они уже миновали. У Ицхака-Мордехая все в порядке. Он хорошо учится. Кстати, очень хорошо, что вы позвонили. Дело в том, что у них в школе сегодня вечером родительское собрание. Простите, что я сообщаю вам об этом в последнюю минуту, но я буквально только что получил сообщение на пейджер.

— Я обязательно поеду туда! Конечно же! – радостно воскликнула Женя. – То-то я думала, — он уже сколько времени учится, а все никак не проведут родительское собрание.

— Им было немного не до того, пришлось кое-что там улаживать. Но вы не беспокойтесь. Как раз сейчас они проводят встречи с родителями, особенно с родителями новичков, чтобы им все рассказать и показать. Школа все-таки там не совсем обычная. Хоть и очень хорошая.

— Я знаю, знаю, что это очень хорошая школа! – воскликнула Женя. – Мой мальчик очень доволен, он показывал мне свои тетрадки, — по географии, знаете ли, и по Гемаре, и по Каббале…

— И по Каббале тоже показывал? – весело спросил Рафаэль. – Я слышал, что этот предмет у него очень хорошо идет. Ну, ладно. Так вы теперь знаете про собрание. Они вас буду ждать.

— Ой, погодите! – спохватилась Женя. – Я же даже не знаю, на каком автобусе ехать. Ицик-то все время добирается на школьной подвозке…

— Не надо на автобусе, я вам сейчас дам номер еще одной мамы, у которой там учится сын. Она уже бывала там и знает, как добраться. Она живет в Бней-Браке. Вам все равно делать пересадку в Бней-Браке, иначе вы не доберетесь. Так что просто договоритесь встретиться с ней.

— Хорошо, спасибо! Я записываю. Так. Да. Я сейчас же ей позвоню, — бормотала Женя, запечатлевая карандашом на клочке бумаги телефонный номер.

Распростившись с Рафаэлем и еще раз поблагодарив его за участие в судьбе сына, Женя зафиксировала продиктованный ей номер в своем телефонном аппарате, радуясь, что наконец-то у нее появилась связь с кем-то, кто тоже причастен к этой таинственной школе, где уже несколько недель учится ее сын. Она быстренько позвонила по этому номеру. Ответила ей женщина, которая, выслушав ее, представилась Леей и условилась встретиться с ней в семь вечера на автобусной остановке на улице Рабби Акива в Бней-Браке, чтобы дальше вместе проследовать в школу, где учатся их мальчики. Женя не стала ее подробно расспрашивать о школе, предчувствуя, как уже сегодня вечером сама все увидит. Она не поинтересовалась даже номером автобуса, на котором они вместе поедут в школу – зачем, ведь скоро она и сама будет знать дорогу.

…Женя и Лея встретились на автобусной остановке на улице Рабби Акива в Бней Браке ровно в назначенный час, поскольку обе они были очень ответственными и не любили опаздывать.

— Пойдемте, — произнесла Лея, после того, как они познакомились и пожали друг другу руки. – Это здесь близко.

— Нам не с этой остановки уезжать? – спросила Женя.

— Нет, не с этой. Но идти недалеко.

И она повернула почему-то в самую гущу дворов. Видимо, решила срезать путь, догадалась Женя. Они довольно быстро шли рядом, и Лея рассказывала ей о том, что она уже знала о школе, где учились их сыновья.

— Наш Авромеле тоже все уроки прогуливал, пока не попал туда, где он учится сейчас. Вы бы слышали, с каким восторгом он рассказывает об этой новой школе!

— Да Ицик тоже рассказывает только хорошее. И тетрадки у него стали аккуратные. И сам он спокойный такой теперь, довольный какой-то. Радостный.

— Да, знаете, там такая у них хорошая атмосфера… Вот, кстати, мы и пришли.

Они стояли посреди двора, и Женя не видела вокруг ничего похожего на автобусную остановку. Может, ее спутница собирается подбросить ее на своей машине? Но и ни одного автомобиля рядом нет.

Лея тем временем присела на невзрачную скамейку, стоящую посреди двора. Затем она достала книжку псалмов, или, как говорят на иврите, Теилим.

— Отсюда мы попадем прямо по назначению, этот двор непосредственно связан с их деревней, — произнесла она слова, в которых Женя не поняла ВООБЩЕ НИЧЕГО.

— Как? Как мы туда попадем? Как это – связан? – недоуменно спросила она.

— Да очень просто. Весь Бней-Брак – это, если хотите, пространственно-временной портал, через который попадают в любое место. Потому что здесь, в этом городе, имеются места компактного проживания последователей всех направлений, всех хасидских и нехасидских дворов, и поэтому каждый квартал Бней-Брака связан более или менее с каким-то одним местечком. Или несколькими. Но вы не волнуйтесь, я уже давно учусь пользоваться НАМЕРЕНИЕМ и смогу направить нас точно куда нужно.

Женя все еще не понимала ровным счетом НИЧЕГО. Но не даром она была настоящей еврейской женщиной. Она зажмурилась и сразу же ощутила в ладонях маленькие ладошки своих сыновей. Нет, не маленькие. У них давно уже сильные мужские ладони. А откуда взялась эта сила, если не из ее рук? Все их детство она передавала им наследие и силу, даже тогда, когда они тянули ее за руки в разные стороны, потому что им приспичило на разные детские площадки. Сейчас, когда они выросли, они оказались не просто на разных площадках, в разных школах, но и, как только что выяснилось, в разных временах. Хотя, она давно подозревала, что с Ицикиной школой все не так просто…

Она села рядом с Леей.

— Дать вам книгу Теилим? Я взяла запасную, — сказала ее спутница.

— Нет, не надо, я всегда ношу с собой свою. С русским переводом. Вот. – И Женя достала из сумки красивую книжечку, подаренную ей какой-то женской религиозной организацией более двадцати лет назад, когда она только приехала в Израиль.

— Тогда открывайте. Псалом номер… — Лея задумалась, потом назвала номер псалма, с которого следовало начинать, и тот, на который нужно было перейти потом.

— Если мы все еще задержимся, то дальше читайте подряд, — дала она последнее указание и погрузилась в чтение.

Женя последовала ее примеру.

Они не задержались. Она была как раз посередние второго из указанных ее спутницей псалмов, когда мир вокруг закружился, и Лея мягко взяла ее за руку, увлекая следом за собой в возникший вокруг них вихрь, по ей одной ведомой дороге.

Речка посреди времен

Когда кружение прекратилось и мир вокруг прояснился, Женя обнаружила, что они сидят на зеленой поляне, среди высокой травы и полевых цветов.

Лея оглядела окрестность и испугано обратилась к ней:

— Ты знаешь, а мы, кажется, заблудились.

«Спокойно», — сказала себе Женя, как она делала всегда, когда жизнь сходила с накатанных рельсов. Первым делом нужно сказать себе «спокойно», а затем начать действовать так, как будто это происходит не с тобой, но решить эту задачу ты все равно обязана.

— Можно что-то сделать? – деловым тоном спросила она спутницу. – Точно так же, при помощи Теилим? Скажи мне, что надо читать. Ведь этот метод везде работает?

— В принципе, мы, конечно, можем выбраться при помощи этого метода откуда угодно. Но если из Бней-Брака, который является порталом – можно сравнить это с аэропортом – попасть в место назначения просто, то из первого попавшегося места уже гораздо сложнее. Я должна подумать.

Лея встала и побрела по поросшему полевыми цветами летнему лугу, на который их забросило. Она искала нужную формулу.

Лежа на траве и глядя в голубое небо, Женя непроизвольно начала повторять те строчки Теилим, которые помнила наизусть. Вразброд, все подряд. Ей показалось, что, в зависимости от произносимых ею слов, окружающий мир чуть заметно меняется. Сознание немного сдвинулось, и ей уже чудилось, что она управляет видимым миром. Вот на одной из произносимый ею строк повис над ней рой бабочек, качающийся на звучащей волне строчки из псалма, а когда она перешла к тому псалму, который помнила наизусть целиком, поскольку он был частью послетрапезной молитвы, — повеяло прохладой и, кажется, послышалось журчание речки. Она продолжила чтение более громким голосом, и запах влаги вместе со звуком падающих с небольшой высоты струй стал более чем явственным.

Женя поднялась на ноги, огляделась вокруг. И вдруг… Нет, она не ошиблась.

Ей показалось, что она узнала это место.

Женя поглядела чуть вниз – они находились на холме – и сразу же увидела воду. Это была небольшая речка, по течению которой располагались невысокие водопады. Про водопады она знала наверняка, помнила пейзаж на протяжении нескольких километров течения этой речки.

Все же, чтобы проверить себя, она спустилась с холма к воде и посмотрела налево. Да, вот и Камень.

Буквы слова «мама»

В школе была объявлена тревога. Пропали мамы двух учеников, отправившиеся на школьное собрание через портал Бней-Брака и не прибывшие к месту назначения. Учителя закрылись в учительской и совещались, листая книги и ища способ помочь беде. Ученики тихо сидели в классах и читали псалмы. Ицика обнимал за плечи его лучший друг, он же заставлял его все время молиться и поменьше думать о плохом.

Ицик очень волновался из-за маминого исчезновения. Ему было плохо. Он сквозь слезы смотрел на страницу книги. И видел перед собой только буквы.

«Мама», — прошептал он. Слово «мама» на иврите звучит как «има», а пишется так: буква Алеф, затем буква Мем, и затем опять Алеф.

Ему казалось, что он от горя немножко отодвинулся в сторону от мира, в котором обычно находился. Но ему это не только казалось. Он читал Теилим, да, ведь он уже несколько часов подряд читал Теилим, а они, если читать их с определенным намерением, с сильным желанием, обязательно выводят тебя туда, где это желание осуществляется.

И он попал в портал, на пересечение магистралей псалмов.

Он не знал, где искать маму. Он теперь был среди букв.

Буква Алеф, потом буква Мем, а потом опять Алеф.

Буква Алеф, изображенная на открытой перед ним странице, вдруг увеличилась в размере, и Ицик разом вспомнил все, что говорил о ней учитель. Потому что в этой школе они учили очень много про каждую отдельную букву.

Он увидел букву Алеф такой, какой ее описывал учитель. Буква Йуд связана с самым высшим духовным уровнем. А Алеф – это две буквы Йуд – одна наверху, в высших мирах, а другая, перевернутая, внизу. Две буквы Йуд на разных гранях мироздания, разделенные перекладиной – тонким мостом нашего мира.

Он шел по этой перекладине, балансируя, пока не увидел ворота. За этими воротами текла вода. Он вошел в ворота, вернее, прошел под сенью буквы Мем, которая, среди прочего, символизировала воду, текучесть.

Теперь всюду вокруг него была вода. Эту воду нужно было смирить, ограничить, чтобы материнская сила, уже ощущаемая им громадная, находящаяся повсюду материнская любовь превратилась в его маму.

Не хватало еще одного Алефа. Он нарисовал его пальцем прямо на воде.

Спасательная команда

— Я здесь была, — сказала Женя подошедшей к ней спутнице.

— Когда? – спросила Лея.

— Давно. В детстве. Мне было пять лет. Тогда как раз родилась моя сестричка. А меня отправили на лето сюда с тетей и дядей и их сыновьями, моими двоюродными братьями. Деревня называется Косов.

— Здесь жили ваши родные?

— Да. Какие-то дальние родственники. Те, кто остался здесь с давних времен. В этих местах – мои корни, со стороны папы. Мне было здесь хорошо, но я очень скучала по родителям.

— О чем ты думала, пока мы были внутри портала? – вдруг спросила Лея, немного сбив лирический настрой, который приняла их беседа.

— Об Ицике. О том, что, хоть ему и очень хорошо в школе, но, может быть, он скучает по мне. Может, не надо было его отправлять в школу-интернат. Хотя, какой у нас был выход?

— Так вот поэтому мы сюда и попали. Твое намерение перебило мое. Ты очень сильно сосредоточилась на чувствах ребенка, находящегося далеко от семьи. Тоскующего ребенка. Ты ведь здесь тогда тосковала, верно?

— Мама! – раздался сзади тот самый голос, ломающийся басок, который ей больше всего на свете хотелось бы услышать в этот момент.

Женя резко обернулась. Ее младший сын стоял прямо перед ней, по колено в воде, рядом с Камнем.

Бросившись к нему, обняв его и зарывшись лицом в пахнущий, как ей показалось, снегом воротник его куртки, Женя, не скрываясь, дала волю слезам. Когда она оторвалась от него и глянула ему в лицо – ее сын был чуть выше нее ростом, — она увидела, что он тоже плачет.

— Родной мой… Маленький… Как ты сюда попал?

— Сам не знаю. Но у меня получилось!

Они сидели втроем на берегу речки возле камня, на котором сохла одежда Ицика, когда заметили в воздухе что-то вроде моста. Мост был призрачным, один его конец было не различить, а второй скрывался в лесу. Лея заметила его первая.

— Они же упадут! – испугано воскликнула она.

Женя и Ицик внимательно всмотрелись в небесное видение и заметили, что по мосту, балансируя, движутся едва видимые фигуры. Следуя своему пути по призрачной дорожке в небесах, они исчезали в лесу.

Все прояснилось через мгновение, когда сразу несколько человек появились на опушке леса. Приглядевшись, можно было заметить, что все они были мальчиками от 13 до 16 лет, и все были одеты в меховые куртки, ушанки и валенки.

— Авромеле! – пронзительно закричала Лея и бросилась к сыну.

…Когда закончились объятия и слезы, Ицик с другом представили мамам остальных присутствующих, оказавшихся их одноклассниками.

— Ты открыл портал, а мы уж постарались сделать так, чтобы он не закрылся, и прошли следом. Откуда мы знали, вдруг тебе нужна помощь? – объяснил один из мальчиков.

Девочка в платье с тюльпанами

— Давай немного отдохнем, а потом со свежими силами будем вытаскивать отсюда всю команду, — предложила Лея. – Это очень хорошо, что нас будет много, – общее намерение в любом случае пересилит, даже если кто-то один и отвлечется на свои мысли. И мы на этот раз обязательно попадем в школу.

— Отлично. Давай полчасика отдохнем и не будем ни о чем думать, а детям дадим побегать. Смотри, какая здесь красота!

Женя легла на траву. Мальчики, сбросив куртки, бегали и резвились вокруг. Женя прислушивалась к их веселым голосам – а говорили они между собой, понятно, на идиш, что придавало всей сцене дополнительную прелесть. Она лежала с закрытыми глазами, улыбаясь без всякого повода, когда вдруг ощутила легкий укол в щиколотке, а затем ее пронзило чувство бодрости, радости и отличного здоровья. Ее мысли ушли куда-то в сторону, пока она не услышала нечто, что немедленно вернуло ее назад.

На этот раз звучала речь на русском языке. Кроме нее, из всей компании по-русски мог говорить только ее сын. Говорил он на языке своих родителей с сильным акцентом, и по собственной воле, просто так, ни за что бы на него не перешел.

Конечно же, это его голос, и его милый и смешной акцент. Женя села, огляделась. Ицик стал бы говорить по-русски только с кем-то, кто знает этот язык и совсем не знает его родного иврита… В их компании таких не должно быть.

И тут она услышала ответ его собеседника. Вернее, собеседницы. Говорила маленькая девочка, и голос ее был просто поразительно знаком…

— Спасибо, мне теперь совсем-совсем не больно. Я даже тете не скажу, что обожглась крапивой. Видишь, и следов совсем не осталось. А как ты меня вылечил? Ты же просто что-то про себя сказал?

— Что надо, то и сказал, — несколько грубовато ответил Ицик, но затем спохватился и вежливо спросил ее: — А ты здесь живешь, да? В этой деревне?

— Нет, в Москве.

И тут Женя увидела их.

Девочка пяти лет сидела на земле, вытянув ноги. На ней было белое платье с красными тюльпанами и панамка. Черные недлинные косички. Ицик помахал маме рукой, еще раз критически оглядел свою пациенку, все еще автоматически державшуюся за свою пострадавшую щиколотку, и убежал к друзьям.

А Женя судорожно вдохнула воздух. Затем сделала шаг вперед.

…Приближающуюся к ней женщину девочка вначале издалека приняла за маму, и сердечко ее екнуло. Но потом она увидела, что это не мама, хотя эта женщина была очень-очень похожа на маму.

Мама не могла оказаться здесь. Она была далеко, в Москве. А девочка отдыхала тут, на Украине, с тетей и дядей и своими двоюродными братьями.

Деревня Косов была прекрасна, местность – просто сказочная. Она даже завела здесь себе подружку в соседнем дворе. Но она скучала по маме и папе. Очень сильно скучала. Почти тосковала. Потому что у нее были очень хорошие мама и папа.

Она знала, что совсем скоро она вернется в Москву, в свою семью, где теперь есть еще и маленькая сестричка. И так и произошло. В ее детстве, да и в юности, не было особой печали. Может быть, поэтому у нее хватило потом сил на репатриацию в Израиль и на выращивание в одиночку двоих сыновей. Ей никто не мог в этом помочь. Сейчас – не тогда – а сейчас! — ее мама лежала уже несколько лет на иерусалимском кладбище Гиват-Шауль, а папа вообще не добрался живым до Святой Земли.

Женя осторожно подошла к девочке. Она давно уже плакала, почти в голос, слезы застилали ей глаза. Она протянула руку и коснулась платья с тюльпанами. Больше всего она любила свои детские фотографии именно в этом платье.

Девочка неуверенно улыбнулась и сказала:

— Здравствуйте!

— Тебе же тетя запрещает уходить одной к этому камню!

— Я сейчас вернусь. Мне здесь очень нравится.

— Я знаю. Послушай, я тебе сейчас быстренько что-то скажу, а потом ты возращайся к тете и дяде. Но только не забывай, что я скажу. Меня можешь забыть. То есть, меня ты ДОЛЖНА забыть. Но ни в коем случае не забывай того, что я тебе скажу.

Девочка серьезно кивнула, и Женя продолжила:

— Ты не должна ничего бояться. Еще по крайней мере лет сорок тебе нечего бояться, а дальше я не знаю. Тебе будет иногда трудно, но у тебя все получится, даже удастся почти не запачкать свою совесть. А через двадцать лет ты уедешь в ту сказочную страну, о которой мечтаешь. Правда, с принцем тебе не слишком повезет, но ты справишься. И родители проживут долго… Ну… Довольно долго. Главное – ничего-ничего не бойся. Потому что все в основном будет хорошо. Запомнишь?

— Да, — так же серьезно ответила ее маленькая собеседница.

— Ну, иди, а я посмотрю отсюда, чтобы ты благополучно добралась.

Пока девочка шла вдоль берега, а затем поднималась по пологому склону во двор, Женя не спускала с нее глаз.

…Когда она, наплакавшись в одиночестве и вытерев слезы, вернулась к своей спутнице, та уже пыталась организовать отъезд.

— Пора выбираться отсюда. Наверно, в школе уже ищут ребят, — сказала Лея.

Вся компания была вытащена из леса и из воды, одета и выстроена в ряд. Каждому было велено читать определенный псалом. Они взялись за руки.

Лея и Женя начали громко читать вслух нужные строки, мальчики подхватили. Все сосредоточились.

Курс – на школу. Желание и сильное намерение всех присутствующих сконцентрировались в одном и том же месте.

И они непременно попали бы именно туда, если бы в это время не зазвонил телефон в кармане у Ицика.

— Привет, это Йонатан! – брат почти кричал, он был очень взволнован. – Послушай, мне только что позвонили, и я сейчас выезжаю в Самарию защищать форпост, который этой ночью будут выселять. Да, ты знаешь какой, тот самый, о котором я тебе говорил – ты помнишь название? Нам очень, очень понадобится твоя помощь. Твоя и твоих товарищей. Вы можете за нас помолиться? Вы же учите каббалу, вы должны кое-что уметь…

— Йонатан! Мы сейчас идем к вам! Мы будем с вами! – закричал Ицик, затем повернулся к своим друзьям и срывающимся голосом пояснил: — Моему брату нужна помощь! Его прогоняют со Святой Земли!

Если бы у него было больше времени, если бы он меньше волновался, он, наверно, сформулировал бы более правильно и подробно. Но он не смог бы произнести более соответствующего истине утверждения, чем то, которое вырвалось у него из уст в этот момент. И его товарищи услышали этот отчаянный крик, и он лег каждому из них на сердце.

Портал закрылся. Единое намерение целого класса начинающих каббалистов сработало. Две женщины и полтора десятка мальчиков, большинство из которых принадлежали прошлым векам, оказались на самарийском холме начала двадцать первого века. Они пришли на помощь тем, кто защищал форпост, воздвигнутый на форватере истории их народа.

ЧАСТЬ 5

Приемная комиссия

Йонатан, только что получивший весть о форпосте, которому грозило выселение, и первым делом известивший брата – он теперь почему-то безоговорочно верил в его рассказы о школе и в его новые возможности – метался по квартире и думал, как попасть на этот самый самарийский форпост. На автобусах можно было добраться разве что до ближайшего поселения, и, кроме того, у автобусов очень неудобное расписание. Нет, нужно какое-то нетривиальное решение…

И он позвонил своему новому другу.

— Все в порядке, я возьму машину отца. Сейчас я за тобой заеду, — немедленно отозвался Илан.

Но в стареньком фиате, принадлежащем семейству Коэн, на самарийский форпост тем вечером направились не только Илан и его друг Йони. Все пять мест в автомобиле были заняты. Илан сидел рядом со своим отцом. Сзади разместились Йони, а также мама Илана и Рон, его брат.

Трудно сказать, что заставило семейство в полном составе сдвинуться на ночь глядя с места и броситься навстречу неведомым приключениям. Наверно, они еще не опомнились от осознания того, что источник их дохода, магазин Рона, сгорел безвозвратно. Возможно также, на них повлиял факт внезапного раскаяния, которое пережил их сын Илан.

Но на самом деле, их повело в путь еще одно чувство. Его трудно определить словами, но наиболее близко к описанию его был бы, наверное, термин «надежда». Нет, это не совсем то, и нашу неспособность подобрать правильные слова извинит тот факт, что Моше, отец Илана и Рона, сам не знал, что именно он имеет в виду, когда пробормотал, усаживаясь за руль:

«Так и быть, попробуем еще раз. Но если они опять!..» — и на этом он замолк.

Они прибыли на место практически без помех. На одном только блокпосту, почти рядом с целью, их машину попытались притормозить, но Илан высунулся из окна, махнул рукой кому-то знакомому среди полицейских, и их тут же пропустили дальше.

Машина, пыхтя, взобралась на гору. Приближались сумерки. У въезда в поселение стоял бульдозер, и возле него толпилось несколько всадников. Йони вышел и увидел строение, составленное из большой палатки и каравана, которое было синагогой.

— Пойдемте, — предложил он своим спутникам, которые переминались с ноги на ногу рядом с автомобилем, явно чувствуя себя не в своей тарелке.

Рядом с синагогой расположился палаточный лагерь. Его жильцы устраивались на ночь. В нескольких домах, стоящих неподалеку, горел свет. Йони оглядел свою свиту, подумал и предложил всем двинуться по направлению к одному из домов.

Двери были раскрыты. Они постучались для порядка и вошли.

В гостиной стоял стол, длинный, раздвинутый до максимума своих возможностей. За ним сидело много людей – молодые мужчины в вязанных кипах и женщины в шляпках. Они пили минеральную воду, закусывали сухим печеньем и совещались. На столе лежало множество бумаг – это были, судя по всему, какие-то договора, соглашения и списки.

Йони, не долго думая – ему сейчас было не до церемоний – взял в руки список, который одна из женщин, сидящих за столом, сразу же потянула из его рук и забрала себе.

— Что это за список? – спросил Йони.

— Это список будущих жильцов поселения, в которое мы собираемся превратить этот форпост, с Божьей помощью, — ответила женщина.

Только сейчас Йони заметил, что они своим вторжением нарушили некое происходившее здесь действо. Все смотрели в данный момент на них, но он отметил в сознании, что, когда они вошли, все взоры были устремлены на молодую пару, сидящую несколько обособлено во главе стола.

— Это что, заседание приемной комиссии? – догадался мальчик.

— Да, и вы нам помешали, — недовольным тоном ответила ему та же женщина.

— Простите, пожалуйста, мы только что приехали и ничего не знали. Это здорово, что вы проводите заседание приемной комиссии именно сейчас!

— Ну да, конечно же, именно сейчас, когда они пришли нас выселять! У них ничего не получится, видите, мы разговариваем с этой семьей, а за дверью стоит большая очередь кандидатов. Мы здесь останемся, им нас не сдвинуть.

— Еще раз простите, что мы вам помешали, мы, правда, не знали, что здесь происходит. Просто я привез своих друзей – у них пока что нет опыта борьбы за форпосты, и я подумал, что им будет уютнее и спокойнее, если их кто-то пока что позовет в гости и поговорит с ними.

— Ничего, — вмешался Моше Коэн. – Мы подождем снаружи, не страшно. Мы здесь уже освоились, не волнуйся, — обратился он к Йони.

Затем отец Илана, как показалось мальчику, на что-то решился. Во всяком случае, он явно проглотил ком в горле. Его голос, когда он обратился к женщине за столом, прозвучал глухо, было видно, что он очень волнуется:

— Я прошу вас, если можно, включить нас в ваш список кандидатов в поселение. Мы, конечно, подождем в очереди снаружи, и войдем, когда вы нас позовете.

Йони увидел, что Моше, произнося эти слова, взял за руку свою жену, и понял, насколько трудно тому было это сказать. Он вспомнил рассказ Илана о том, что у их семьи уже был отрицательный опыт – однажды, много лет назад, их не приняли в одно из поселений.

Хуже всего было то, что в комнате установилась тишина. Нехорошая тишина. Сидящие за столом недоуменно изучали стоявшую перед ними семью, которая состояла из немолодых родителей и двух парней, явно сефардов, явно нерелигиозных, необразованных, жителей городских кварталов бедноты.

Тишина длилась. В это время снаружи раздался крик: «Они приближаются!» За столом все зашевелились, кто-то встал, но женщина, которая вела переговоры, сделала властный знак рукой и произнесла:

— Не двигайтесь с места. В конце концов, мы не собираемся драться. Наше дело – провести заседание приемной комиссии.

Снова установилась тишина, нарушаемая теперь шумом снаружи. Там готовилась битва. И Йони почему-то казалось, что сигнал к началу атаки даст сейчас эта председательница комиссии.

Так и произошло.

— Я не думаю, что вам подойдет жизнь в нашем поселении, — несколько фальшивым тоном произнесла она, обращаясь к семье Коэн.

И ровно в этот момент все услышали приближающийся топот лошадей.

Вопрос о полномочиях

Всадники промчались по всей вершине холма и рассеялись по нему. Возник и никуда не исчезал, не умолкая почти ни на миг, голос в мегафоне:

— Всем покинуть помещения и освободить территорию! Всем покинуть помещения…

— Мы не двинемся с места! – обратилась к присутствующим председательница приемной комиссии.

Йони смотрел на Моше. Только на Моше. Тот оглядел свое семейство, глубоко – очень глубоко – вздохнул и шагнул к выходу, потянув за собой за руку жену. Рон и Илан сделали шаг вслед за ним.

Йони в отчаянии оглянулся на командовавшую здесь женщину. Она, казалось, в нетерпении ждала, когда уже эти неуместные здесь люди уйдут и дадут ей возможность без помех продолжить ее борьбу. Призыв «не двигаться с места» к ним, конечно же, не относился.

— Илан, — в отчаянии произнес Йони, пытаясь оттянуть друга за рукав от двери, — ты ведь понимаешь, что она здесь не главная?

Семья Коэн не смогла покинуть помещение, поскольку столкнулась в дверях с целой толпой новых гостей. Толпа состояла из двух женщин и полутора десятков странно одетых юношей.

— Мама! – воскликнул Йони, увидев Женю и от отчаяния даже не удивившись, – тут такое происходит! Они говорят, что они – приемная комиссия. И они не хотят принимать моего друга.

— Ах, вот как! – Женя уже видела снаружи множество всадников, она пришла прикрывать грудью своих детей и была на взводе. Ей достаточно было сейчас совсем маленькой искры, чтобы завестись. – Ах, вот как! Я не знаю, о каком друге говорит мой сын, но, может быть, вам пригожусь я? Может быть, вы меня примете? Кстати, куда идет прием? Не в это ли поселение, от которого через пятнадцать минут останутся рожки да ножки – вы не в курсе, что там стоит бульдозер?

Женя почти кричала. Попав из огня да в полымя, все еще чувствуя себя ответственной за пятнадцать мальчиков, волей судьбы оказавшихся под ее крылом, она была очень зла. Очень зла на тех, кто собирался встать на пути ее сыновей.

— Так подойду я вам? – продолжала она срывающимся голосом. – Я, мать-одиночка, старше сорока, репатриантка из России. Что, не совсем ваш контингент? Йони, почему они не приняли твоего друга?

Вместо Йони ей ответил сам Илан Коэн. Ответил не только ей, но и всем присутствующим. Возможности его глотки были достаточно велики, и его услышали все.

— Меня не приняли, потому что я не похож на тех, кто сидит за этим столом. Но вы еще не все обо мне знаете. Я – бывший полицейский. Я вытаскивал вас из синагоги в Неве-Дкалим! – произнес он, и в помещении воцарилась тишина. Почему-то так же тихо стало и за окнами.

— Ну, так… — протянула было председательница, но Илан еще не закончил свою речь.

— Десять лет назад мои родители проходили приемную комиссию в одно из поселений Самарии. Нас не приняли. Мы остались жить в городе. Когда пришло время выбирать профессию, я не увидел никаких препятствий к тому, чтобы стать полицейским.

— Ну, парень, это же не страшно, среди поселенцев тоже некоторые работают полицейскими, — тихо произнес один из мужчин.

— Дело обстояло гораздо хуже. Я не видел никаких препятствий к тому, чтобы выгнать вас из той синагоги.

— Пойдем, сынок, — произнес Моше и потянул Илана за руку к выходу.

Женя встала в дверях.

— Что вы делаете? Вы не понимаете, что от вас зависит судьба этого форпоста? Вы останетесь здесь. И мы тоже. Нас с вами уже приняли, вы понимаете? Или нас приняли, или это поселение исчезнет, так же как и другие. Мы сейчас же, немедленно переизберем эту комиссию…

Моше чуть отступил, но упрямо произнес:

— Отойдите, пожалуйста, от двери. Пустите нас.

Тогда Йони встал рядом с матерью и сказал, обращаясь к Илану и Моше:

— Если вы не сможете сейчас, прямо сейчас их простить, мы проиграем.

И эта незатейливая мальчишеская формулировка возымела свое действие. Илан поднял глаза и поискал взглядом председательницу приемной комиссии. И спросил ее:

— Извините, а кто наделил вас вашими полномочиями?

Общая молитва

Солнце садилось. Пока шла дневная молитва в синагоге поселения, бульдозер стоял неподвижно в стороне, и всадники толпились возле него. Казалось, время замерло, и мир повис в неустойчивом равновесии, а точнее, где-то в небесах все еще выравниваются некие весы, и не могут выравняться, и непонятно пока, какая же чаша чуть-чуть перевесит.

Илан участвовал в молитве. Он ничего не читал, но в нужных местах произносил «амен». А вот его отец раскрыл взятый с полки сидур и на глазах у своих удивленных сыновей полностью слился с группой молящихся, ничем из нее не выделяясь.

Потом в синагоге начался урок. Илан не стал слушать. Вместо этого он пошел искать знакомых. А знакомые в этом месте у него могли быть только среди всадников, пришедших разрушить этот мир.

Когда он подошел к их группе, многие из них спешились. В тот момент, когда он начал с ними разговаривать, слезли с лошадей уже почти все. А когда он двинулся обратно по направлению к синагоге, за ним потянулась не очень густая, но все же достаточно длинная шеренга.

Люди, сошедшие с лошадей на землю, вошли в синагогу нестройной толпой. Находящиеся внутри подвинулись, и они заняли место на скамьях. Когда подошло время вечерней молитвы, полки с молитвенниками почти опустели, поскольку все книги оказались затребованными.

— Мало у нас здесь сефардских молитвенников, недосмотр! – тихо произнес габай, обращаясь к кантору.

— Исправим, — так же тихо ответил тот, и молитва началась.

Чуть позже, выйдя наружу, Йони увидел, что полицейские поставили большую палатку и, очевидно, устраивались в ней на ночлег. Это сильно выходило за рамки всех известных ему до сих пор сценариев.

Бульдозер стоял на своем месте без движения. Он, к сожалению, никуда не делся, иначе можно было бы вообще Бог знает что решить… «Можно было бы решить, что мы окончательно победили», — подумал он.

И тут он увидел свою маму.

Она была запыхавшаяся, щеки ее горели. Она только что развила бурную деятельность и не собиралась останавливаться.

Женя бежала к палатке полицейских. Круто затормозив возле нее, она крикнула, насколько хватило легких:

— Мы начинаем заседание новой приемной комиссии! Все, кто хочет жить в этом поселении – запишитесь, пожалуйста, в список, и становитесь в очередь…

В палатке возникло шевеление, но наружу никто не вышел.

— В очередь, чтобы получить номерок для жеребьевки, для розыгрыша участков для застройки! – закончила она.

Тишина стояла всего две минуты. Затем в дверях палатки возник силуэт.

— Простите, у вас есть лист бумаги и ручка? – осведомились у нее.

— Я сама, сама вас запишу! – засуетилась Женя, вдруг оказавшаяся посреди небольшой толпы людей в форме. – Вы не волнуйтесь, хватит всем, в самом крайнем случае вид из окон будет похуже, чем у соседей…

Взбесившийся бульдозер

На следующий день, когда на осажденном самарийском форпосте как раз заканчивалась утренняя молитва, синагогу огласил радостый мальчишеский крик:

— Ребе!

Пятнадцать мальчиков бросились к человеку, стоявшему в углу помещения. Еще минуту назад его там не было, но его воспитанников это ничуть не удивило. Они радостно столпились вокруг него.

— Привет, привет, беглецы. Я, вообще-то, прибыл за вами. Не собираетесь ли вы возвращаться в школу?

В ответ ему загудел хор голосов:

— Ой, а можно еще немножко?

— Здесь так интересно…

— Нам здесь очень нравится!

— Ну, хоть полчасика!

— А вдруг мы здесь понадобимся!

Последнюю реплику бросил Ицик.

Ребе улыбнулся и предложил:

— Ну, хорошо, тогда пойдемте, осмотримся тут.

И веселая мальчишеская толпа повела своего ребе инспектировать уже немного освоенное ими поле битвы.

Ребе спокойно оглядел постоянные и временные строения, скользнул взглядом по палатке полицейских и долго, прищурясь, всматривался в мирно дремавший рядом бульдозер.

После этого он оглядел свою паству и предложил:

— Хорошо, давайте я дам вам урок прямо здесь.

И ребе, сопровождаемый юными учениками, начал подниматься на самую вершину холма. Там он устроился на небольшом камне, а дети расселись вокруг.

Все были заняты. Женя носилась по территории в сопровождении таких же энергичных женщин и нескольких мужчин, сверяла какие-то ориентиры на местности с изображением на карте, которую держала в руках. Спорила, что-то доказывала: «Здесь полно места, неужели вы не видите? Только на этой горке можно поселить две сотни семей! А уж вон на тоооой!… – и она указывала рукой на соседний холм, и опять сверялась с картами и планами.

Семейство Коэн отдыхало возле одолженной им палатки. Они достали примус и чувствовали себя уже вполне комфортно.

— Папа, пойдем еще раз взглянем на наш участок. У меня есть кое-какие идеи по поводу планировки дома, — предложил Илан. Он все утро крутился на доставшихся им по жребию полутора дунамах каменистой почвы и без конца таскал туда брата и отца.

Моше Коэн был счастлив. Ему казалось, будто бы только сейчас, в это утро, закончился его долгий путь через несколько границ в Святую Землю – путь, к сожалению, растянувшийся на десятки лет.

Йони, сидевший на крыше одного из домов и исполнявший в это утро добровольно взятые им на себя обязанности дозорного («должен хоть кто-то из собравшихся здесь счастливчиков смотреть по сторонам» — так он это объяснил), первым заметил непорядок. На холм поднимался автобус. Когда он остановился на въезде в поселение, из него начали один за другим выпрыгивать полицейские.

— Ну, все, — пробормотал Йони и громко закричал, так, чтобы услышали все защитники форпоста: — Полиция! Они прислали подкрепление!

Илан Коэн направился к вновьприбывшим. За ним устремились поселенцы и «местные» полицейские. Ребе, до того спокойно сидевший на камне, поднялся на ноги, но остался стоять на месте. Его команда выстроилась справа и слева от него.

Из образовавшейся толпы неслись крики. Внимание Йони, сидевшего на крыше, было приковано к происходящему возле автобуса. Но вдруг он уловил какое-то движение чуть в стороне, повернулся и тут же громко завопил:

— Он двигается! Осторожно! Будьдозер!!!

Бульдозер завелся и тронулся с места. На водительском сидении обнаружился некто, одетый в полицейскую форму, со зловещим лицом и загорелой кожей.

Механический монстр, подняв ковш, медленно направился в сторону синагоги.

Ребе по-прежнему стоял неподвижно. Но тут заволновалась его свита:

— Ребе, что нам делать?

— Ребе, что сейчас читать?

— Ребе, как им помочь?

Ребе поднял руки, как бы покрывая невидимыми крыльями сразу всех своих учеников. Все пятнадцать повернулись к нему и напряженно ловили каждое его слово. Он негромко дал им указания, и их совместная работа продолжилась.

Бульдозер неотвратимо двигался по направлению к синагоге.

— Ребе, ничего не помогает. У нас ничего не получается, — в отчаянии констатировал Ицик.

— Да, пожалуй, это не наш случай. Боюсь, что и не получится, мальчики.

— Почему? Ребе, почему?

Дети почти плакали. Они впервые узнали, что существует нечто, неподвластное умениям их ребе.

— Я не вижу ни одной искры в его сердце, за которую я мог бы уцепится, — произнес их учитель, напряженно глядя на водителя взбесившегося бульдозера.

— И что же? Мы ничего не можем сделать?

— В данном случае это, к сожалению, не в нашей власти. Мы можем помочь раскаяться любому сердцу, которое ждет нашей помощи и плачет, даже если этот плач совсем не слышен. Но я же вас учил, что души у людей бывают разные.

— У этого полицейского такая душа, с которой ничего нельзя сделать?

— Да. К сожалению.

— И что же, он разрушит синагогу? Совсем-совсем ничем нельзя помочь? – допытывался Авромеле.

— Помочь можно. Правда, для этого мне придется позвать одного моего друга, — и ребе поднял голову вверх, прикрыл веки и что-то шепнул.

Будьдозер остановился вплотную к зданию синагоги. Его ковш ворочался, поднимаясь и принимая удобное положение для первого удара.

И тогда из дверей синагоги вышел человек. Вокруг испугано закричали: «Там кто-то еще есть? Там есть люди?»

Человек успокоил всех одним коротким жестом. Затем поднял обе руки, повернулся к бульдозеру и что-то негромко сказал.

Порыв ветра пронесся по холму, и абсолютно всем одновременно попал на мгновение в глаза отсутствующий здесь песок.

Когда смолкли отплевывания и откашливания, все, как один, уставились на синагогу.

Возле нее было пусто. Бульдозер исчез. Его водитель сидел на земле и с одуревшим видом озирался вокруг.

Еще немного работы

Незнакомец, только что вышедший из синагоги, быстрым – даже сверхъественно быстрым – шагом поднялся на вершину холма. Там у него состоялся короткий диалог с тем, кто его сюда позвал.

— И опять тебе мало? Все еще мало? – спросил ребе. – Ведь есть места, куда воды источников не смогут пройти до тех пор, пока ты сам не проложишь для них русло.

— У них, — незнакомец указал одним длинным жестом сначала на учеников ребе, а затем на всех, кто находился внизу – поселенцев, молодежь, приехавшую с палатками, полицейских, — осталось еще немного работы. Совсем немного. Но ее надо доделать.

И он стремительно прошел мимо ребе, мимо группы мальчиков, стоящих недвижно в полном потрясении.

…Через несколько часов никто из присутствующих на холме чудесным образом ничего не помнил о происшествии с бульдозером. Автобус с подкреплением, высланным в помощь перешедшим на сторону защитников холма полицейским, вскоре уехал, после того, как где-то в верхах было внезапно принято решение об отмене эвакуации форпоста.

— Пожалуй, нам тут нечего больше делать, — решил ребе. Он послал Ицика и Авромеле попрощаться с мамами, и, едва мальчики вернулись, занялся установкой надежного портала для переправки всей своей команды обратно в школу.

И когда зазвучали первые строки Теилим, произносимые вслух шестнадцатью голосами, и мир качнулся и уже готов был, дернувшись, переместиться под ногами путешествующих сквозь пространство и время, Ицик, обернувшись, чтобы еще раз глянуть на холм, кое-что заметил.

После того, как они прибыли в школу, он тут же подбежал к ребе.

— Я видел бульдозер! Он там! Вы знаете, что он все еще там? Он огромный, гораздо больше, чем обычный! И его ковш висит прямо над крышей синагоги! Он никуда не делся! Я его видел, когда мы уезжали оттуда, я его точно видел!

— Он, действительно, там, — подтвердил ребе, — к сожалению, уничтожить его полностью пока невозможно.

— Но что же делать? Там мама, и Йони, и Илан Коэн… И все остальные… И они его даже не видят!

— Все в порядке. Пока твои мама и Йони, а также Илан Коэн делают то, что они должны делать, бульдозер не сдвинется с места.

— Но этот ковш висит над их синагогой…

— Да. Этот ковш висит над их синагогой. И не только над ИХ синагогой. Мы просто не должны дать ему возможности стать частью реальности. Он будет пока висеть, потому что нам осталось еще немного работы. Совсем немного. Но ее надо доделать.

Дверь Изгнания

1.

Я понимаю, что не у меня одного здесь имеется эта проблема. Более того, я знаю сразу нескольких ребят, которые, как и я, во время боя думают о том, как бы поскорее созвониться с семьями. Ну, если посчитать с точки зрения теории вероятностей, то нас тут должна быть чуть ли не половина таких, чьи дома находятся сейчас под обстрелом. Жители Севера.

Но сейчас я спокоен. Как раз накануне этого боя мне удалось поговорить с мамой. После чего я опять посадил батарейку телефона, потому что пришлось в течение нескольких часов сделать еще несметное количество звонков… Но, слава Богу, мне удалось в результате все уладить! Это очень большая, просто огромная удача, — то, что у меня это получилось, и я знаю, что мама, папа и братик с сестричкой сейчас вне опасности.

А было так: вначале я дозвонился на мамин телефон. Не могу сказать, что этот разговор улучшил мое настроение. Они решили эвакуироваться. И это было замечательно! Я наконец-то не буду думать без передышки о том, что они в опасности, и смогу спокойно воевать. Но первая проблема заключалась в том, что выехать из Нагарии моей семье было не на чем — папина старенькая машина, как всегда, не на ходу. А вторая проблема — что ехать им, вообще-то, совсем некуда… Так вот, мама рассказала, что кто-то подбросил их до Хайфы, и там им удалось сесть на автобус, идущий в центр страны. Автобус доехал до центральной автобусной станции в одном из городов центра, они вышли из него… И поняли, что самое разумное — просто остановиться, где стоишь, расстелить одеяла на земле и уложить на них детей, чтобы те хоть немного поспали. Потому что двигаться дальше им было совершенно некуда. Они увидели рядом какой-то скверик, находивший на перекрестке, и разложили свой «бивуак» под деревом. Я позвонил им ровно в тот момент, когда мама пела малышам колыбельную, и они, от безысходности, послушно пытались заснуть на земле, но, видимо, были так измучены, что это у них плохо получалось.

Конечно же, вы не осудите мою маму, когда я скажу, что она было в истерике. «Даниэль, — кричала она в телефон, — я понимаю, что тебе не до нас, но ты можешь хотя бы что-то посоветовать?»

И случилось чудо: именно в момент нашего разговора по телевизору, стоящему на столе в комнате, где я находился, начали передавать телефоны штаба, который собирал данные добровольцев, желающих разместить у себя семьи беженцев с севера, которым некуда деваться. Я судорожно схватил клочок бумаги, записал телефоны, сказал маме, что скоро перезвоню, и бросился организовывать им дальнейшее существование… Я не сразу дозвонился до этого штаба, но в конце концов мне это удалось. Там взяли мой телефон, спросили состав семьи, обрадовались, что нет домашних животных, сказали «ммм…», выяснив, что имеется двое маленьких детей, и пообещали помочь.

Полчаса я ужасно нервничал, судорожно сжимая в руках телефон, пока он наконец не зазвонил. В трубке раздался милый и спокойный женский голос. Моя собеседница сообщила, что она из Рамат-Авива, и ее семья будет рада поселить у себя семью солдата, находящегося на передовой. У них как раз есть свой ребенок, который с удовольствием составит компанию моим братику и сестричке. У них есть для моих родных даже не одна, а две комнаты! Я благодарил ее со слезами на глазах, а она отвечала, что для нее самой это просто единственный выход — она не в состоянии была бы жить сейчас в своем большом доме с двумя пустующими гостевыми комнатами… Я дал ей телефон мамы, потом через час перезвонил. Мама была ошарашена и не могла прийти в себя от радости. Она только приговаривала: «Даниэль, вот бы и ты сейчас был с нами…» Она рассказала, что хозяева их временного жилища приехали за ними в этот самый скверик, доставили к себе домой, и они сейчас располагаются в своем новом временном, но удобном пристанище. Она уже даже уложила детей, в отдельной комнате… Я подумал, что все-таки нам здорово повезло, даже в мелочах, потому что другие беженцы ютятся большими семьями в чужих гостиных, мешая хозяевам и наживая себе невроз…

2.

Нормальные люди после боя засыпают сразу и обходятся без сновидений. Ну, а я, в таком случае, ненормальный. Сон, не дававший мне покоя в течение последнего года, снова заявил свои права, едва я сомкнул веки. Я разозлился. Я считал, что уж сегодня-то я точно заслужил спокойный отдых. Разозлился я так, что сразу проснулся.

Сон явно обитал в своих эфирных пространствах где-то рядом, и я чувствовал, что он бросится на меня, едва я прикрою глаза. Но почему, почему сейчас?! Ведь он не приходил долго, во всяком случае я, казалось, забыл о нем с того момента, как меня мобилизовали в Ливан.

Но потом я понял. Поняв, я встал, вышел наружу, чтобы глотнуть воздуха.

Лучше было даже не пытаться заснуть. Я понял, почему вернулся мой кошмар. Понял, за что он зацепился.

Это была одна из сцен, а точнее, завершающая сцена этого самого сна, преследовавшего меня на протяжении последнего года. Двое детей в грязной одежде, с замученными личиками, спящие то ли на полу какого-то общественного здания, то ли прямо на земле, положив головки на рюкзаки. Те двое детей, которых я год назад собственноручно вышвырнул из их дома, а потом их с семьей выбросили среди ночи из автобуса на перекрестке, поскольку у водителя кончился рабочий день. Всего лишь фотография, обошедшая интернет ровно год назад. Совместившаяся с той картиной, которую описала мне сегодня мама по телефону…

Меня cотряс озноб, когда я ощутил перед собой своим не вполне бодрствующим сознанием образ некоего замнувшегося круга.

Я вернулся в постель. Я обязан был спать — обязан был хотя бы перед ребятами, которым в завтрашнем бою не нужен невыспавшийся товарищ по оружию, от которого одни помехи… И я попытался заснуть.

Да, этот кошмар преследовал меня уже год. Но на этот раз он получил развитие. К нему добавился сюжет, которого не было прежде. Теперь во сне я пытался по телефону найти семью, которая приютит у себя детей с той самой фотографии. Наподобие чудовищ, порождаемых «сном разума» Гойи, передо мной проходили бесчисленные экраны телевизоров. На них были длиннющие списки, просто сонмы номеров телефонов. И я во сне звонил по каждому из них, и везде получал отказ, отказ… А потом приплыл огромный экран, и на нем был знакомый телефон — тот самый, по которому удалось днем найти решение проблемы. Я обрадовался во сне невероятно, и немедленно набрал этот номер, зная, что теперь дети спасены. В ответ мне принялись милым женским голосом что-то объяснять про две огромные детские комнаты, которые имеются — внимание! — не у той, с кем я говорил, а у этих самых детей, которых я прошу спасти. Я отчаянно кричал, что их комнаты у них были раньше, а сейчас они разрушены, в них попала ракета… нет, простите, там не ракета была, а бульдозер — почему бульдозер? бульдозер врага? не может быть! — ладно, потом разберемся… Я кричал ей, что их комнат больше нет. А она отвечала, что зато у этих детей есть много денег, которые привез им этот бульдозер, прежде чем начал разрушать их дом. Тогда я перезвонил на перекресток, на тот перекресток, который на фотографии. И мне ответили, что да, деньги были, но они их уже отдали за то, чтобы иметь возможность уложить здесь, вот на этом полу, своих детей…

3.

Я проснулся и некоторое время просто лежал с открытыми глазами. На этот раз я получил во сне только окончание своего «любимого» кошмара. Зато с продолжением.

Начало на этот раз придется просмотреть наяву, то есть просто вспомнить. Обязательно вспомнить. Да оно и не уйдет от меня, я же не умею, как йоги, контролировать мысли. Итак, год назад…

Год назад я стоял перед дверью красивого белого дома и думал, что я просто не стану ее открывать. Что если я ее не открою, и не откроет тот, кого пошлют мне на смену, а затем и тот, кого пришлют третьим, то она так и останется закрытой. И за этой закрытой дверью спокойно лягут спать. И то страшное и черное, что повисло над этим прекрасным поселком, само собой уползет в свое логово.

На мне была солдатская форма, но поверх нее было надето это самое черное, кусок черной ткани, являющийся частью того, что мы сюда принесли. Я оглянулся и понял, что если я не открою эту дверь, то идущий за мной это сделает обязательно. Я ничего не выиграю. Зато для себя лично я много проиграю. Нет, я готов проиграть для себя лично, чтобы спасти положение. Но я его не спасу.

И я нажал на ручку двери. Она была отперта.

Часть из них вышли сами, часть пришлось вести за руки, одного парнишку тащили вчетвером. Но вскоре все они были в автобусе, и мы перешли к следующему дому.

Вечером весь поселок горел, целой оставалась пока только синагога. Я вошел туда. Там скорее плакали, чем молились. И там был их раввин — как оказалось, житель того самого дома, с которого для меня все началось. Он посмотрел на меня сначала с равнодушным презрением, но потом, видимо, наткнулся на мой взгляд. И всмотрелся в глаза. И обратился ко мне:

«Ты знаешь, что ты сделал? Ты открыл Дверь Изгнания. Теперь будет невероятно трудно ее опять закрыть…»

И больше он мне ничего тогда не сказал.

4.

Пора закругляться, потому что сама эта история в реальности уже замкнула все возможные круги. Мне осталось только рассказать о моей второй встрече с раввином того самого поселения.

Он оказался в группе резервистов, присланных сегодня нам в помощь. Нас довольно быстро развели на разные позиции, но мы с ним встретились на пару минут и успели обменяться несколькими фразами.

Он меня узнал сразу, и я его тоже. Он кивнул, но не улыбнулся, и я подошел к нему.

— Как мне закрыть Дверь Изгнания? — спросил я без всяких предисловий.

И потом вдруг я спонтанно рассказал ему обо всем, в двух словах, — сначала о судьбе своей семьи, а потом и о своем сне о других, прошлогодних «детях с перекрестка».

— Мою семью приютили замечательные люди. Они приняли их под свой кров. Как ты считаешь, это означает, что мы начали закрывать эту Дверь? — спросил я его.

Он покачал головой. И не ответил.

И тут меня осенило.

— А если я найду тех детей с фотографии? Я посвящу этому столько времени и сил, сколько нужно. Я знаю, что они могут быть сейчас и в гостиничном номере, за который их родителям нечем платить, и в караванном городке, и даже в палатке на очередном перекрестке. Так вот, я их найду и… Ну, например, создам добровольческую организацию, которая им поможет так, как помогли моей семье. Я совершенно уверен сейчас, что я смогу, я не пожалею сил. Скажи, тогда — эта Дверь закроется?

— Нет, — ответил он. — Пока еще нет.

— Но почему? Может быть, она закроется, когда они будут жить в своих новых постоянных домах? Ну, тогда-то точно закроется, верно?

Но собеседник мой опять покачал головой и спросил:

— А что именно, по-твоему, должно измениться после того, как эта Дверь опять закроется?

— Как это, что должно измениться? Не будут больше падать ракеты, превратившие в изгнанников полстраны, весь Север! Если закроется Дверь Изгнания — не будет изгнания!

— Видишь ли, все очень просто. Чтобы завершилось Изгнание, мы должны закрыть ту самую дверь, которую ты открыл год назад. Совершенно случайно для тебя это оказалась дверь именно моего дома. К сожалению, вас, готовых налечь на эту Дверь и повернуть ее на петлях, оказалось достаточно.

— О чем ты говоришь? Мы не налегали…

— Да что ты? Вспомни, разве тебе легко было тогда открыть мою дверь? Ты именно налег на нее — на эту Дверь в своей душе…

— Так послушай, — осенило меня, — если эта Дверь — в моей душе, то я должен закрыть ее — там? Но тогда я ее уже закрыл!

— И что? Что-то изменилось? В результате того, что ты закрыл эту Дверь в своей душе — твоя семья уже может вернуться домой?

— Нет, конечно. Но, наверно, должно пройти время, чтобы все утихло…

— Ну, разумеется, через некоторое время все утихнет, и настанет тишина. Временная.

— Почему временная?

— Я же тебе объяснял: вы открыли Дверь Изгнания. Теперь мы все вместе должны ее закрыть.

— Но что ты имеешь в виду? Дверь твоего тогдашнего дома? Но ее нет, как нет и дома! Там же сейчас сидит на развалинах одна только выпущенная на волю нечисть с «кассамами», ты знаешь это не хуже меня. Как мы можем туда прийти и закрыть дверь несуществующего дома?

— Мы должны прежде сделать его существующим, — ответил раввин.

— Как именно? Или мы должны изгнать оттуда ракетчиков? Но ты же сам знаешь, что это невероятно трудно, — мы там давно ведем боевые действия, а толку? А потом — ну, допустим, мы их как-то прогнали, — мы что же, должны затем убедить правительство туда вернуться, восстановить поселения? Ну, извини меня, это же совсем нереально. А после этого — мы должны добиться от правительства реальных компенсанций (а не призрачных, уже растраченных вами не по вашей вине на проживание в гостиницах), реальных компенсаций на восстановление ваших домов на их местах?!

— Я не знаю, как, — ответил мне раввин из разгромленной мною год назад деревни. — Я знаю только, что в реальном мире Дверь Изгнания — это дверь моего разрушенного дома в моем уничтоженном поселке. Именно ее необходимо обратно закрыть. Закрыть, чтобы мы могли спокойно уложить детей и самим лечь спать за этой дверью.

Плакат на земле

Деревья в тель-авивском парке рядом с центральной железнодорожной станцией в это время дня почти не дают тени. Палаточный лагерь беженцев, расположенный тут, окружен сделанными на скорую руку плакатами: «У нас нет дома», «Жителям Нецер-Хазани сегодня негде ночевать», «Для каждого депортированного есть жилье?», «Нас выгнали из наших домов». На земле валяется еще один плакат: «Народ Израиля жив».

Рядом автобусные остановки. Двое пожилых людей, ожидающих автобуса в Рамат-Ган, лениво рассуждают: «Ну, правительство их выгнало, пусть правительство теперь решает их проблемы…»Live Journal User Rating

История этого лагеря такова. После того, как жителей Нецер-Хазани вытащили из их домов, их отвезли в гостиницу на другой конец страны, на Голаны. Оттуда они были на следующий день выкинуты хозяином — разгар туристского сезона, все номера заранее забронированы… Те из них, у кого была хоть малейшая возможность найти себе временное жилье под крышей, например, у родственников, это сделали. Остальные разбили палаточный лагерь. При выборе места для него руководствовались самым простым принципом: поселиться в палатках в центре страны, чтобы «народ Израиля» видел их не на экранах, а рядом с собой, и, значит, смог бы предоставить помощь.

Так что, господа соотечественники, мы опять в пути, опять живем в пустыне. Многие из нас на самом деле в течение последнего месяца провели ночи в палатках, а дни — под безжалостным солнцем, скрываясь в редких рощицах на подступах к Гуш-Катифу. Теперь мы передаем наши палатки и спальники, купленные месяц назад, тем, кого нам не удалось спасти…

У меня есть вопрос. И он обращен не к тем, кто сейчас живет в походном лагере, и не к тем, кто вкусил прелестей походной (но не курортной и не туристической!) жизни в последний месяц. И не к тем, кто несколько дней подряд плакал перед телевизором, прекрасно понимая, что мир рушится, хотя и не имея возможности по разным причинам — маленькие дети, работа, здоровье — попытаться лично предотвратить катастрофу. Мы сейчас зализываем раны и пытаемся помочь друг другу. И мы многое поняли, и сделали для себя выводы. Некоторые из этих выводов были неожиданными для нас самих, но, как говорится, век живи — век учись…

Так вот, вопрос обращен к остальным, к тем, кто совершенно искренне считает, что с ним лично ничего страшного сейчас не произошло и не происходит, а если происходит с кем-то еще, то это не его проблемы.

ТАК ЛИ ВЫ ТВЕРДО УВЕРЕНЫ, ЧТО КАМЕННЫЕ СТЕНЫ ВАШИХ КРАСИВЫХ УХОЖЕННЫХ КВАРТИР ПРОЧНЕЕ МАТЕРИАЛА, ИЗ КОТОРОГО ИЗГОТОВЛЕНЫ ПАЛАТКИ, ЗАСЕЛЕННЫЕ СЕГОДНЯ ЖИТЕЛЯМИ НЕЦЕР-ХАЗАНИ?

Выгляните в окно — не подбираются ли уже к вашему дому бульдозеры? Не маршируют ли на въезде в ваш город черные колонны? Разрушение началось, и, если ему не препятствовать, оно и не остановится. А время в последние пару десятилетий сжалось так, что надеяться на то, что «мы не успеем до этого дожить», уже не приходится. Успеете, не беспокойтесь. Даже не будем говорить о том, что вы оставляете своим детям это страшное наследство. Вы его не успеете оставить — эта чернота настигнет вас самих, и очень скоро.

Вашими безразличием, вашей слепотой, вашими руками была разрушена жизнь тысяч людей, которые провинились перед вами тем, что у них имеется нечто, вам недоступное — способность воспринимать мир на более высоком уровне, чем вы. Способность жить в высших мирах, которые скрыты от вас потолком вашей благополучной квартиры. Способность переносить из этих миров красоту и духовность в свой собственный дом и выращивать в своих садах плоды райского сада. Вы изгнали их своей ЗАВИСТЬЮ и ненавистью или, в лучшем случае, своим безразличием…

А по поводу нас вы все поняли неправильно. Нет, мы не «игроки в «зарницу»» и не «революционеры». Мы просто самые трезвые люди на этом свете. Не сомневайтесь, так оно и есть…

Песня на море

1.

Эта ночь, как Хрусталь, — непрочна и пуста.
Нет ответа с Небес, нет ответа.
И рядами ползет по земле чернота —
к Саду Света ползет, к Саду Света.

Там, где голос летит, поднимаясь с крыльца
и мечась над разрушенной крышей —
это дочь в исступлении ищет Отца
и рыдает, ответа не слыша.

Где полы синагог концентрируют крик,
где основы дрожат и опоры,
где поют сквозь рыданья, где плачет старик
и, как внучку, баюкает Тору.

Мы построили рай на пустынной земле,
мы избыли вселенское горе,
мы недавно лишь, рвы и огонь одолев,
здесь исполнили Песню на Море.

И когда, черноту пропуская и ад,
в синагоге раскроются двери,
наш Оазис из Пальм, наш Светящийся Сад
Мы Отцу на храненье доверим.

2.

Время сбора плодов не пришло.
Мы послушно отходим на север.
Наши стены песком занесло,
наш Оазис золою усеян.

Ничего, что в пути не уснуть,
ничего, что смыкаются воды.
Нас ведут потерявшие путь,
заблудившиеся воеводы.

Очень скоро настанет покой.
От усталости люди застонут,
и тогда-то их щедрой рукой
расшвыряют по дну и притонам.

Очень скоро отступит беда,
без усилий, без лишней заботы,
лишь сойдемся мы вновь, как всегда,
в наш Оазис, к порогу Субботы…

Блокпост Неугасимых Стремлений

КОЛОННЫ

1.

Мы едем на юг. Еще рано — только что миновал полдень, и дороги пока еще пустые, поэтому двигаемся мы быстро. Багажник забит под завязку нашими разбухшими рюкзаками.

Вот уже приближаемся к цели — дорожные указатели содержат актуальные для нас названия населенных пунктов.

Перекресток. Нам надо налево. Да, собственно, другой возможности у нас и нет. Вдоль дороги, углом, стоят полицейские, оставляя единственное свободное направление. Чтобы у нас не возникло даже сомнений, что это именно так, один из них машет рукой, указывая это самое направление.

Послушно поворачиваем. До чего же здорово, когда твои планы совпадают с указаниями тех, кто способен тебе что-то запретить. Пока что мы с ними находимся в полной гармонии.

Налево? И замечательно. Нам как раз туда.

Налево — Сдерот. Прямо — Гуш-Катиф…

2.

Въезд в Сдерот мы сначала проехали, поэтому пришлось развернуться. Встаем на поворот налево, чтобы въехать в город.

И тут гармония разрушается. Чтобы повернуть, надо миновать полицейскую машину. Другая такая машина стоит напротив, на том повороте направо, на котором мы должны были свернуть, если бы не проехали. И еще одну мы видели на втором въезде в город. Пока горит красный, полицейский интересуется у нас, являемся ли мы жителями Сдерота. Нет? А тогда нам сюда нельзя.

КАК ЭТО НЕЛЬЗЯ? Здесь что, закрытая военная зона? С каких пор?

Препирательства явно бесполезны. Хотя, нам вполне миролюбиво предлагают свернуть направо и обещают, что там за углом мы как раз упремся в стоянку, где и можно запарковаться.

Стоянку «за углом» мы не находим. Да и не нужно нам на эту стоянку. Нам нужно в Сдерот. А с какой стати мы не имеем права посетить этот город, нам так и не объяснили. Поэтому, притулившись около магазина метрах в трехстах от перекрестка и выждав благоприятное сочетание огней на светофоре, резко набираем скорость и по прямой все-таки благополучно попадаем в запретный Сдерот.

3.

На лужайке под большим деревом около городского Дворца Спорта уже предается приятному отдыху довольно большая компания. Можно, конечно, к ней присоединиться, и часть из нас так и поступает, с облегчением скинув рюкзаки и развалившись на траве. Но в мои планы входит попасть на русскоязычный семинар, который начался уже пару часов назад. Для этого нужно найти местный Бейт-Хабад, гостеприимно приютивший участников семинара. Куда же идти? К счастью, в поле зрения обнаруживается желтый флаг с короной, и рядом с ним мне указывают нужное направление. Через десять минут я уже нахожусь в объятиях друзей.

Часть семинара я пропустила, заявившись как раз к перерыву. За столиками сидят люди, среди которых много пожилых. Это пассажиры автобуса, приехавшего из Иерусалима.

Выясняется, что на лекцию профессора Вадима Ротенберга я не опоздала. Ура!

Вадим, психиатр и психолог, говорит о том, что водораздел между двумя лагерями израильского общества проходит по линии их отношения к духовным ценностям. Только тот, кто ориентируется именно на эти ценности, кто уважает сам себя, способен пожертвовать кое-чем серьезным (удобствами, пропавшим отпуском), не испугаться жары, походной жизни и тяжелых бытовых условий, пойти на риск столкновения с силовыми структурами, — и все это отнюдь не ради самоутверждения.

Затем он поясняет, что лагерь так называемых «сторонников размежевания», в свою очередь, тоже делится на части. Одну из них составляют люди, которые испуганы и считают, что можно «откупиться» от террора. Духовности они отводят очень незначительное место, но, когда видят ее проявление, это производит на них впечатление. В частности, на таких людей подействовали события Кфар-Маймона.

А вот «ядро», организаторы «размежевания», не поддаются ничему. Наличие в мире духовных ценностей и самоуважения для них — просто весьма неприятный, мешающий фактор, угрожающий их власти. Они никогда не признают своей ущербности, поэтому занимаются тем, на что они только и способны — то есть, разрушением. Это обыкновенные психопаты.

Вывод? Теперь, после Кфар-Маймона, когда наличие в мире духовных ценностей уже не вызывает сомнения, нужно объяснять солдатам и полицейским, по воле судьбы оказавшимся «на той стороне», что психопаты компрометируют армию. Это и должно стать основой провозглашенной организаторами «оранжевой» борьбы операции «лицом к лицу», в рамках которой предлагается разговаривать с полицейскими и солдатами, в тот момент, когда ты оказываешься в противостоянии с ними – «лицом к лицу».

4.

Лекция заканчивается, опять начинается тусовка. Я подхожу к знакомым. Время от времени кого-то из моих собеседников утаскивает на полуслове в угол журналистка с 9-го канала, и они, вспомнив о том, что свобода — это осознанная необходимость, покорно идут выполнять свой долг — давать интервью.

А тем временем мои пока еще очень неясные планы, которые, собственно, и привели меня сюда, начинают «обрастать мясом». Через четверть часа я уже обнаруживаю себя в составе группы из четырех человек, у которой имеется в наличие одна на всех машина. Собственно, больше нам и не надо.

Мы все хотим одного. Мы хотим пройти «махсом» Кисуфим. Мы хотим оказаться внутри Гуш-Катифа.

«Махсом Кисуфим» переводится с иврита как «Блокпост Неугасимых Стремлений». Редко в жизни встречается такое полное соответствие названия места его внутреннему содержанию…

Понятно, что мы совсем-совсем не оригинальны в своем желании. Впоследствии выяснилось, что уже существует разработанная другими логистика, предназначенная для того, чтобы сотни и тысячи таких, как мы, смогли достичь именно этой цели.

Но тогда, в кулуарах русскоязычного семинара противников размежевания, мы полагались пока только на себя. Первый план заключался в том, чтобы в этот самый Гуш-Катиф просто-напросто приехать. Как нормальные люди передвигаются по своей собственной стране? Садятся в машину и едут в нужном направлении. Вот и мы решили так сделать. При этом мы понимали, что перед нами возникнут препятствия, которые нужно будет обойти. Наша собственная «местная логистика» тоже была не очень простой. Но мы еще не знали, насколько мы недооцениваем реальность!.. Впрочем, эта самая реальность тогда менялась на глазах, — в частности, это относится к обстановке на том самом «махсоме» Кисуфим…

5.

Едем по Сдероту в направлении площади, на которой вскоре должна начаться демонстрация. Паркуемся на боковой улице. Из дома выходит женщина. Мы спрашиваем у нее, не возражает ли она, если мы оставим тут машину на несколько дней. Идея ей явно не нравится. Но, вместо того, чтобы послать нас подальше в прямом и переносном смысле слова, она начинает вместе с нами искать выход, и в конце концов мы договариваемся, что передвинем машину чуть назад, чтобы освободить место прямо напротив крыльца. А вот здесь уже можно. Все в порядке, она совершенно не возражает. Более того, по ее лицу мы видим, что ей неудобно, и она жалеет, что заставила нас предпринимать дополнительные усилия. В принципе, можно было бы и напротив крыльца…

Положение спасает компания, расположившаяся на веранде соседнего дома. Один из ее представителей открывает калитку и выходит к нам с тарелкой, полной кусков нарезанной дыни. Мы благодарим за угощение, и с крыльца и с улицы несется: «Спасибо вам! Вы молодцы!»

Уходим, жуя дыню, растроганные. Мы пока еще никакие не молодцы. Вот если нам удастся пройти этот Блокпост…

6.

Слово «Сдерот» означает «аллеи», «бульвары», «проспекты». А также — «колонны». Короче, что-то упорядоченное.

На зеленой травке возле того самого большого дерева уже стоят группы с плакатами. Обнаруживаем хайковчан, иерусалимцев. Со знакомыми здороваемся, с незнакомыми — знакомимся.

Народ прибывает, лужайка, а вскоре и неозелененная площадь через дорогу от нее заполняется участниками демонстрации. Очень скоро уже яблоку негде упасть. А многие звонят с дороги и сообщают, что застряли в непроходимых пробках. Мимо нас бесконечной колонной проходят автобусы, заполненные демонстрантами из разных городов. Эта колонна не прерывается во все время демонстрации.

Речи выступавших я пересказывать не буду, хотя некоторым из них удалось меня тронуть. Публика награждала ораторов аплодисментами, причем искренность и боль в голосе ценились сильнее, чем готовые лозунги.

А по рядам тем временем пустили листовки, в которых сообщалась простая вещь: те, кто желает попасть внутрь Гуш-Катифа, должны собраться в девять часов рядом с таким-то плакатом…

Мы решаем присоединиться к этой коллективной попытке, отодвинув пока в сторону свой собственный план. Это сейчас кажется странным, что мы даже не пытались оценить все безумие расчета на то, что сотни совершенно неподготовленных людей, разного возраста, в цивильной одежде, смогут пройти десятки километров по пересеченной местности (даже если совершенно забыть о том, что там выставлены колонны тех, кто должен им помешать)…

7.

В девять часов мы на месте, под нужным лозунгом. Там собралась довольно большая и разношерстная группа. В тот момент, когда мы подходим, в ее центре стоит Эли Бар-Яалом с гитарой и поет, выполняя свои обязанности народного барда, призванного поднимать дух бойцов. Мы слушаем, аплодируем. К сожалению, он вскоре уходит, а хочется еще песен…

Терпеливо ждем. В десять с минутами по рядам проходит волна, все быстро хватают и взваливают на плечи рюкзаки, и наша колонна отправляется в путь. Быстрым шагом, по улицам Сдерота. Молодые люди, полностью экипированные для трудного похода. Девушки в цивильных туфельках. Женщины в длинных юбках с детьми и колясками. Пенсионерки…

Нас много, и мы идем быстро. Но наша группа из четырех человек распалась, и это непорядок. Созваниваемся, — не с первого раза, потому что телефонная связь плохая. Наконец те из нас, кто ушел вперед, договариваются, что подождут отставших на углу определенной улицы… Ждем. Как выясняется, отставшие искали нас, а мы думали, что они впереди… И во всей этой путанице, похоже, виновата я. Я готова уже рыдать от досады на саму себя, потому что колонна ушла далеко вперед…

Наконец, наша группа объединяется и бросается вперед быстрым шагом. Большой колонны уже след простыл. Мы в растерянности останавливаемся на перекрестке двух больших улиц. Спрашиваем, куда двинулась колонна. Нам указывают направление, как впоследствии выясняется, неправильное…

Осознав это, мы в растерянности усаживаемся на барьер (ну, тот, который «поребрик») на углу двух больших улиц. Звоним тем, кто ушел с колонной. Понимаем, что нам пешком уже их не догнать, и, узнав, где находится промежуточный пункт похода, решаем добираться туда на машине. Один из нас уходит за машиной, а мы втроем ждем его, сидя на этом самом «поребрике».

Рядом останавливается машина. Местные жители. Женщина высовывается и спрашивает нас, есть ли нам где переночевать в Сдероте, и вообще, имеются ли хоть какие-нибудь проблемы. Мы растроганно благодарим, объясняем, что все в порядке, и мы просто ждем свою машину. Они уезжают, явно разочарованные тем, что не удалось приласкать и обогреть группу участников демонстрации.

Наконец, тот, кто был послан за машиной, преодолев немыслимые пробки в районе все еще не окончившейся демонстрации, пробивается к нам. Двигаемся к выезду из города, попадаем в громадную пробку. Но настроение значительно улучшается, поскольку мы теперь имеем цель и надеемся вскоре присоединиться к убежавшей от нас колонне. Достаем карту с обозначенными на ней блокпостами армии, намечаем по ней путь по боковым дорогам в объезд этих блокпостов. Все в порядке, все идет по плану. И мы все еще не подозреваем о степени своей наивности…

8.

Наконец, вырываемся из пробки. Все машины сворачивают налево в сторону Офакима, где по согласованному с полицией плану должно состояться продолжение официальных мероприятий протеста.

А нам туда не надо. Нам направо. И почти сразу после поворота направо, в нескольких сотнях метров, налево уходит та самая боковая дорога, которая как будто бы специально предназначена для того, чтобы обходить обозначенные на нашей карте блокпосты.

Стоп! Наш водитель в последний момент выворачивает руль, чтобы продолжить путь в прямом направлении.

Налево нельзя. На нашей боковой дороге стоит колонна полицейских. Мигают синие огоньки…

Едем прямо. Но еще не все потеряно. Через некоторое время разворачиваемся и решаем продолжить поиск обходных путей, но уже не по карте, а на местности.

Тщетно. Все глухо.

Везде, где имеется хотя бы намек на съезд с дороги, стоят колонны людей в синих рубашках…

Но горькая судьба еще не исчерпала все свои планы по поводу нас на этот вечер. Нам удается дозвониться до одного из участников шествия, на смычку с которым мы стараемся прорваться. И действительность разом меняется.

Новости выглядят так: практически на выходе из города колонна была остановлена солдатами. Но к этому времени треть участников шествия успела преодолеть какую-то преграду из колючей проволоки и затеряться в полях. Еще треть была окружена солдатами и арестована. И последняя треть, те, кто шел медленнее всех, в частности, женщины с колясками, попросту вернулись в город…

9.

Как выяснилось в дальнейшем, судьба этих трех групп была такой: тех, кто прорвался «в поля» возле Сдерота, по одиночке вылавливали солдаты в течение суток и больше; взятых в окружение отвезли в полицейский участок в поселок неподалеку, переписали, накормили и отпустили.

С одной из тех, кто оказался в третьей группе, по виду типичной, обстоятельной представительницей израильского «среднего класса», из тех, кто живет отнюдь не в самых плохих районах городов центра страны и работает, скорее всего, в государственных конторах, мы разговорились чуть позже, уже на парковке рядом с городским парком Офаким. «Когда я увидела, что мы идем в поле, по которому должны пройти ночью десятки километров, я сказала мужу: послушай, это не для меня. Я так не смогу. Ну, подумайте, что я могла сделать? Я совсем не по-походному одета… Поэтому я сказала мужу: послушай, мы дальше идти не сможем. И тут появились солдаты, и все побежали, и закричали, и женщины с колясками бежали…»

Ее устами говорила вся ирреальность происходящего. Да, уже стоя на краю перепаханного поля протяженностью в немыслимые километры, уже видя бегущих в ее направлении солдат, эта женщина остановилась. НО НЕ РАНЬШЕ. Раньше — она ШЛА В ГУШ-КАТИФ. Раньше — ее не было в этой реальности. Так же как и всех остальных трехсот участников этого спонтанного марша.

10.

Надо ли рассказывать, что с нами происходило, когда выяснилось, что друзей «повязали», а мы тривиально опоздали? По дороге из Сдерота в Офаким, на этой ночной дороге, слишком напоминающей одну из дорог между двумя городами, часто снящуюся мне во сне, я затеваю решительное выяснение отношений со Всевышним. «Мне не нужно, чтобы Ты меня именно ТАК берег! Не надо беречь меня от ТАКИХ вещей! Или – береги не только меня…»

Нельзя говорить с Богом на такие темы. Тем более, на высоких тонах. Потому что Он пойдет тебе навстречу…

Поняв, что мы не можем сделать больше абсолютно ничего, что реальность просто над нами (и не только над нами) посмеялась, вернувшись и заявив свои права на этот мир, мы решаем двигаться туда, куда можно.

Офаким так Офаким.

ГОРИЗОНТЫ

1.

В Офакиме уже не было никаких колонн. Ни с той, ни с другой стороны. Потому что «Офаким» переводится как «Горизонты».

Лагерь для десятков тысяч участников этого удивительного похода был разбит в городском парке. Мы попали туда уже поздно ночью. Громадный парк весь заполнен палатками и просто спящими на земле людьми. В нескольких местах большие группы палаток обнесены условным заграждением, и над входом в каждый такой «город» имеется надпись: «Бейт-Шемеш», «Модиин», «Бейт-Эль»… Весь Израиль переместился в ту ночь сюда.

Мы достаточно быстро покончили с бесплодными попытками разыскать знакомых, забрались под ограду «Бейт-Эля» и легли спать.

Я смотрела на звезды сквозь редкие ветви. Вот Кассиопея, да и другие созвездия на местах… Было бы естественнее, если бы звезды этого мира располагались по-другому. Потому что уже почти сутки я жила на другой планете.

До всех горизонтов простирались звезды и деревья, под которыми спали люди. Огромный походный лагерь, где собрался мой народ.

2.

Наутро, справившись с поисками туалетов, воды и приведя себя в порядок настолько, насколько это возможно в походной обстановке, мы огляделись вокруг.

Повсюду собирались миньяны для утренней молитвы. Теперь лагерь наполнился большими группами мужчин в белых талитах, стоящих лицом к Иерусалиму.

Знакомые начали просто сыпаться как из ведра. По дороге к бочке с водой я обнаружила сразу нескольких.

Мужская часть нашей маленькой компании отправилась на машине, чтобы собрать и привезти кое-кого из участников ночного похода, по воле судьбы не попавших вчера в Офаким. (Хотя, они, как и мы, стремились совсем не сюда… А впрочем, ничего страшного, все было впереди. Что касается меня, то я именно в Офакиме получила часть из уроков, предназначавшихся для меня на протяжении этого недолгого, но сверхнасыщенного впечатлениями похода. И один из уроков заключался, видимо, в том, что обычной прямолинейной Колонной нельзя прийти к Блокпосту Неугасимых Стремлений. Сначала надо выйти туда, откуда видны Горизонты…)

И вот, наконец, участники вчерашних пропущенных нами событий находятся среди нас. Несмотря на бессонную ночь, они выглядят прекрасно. Они прошли уже часть своего марша к вожделенному Блокпосту.

«Охотничьи рассказы» идут на ура. Про сидение в какой-то яме в темноте, над которой их сторожили полицейские. Про странный туннель в темном поле, где была колючая проволока («к счастью, с дырками, как и все, что делается в этой стране»), про попытку провести операцию «лицом к лицу» по отношению к окружившим их солдатам. Про «кутузку», в которой выдали бутерброды…

Собираем вещи и перемещаемся через огромный проснувшийся оранжевый лагерь к месту стоянки под кодовым названием «Маале Адумим», где и проходила основная учебная программа этой потрясающей школы. Там обнаруживаются знакомые не только из собственно Маале-Адумим, но и различные знаменитые поэты, писатели и журналисты, цвет нашей «алии». Все ужасно радуются встречам. В течение дня приезжают новые друзья, и вереница встреч не кончается. Вот уже переполняется чаша «роскоши человеческого общения». Редко когда в жизни я бывала так избалована этой роскошью, как в тот день в городском парке Офаким.

3.

Еще этот день был переполнен уроками.

Прежде всего, здесь давались уроки Гемары. Ну, где еще несчастным обделенным доступом к знаниям женщинам можно причаститься этих тайн, преподающихся в обычной обстановке в ешивах?

Яша Беленький вел урок, сидя прямо на земле, слушатели сидели и лежали вокруг. Задавали вопросы. Лучше всех, видимо, учеба шла у тех, кто просто в это время рядом спал. Один из таких спящих вдруг проснулся на своем матрасе, перевернулся на другой бок и, не открывая глаз, задал Яше вопрос, прямо по теме… В этом параллельном мире учеба шла и во сне, и наяву.

Но самый главный урок я получила от своей подруги Саши из Маале Адумим. Преподан он мне был в ответ на высказанную тень предположения о том, что мы, весь этот громадный светлый, оранжевый, солнечный, яркий лагерь, можем все же проиграть выступающей против нас тьме. Нет, конечно, не совсем проиграть, что вы, я же не сумасшедшая. Я же в реальности живу. Но и в этой моей светлой реальности существует маленький кусочек возможности того, что они успеют выселить хотя бы одно из поселений Гуш-Катифа…

Саша, умница Саша, которая, сколько я ее знаю, бесконечно ездит на разные уроки и не пропускает ни одной возможности учиться… Вот он, один из моих Горизонтов… Так вот, Саша буквально вправила мне мозги.

Уже несколько раз я слышала в этой день в офакимском лагере «Маале Адумим» слово «иштадлут». Поскольку этот мой текст все равно уже давно похож, в частности, на небольшое пособие по языку иврит, позволим себе заняться немного разбором и этого термина.

«Иштадлут». Это именно то, чем мы все сейчас занимаемся. И те, кто прошел тридцать километров по полям и проник в герметично закрытый Гуш-Катиф. И те, кто вернулся, пока еще не дойдя до цели. И та женщина, дошедшая в Сдероте в колонне марширующих до самой кромки своих возможностей и остановившаяся только тогда, когда переступила через эту кромку.

«Иштадлут» — это корень всего. Это наше спасение.

Переводится это очень объемное слово примерно как «концентрация всех сил в определенном направлении». В направлении к ясной цели.

4.

Мы сидели с Сашей под деревом и беседовали. Вокруг нас, в негустом лесу, раскинулся огромный, нескончаемый походный лагерь.

«Мы просто вернулись к жизни в пустыне, — говорила она. — Мы должны были вспомнить, каково нам было там, сразу после выхода из Египта. Вот посмотри вокруг. Лагерь, палатки. Живешь под открытым небом, постоянная проблема туалетов, проблема воды… Проблема трудного, походного быта, сна на земле, жары. Ведь мы все там были, каждая душа это прошла.»

«А сейчас мы обязаны прожить это в нашей реальности.»

«Ну да. И, пойми, это и есть наш «иштадлут», и самое худшее, что мы можем сделать, это потерять даже мизерную часть веры в том, что мы победим».

«Все-все. Ты права, а мне стыдно. Я все поняла. Мы просто вернулись в пустыню. И по пути на нас напал Амалек…»

5.

Время от времени на протяжении дня мы совершали прогулку к центру лагеря. Там были туалеты, бочки с водой, киоски с мороженным и холодными напитками, медпункт, там продавали горячую еду огромными порциями по символическим ценам. Здесь, рядом со «службами», сконцентрировались палатки, в которых жили семьи, и по аллее гуляли бесчисленные женщины с колясками и маленькими детьми. Огромный лагерь «оранжевых мам», религиозных, нерелигиозных, сефардских, ашкеназских, белых, черных…

Планы на вечер (и на ночь, и на следующий день, — как получится) прояснились тогда, когда стало ясно, что мы со своим твердым намерением двигаться дальше не брошены на произвол судьбы. Наши стремления, наш «иштадлут», который мы все равно так или иначе реализуем, потому что по другому просто не можем, организаторы направили в общее русло.

Днем было объявлено, что производится перепись тех, кто собирается после намеченной на вечер демонстрации в Офакиме идти в Гуш-Катиф.

Списки составлялись рядом со столовой. Этим занимались сразу несколько организаторов, и к каждому из них стояла очередь. Кроме имен, с нас собрали номера сотовых телефонов.

6.

К вечеру поступила команда всем двигаться к городскому дворцу культуры (как выяснилось, имени Рабина), рядом с которым уже было все приготовлено для большой демонстрации — второго этапа официального марша.

Над площадью летало что-то вроде дельтаплана с мотором. На его крыле был написан один из популярных лозунгов демонстрантов. Сидевший на нем человек вначале вывесил израильский флаг, а затем включил какой-то прибор, оставляющий за ним оранжевый дымовой след. Затем он начал кидать вниз оранжевые браслеты, и в мгновение ока они превратились в местную детскую валюту. Офакимские и приезжие дети собирали их, выпрашивали у демонстрантов, буквально охотились за ними. Площадь заполнилась народом, дельтаплан улетел, начался митинг. Идиллическая картинка.

Телефон время от времени попискивал — приходили сообщения. После трех часов сидения на рюкзаках под оградой клуба имени Рабина ожидание стало нестерпимым. Самым худшим, невыносимым исходом для меня был бы тот, при котором все закончилось бы ничем. Потому что мой «иштадлут» не был исчерпан. Все, произошедшее до того, все равно имело место в параллельном мире.

Я обязана вернуться домой максимум через два дня. Ну, ладно, папа моих детей, у которого я их оставила, наверно, не рассердится, если это будут три дня. Или четыре, или даже неделя… Но мне придется вернуться. Там, за вожделенной преградой, за Блокпостом Неугасимых Стремлений, я все равно не смогу остаться больше, чем на несколько дней.

Это все было понятно. Но в качестве аргументов за то, чтобы прийти в себя и возвратиться в реальность, совершенно не рассматривалось. Ко мне не может быть претензий, поскольку там, в том мире стремления к Блокпосту, я не была собой. А может быть, я наконец-то (жаль, что временно и совсем недолго) была настоящей собой…

7.

Последний отрезок нашего пути в Гуш-Катиф начался со стремительного подъема с места, вскидывания рюкзаков на спины и быстрой ходьбы в темноте к указанному месту встречи групп, формировавшихся для выхода через бескрайние километры полей и пустыни. Выхода в Гуш-Катиф. И теперь как-то по-настоящему было ясно, что это всерьез.

Мне не пришлось служить в израильской армии. Но, не останавливаясь на подробностях (о них поговорим потом, когда все это станет историей), я могу только утверждать, что один час своей жизни я в этой армии все же пробыла. Это был тот час, когда я шла в составе достаточно большой группы, ночью, по пересеченной местности. Наконец-то шла в Гуш-Катиф.

…Я остановилась, быстро попрощалась и вернулась назад через пару километров, когда стало очевидно, что я вскоре превращусь для остальных в обузу. Выдержать такой темп в течение целой ночи я не смогу.

Нет, это не было трудно — повернуть назад. Видимо, на этот раз я наконец-то тоже переступила на пути к Блокпосту за предел своих возможностей. Мой «иштадлут» на этот момент был пройден.

И если уж отслеживать историю нашей изначальной маленькой группы из четырех человек, то на этот момент ровно половина из нее продолжала движение вперед. Мужская половина. И это было нормально. Мужчины ушли дальше.

Огни Офакима, к счастью, еще были видны вдали, и я пошла в их направлении. Через некоторое время я уже стояла на асфальте, голосуя, чтобы поймать тремп. Куда? Куда повезет. Например, к тому месту, куда ушел «официальный» марш офакимских демонстрантов, остановленный, как я позже выяснила, на шоссе, и стоящий в это время лицом к лицу с солдатами. Вариант просто поехать домой, обнять, наконец, детей, принять душ, выспаться, — если попадется машина в направлении Тель-Авива, — тоже мною рассматривался.

Но все оказалось не так. Судьба приготовила мне подарок — правда, в довольно странной обертке, но главное ведь не обертка…

Мне на самом деле довелось добраться до Блокпоста Неугасимых Стремлений.

НЕПРЕОДОЛЕННАЯ ПРЕГРАДА

1.

Махсом Кисуфим сконцентрировал в эти дни на себе самые сильные, внутренние желания моего народа. Он превратился в фокус любви народа к своей земле. Не просто любви, — а любви, которую отбирают.

Слово «махсом» означает, в первую очередь, «преграда», и уже как следствие этого — «блокпост». Пройти эту преграду, миновать Махсом Кисуфим, Блокпост Неугасимых Стремлений – где-то в духовных мирах было равнозначно победе. Именно поэтому туда стремились вереницы машин и пешие группы, поставившие перед собой цель пересечь Пустыню.

За Блокпостом лежал Гуш-Катиф – «Место Сбора Плодов». Возвращенный рай, Будущий мир. Цель существования. Седьмое, Субботнее тысячелетие…

2.

Я залезла в остановившуюся машину, на переднее сидение, попыталась втиснуть на пол рюкзак, мельком подумав, что рюкзак грязный, да и одежда моя не намного чище…

«Куда ты едешь?» — спросила я водителя.

«В Гуш-Катиф», — последовал ответ.

«Как? Ты знаешь, как туда попасть?»

«Я попаду. Я житель Гуш-Катифа».

«В самом деле?!»

«Да, в самом деле».

«Ты можешь взять меня с собой?»

«Могу, конечно, но тебе не дадут въехать. Да и по дороге до Кисуфим еще два блокпоста, где проверяют прописку.»

«Хорошо. Довези меня, куда получится».

Едем. Едем к Кисуфим!!! С комфортом, со скоростью, являющейся просто фантастической даже по сравнению с той, с которой движется туда же через поля в темноте покинутый мною отряд.

На повороте в машину садятся еще два тремписта, двое мальчиков лет шестнадцати.

Первый промежуточный блокпост. Притворяюсь спящей. Водитель показывает полицейскому свое удостоверение личности, ребята говорят, что им еще нет шестнадцати лет, они едут домой… Немного помурыжив, нас пропускают, вернее, водитель, улыбнувшись полицейским, делает вид, что принял их нерешительность за разрешение проехать, и дает газ.

Узкая неосвещенная дорога. Высокая скорость. Слишком высокая. И мне позволено на такой скорости двигаться к почти недостижимой мечте…

Второй блокпост. Опять делаю вид, что сплю. Мальчиков высаживают, несмотря на их заверения, что они едут домой… Меня не трогают — как будто не замечают.

Едем дальше вдвоем. Поворот. Указатель «Махсом Кисуфим». Все.

3.

Да, это вам не какой-нибудь рядовой блокпост. Это — настоящая граница.

И она на замке.

Барьеры разгораживают подъезд к пропускному пункту. Справа — настоящий военный лагерь, с боевой техникой. И еще — автобус, будто бы обычный, компании «Эгед». Что он тут делает?

И — огромное количество солдат и полицейских.

Преграда передо мной выглядит совершенно непреодолимой, а высокие деревья, растущие за ней, недостижимыми.

На этот раз приходится «проснуться». Мои заверения в том, что я здесь живу, просто забыла дома удостоверение личности, отскакивают от полицейского, как горох от стенки. «Позвони, чтобы тебе привезли твое удостоверение личности. А пока подожди вон в том автобусе», — и он кивает на тот самый «Эгед», непонятно что делающий среди всего этого военного антуража.

Уже как бы все понятно, но можно еще попробовать вести себя так, будто ничего не происходит… Ага, как же. Я не успеваю выйти из машины, а меня уже поджидает полицейская.

Иду к автобусу под охраной. Впервые в жизни. Что ж, это даже интересно. Если недолго…

4.

Войдя в автобус, я вижу ИХ. Чудных, замечательных, прекрасных «оранжевых ребят». Девочек и мальчиков пятнадцати-восемнадцати лет.

Стоило все это пережить, чтобы с ними поближе познакомиться. Честное слово, стоило.

Захожу, сажусь. Почти все население автобуса — дети. Взрослых всего несколько человек. У единственной открытой двери становится на страже солдат, как воплощение новой реальности.

Все эти три часа, до того, пока наш автобус не покинул Кисуфим, я со страхом ждала, что завяжется потасовка между детьми и охраной. Нет, дети их совсем не провоцировали. Дети держались с достоинством. Когда им становилось тоскливо, они начинали хором петь, и охранники, сновавшие по автобусу, их одергивали. А хуже всего было то, что не выпускали в туалет. Это было по-настоящему опасно, потому что кое-кто из детей начал качать права, обращаясь к охраннику: «Что ты делаешь со мной? Я же человек!» В какой-то момент охранник позвал «на помощь», и новый полицейский, ворвавшийся в автобус, в буквальном смысле слова кинулся на мальчика. Весь автобус одновременно вскочил и хором закричал. К великому счастью, инцидент этим ограничился, — мальчик успел отпрянуть, и никого не избили и не обвинили в «нападении на полицейского».

Потом в туалет, наконец, стали выпускать. Но не просто так. Водили по очереди, под охраной. Еще ни разу я не бывала в ситуации, настолько ограничивающей личную свободу — шаг вправо, шаг влево…

Затем в автобус заявились полицейские в штатском, принявшиеся составлять протоколы. Многие дети отказались назваться. В таких случаях их фотографировали. Одна девочка сначала уверенным тоном, а потом чуть не плача, стала доказывать, что они не имеют права фотографировать ее без ее согласия… Все тщетно.

У товарища в штатском, подсевшего ко мне, я спросила фамилию и имя. Он назвался — Игаль Алевский. «Ага, ты, наверно, говоришь по-русски», — предположила я. Он кивнул в знак согласия.

Я попыталась у него выяснить (на иврите, конечно, слишком много чести по-русски фамильярничать), в чем заключается мое преступление. «Ты нарушила генеральский приказ!» — сообщил он. Я искренне удивилась, что еще за приказ. Ах, здесь теперь закрытая военная зона? Интересное дело. А как это генерал может взять и запретить жителям Израиля ходить по территории их страны?

Он не горел желанием поддерживать разговор, но честно отвечал на вопросы. Да, оказывается, может. Ну, может и все. С каких пор? Не важно, с каких, вот сейчас — может.

Заполнив протокол (в котором было указано, что я «не знала о генеральском приказе»), он официальным тоном заявил, что я задержана на двадцать четыре часа. То же самое было объявлено и остальным.

5.

Наконец-то, наконец автобус трогается в путь.

Еду я, значит, по своей стране в обычном автобусе компании «Эгед». Но это только кажется, что я еду. На самом деле, это меня везут. Сойти на ближайшей остановке не получится…

Выезжаем на центральное шоссе, и кто-то из мальчиков, сидящих сзади, громко, за всех читает «дорожную молитву».

Едем долго. В какой-то момент вдруг останавливаемся — впереди барьер с надписью «Дорога в Офаким закрыта». Ага, думаю я злорадно, это вам там наши веселую жизнь устраивают, на шоссе рядом с Офакимом. Сейчас примчится к нам на помощь оранжевая конница…

Развернулись, поехали дальше. Куда? Судя по дорожным указателям, в Беер-Шеву. Что, у них ближе нет полицейского участка?

Вот, вроде бы, и Беер-Шева. Проезжаем ее насквозь. Становится совсем интересно…

А вот и цель.

Размечтались, как же, полицейский участок…

Заснувший было автобус, почти целиком заполненный детьми, одновременно просыпается.

Перед нами ворота тюрьмы «Декель».

6.

Автобус въезжает внутрь. Ворота за нами закрываются.

«Кайтанат Маасиягу…», —

тихонько запевает кто-то из детей, другие подхватывают. Но почти сразу замолкают.

Автобус куда-то сворачивает, проезжает мимо вышек.

И тогда кто-то из девочек чуть дрожащим голосом запевает другое:

«Вечный народ — не испугать…»

Подхватывают все. Песня звучит громким хором.

7.

Но после того как автобус останавливается и в него входит один из группы встречающих нас шабасников, напряжение немного спадает. Обстановка здесь все же отличается от того, что происходит на блокпосту «Кисуфим», на котором собраны в качестве охранников самые необузданные представители той самой группы, от которой единственной, по профессору Ротенбергу, и нужно «отмежеваться».

Первое, что сообщает нам наш гид по этому миру – это то, что перед нами этой ночью здесь уже было два полных автобуса «просочившихся», и все они уже дома. То же самое произойдет и с нами.

Он говорит тоном воспитателя, которому нужно быстро успокоить детей. Объясняет, что от нас требуется сдать мобильные телефоны, которые мы получим назад сразу же, как только нас отпустят, то есть совсем скоро. Нет-нет, никто не собирается переписывать их содержимое. Их даже никуда не унесут, они будут нас ждать прямо здесь. Убеждает не шуметь, а внимательно его выслушать, для того чтобы наше пребывание в этих стенах было как можно более коротким.

Выясняется, что, хотя это и территория тюрьмы, но на самом деле мы находимся на спешно созданном здесь обычном полицейском участке. Так получилось, что другие участки в этом районе сейчас сильно перегружены.

Выходим из автобуса, нам показывают, где можно попить воды. Начинается процедура сдачи телефонов (их действительно никуда не уносят, а складывают тут же). Но перед этим спрашивают, кому нужно в туалет, и сразу же начинают туда водить. Две самые острые проблемы, которые могут возникнуть, — вода и туалет, — таким образом, решены. Осталась только одна…

Рассадив нас на ступеньках, полицейские начинают убеждать тех, кто еще не назвал своего имени, сделать это. Дети пересмеиваются, шепчутся между собой, пытаясь принять решение. Основная проблема заключается в том, что, если назваться, то нельзя попадаться вторично — это уже будет грозить арестом.

8.

Потом сразу несколько человек забирают к следователям. Через некоторое время начинают выводить обратно, возвращают телефоны. «Свободные», в отличие от пока еще арестованных, сидят по другую сторону ограды и ждут машину, которая их вывезет с территории тюрьмы. Охранники не очень активно стараются предотвратить разговоры между двумя группами.

В двух местах уже начинается спонтанная операция «Лицом к лицу» — девочки и мальчики затевают с полицейскими, годящимися им в отцы, разговор на вечные темы. Я с интересом слушаю. Но наконец до меня доходит очередь, и меня конвоируют к следователю.

В комнате находятся сразу два следователя, один из них разговаривает с одной из девочек, второй достается мне. Он заглядывает в протокол, заполненный на меня в автобусе, тот самый, где написано, что я «не знала о генеральском приказе». Делаю попытку внести свой вклад в пресловутую операцию «Лицом к лицу» и провести с ним нравоучительную беседу по поводу того, что это моя страна, где хочу, там и хожу… но меня не понимают и начинают объяснять, что генерал на самом деле имеет право издать приказ о том, что некая территория является закрытой военной зоной…

Затем меня подписывают под обязательством не появляться в окрестностях Гуш-Катифа и в городе Офаким в течение пятнадцати дней. Под гарантию в пять тысяч шекелей. Пытаюсь выяснить, что будет, если меня поймают и я отдам им в конверте эти пять тысяч. Следователь объясняет, что «откупиться» не удастся – если меня еще раз обнаружат там, то арестуют. Прошу показать карту, на которой обозначено, где именно мне нельзя появляться. Он ищет карту, не находит, обращается к соседу по комнате, они вместе, наконец, отыскивают какую-то ксерокопию. Терпеливо показывают на ней границы «закрытой военной зоны». Тогда начинаю уточнять по поводу города Офаким. Он-то ведь не входит в границы этой зоны? Да, не входит, но мне нельзя и в него тоже. Почему? Нельзя, и все.

Но последнее слово все равно должно остаться за мной. «Ладно, пятнадцать дней — это не страшно. Я найду, чем заняться в эти пятнадцать дней. Но я появлюсь в Гуш-Катифе через месяц, имей в виду. И через год. И через десять лет, и через двадцать…» — «Твое право», — спокойно отвечает полицейский.

9.

Ну, вот и все. Я опять свободный человек. Получаю свой телефон, присоединяюсь к группе освобожденных и с интересом прислушиваюсь к продолжающей разворачиваться передо мной операции «Лицом к лицу».

Наша группа все растет, а число ожидающих за оградой уменьшается. Одновременно падает напряжение, и только сейчас становится заметно, что оно существовало. Девочка, только что вышедшая от следователя, обнимается с подругой и вытирает слезы.

Наконец, приходит машина, которая отвозит нас за ворота. Здесь нам предписывается ждать подвозки, которая доставит нас на беер-шевскую центральную автобусную станцию.

Уже утро, совсем светло. Шесть часов. Получается, что я провела «в неволе» целую ночь.

Рядом со мной две девочки — мои бывшие «сокамерницы» — оживленно обсуждают кого-то из мальчиков… Ага, этого, самого храброго и активного, не боявшегося злых полицейских на Кисуфим, из-за которого я все время была в напряжении, опасаясь, что в автобусе произойдет какой-нибудь инцидент…

Жизнь возвращается в свое русло, и сердце наполняется радостью, той самой оранжевой зарей, встающей над сонной Беер-Шевой, когда я думаю о том, какие чудесные семьи создадут все эти ребята, штурмующие сейчас Блокпост, вставший на пути между ними и их родной землей, и каких они, в свою очередь, вырастят детей. И как они будут жить в солнечных, оранжевых городах и поселках, когда Блокпост будет взят… Вообще-то, очень хочется спать, и плакать тоже…

Под самый конец нас ждал еще один, последний сюрприз. Из ворот тюрьмы выехал воронок с решетками на окнах, и нас пригласили внутрь. Нет-нет, все в порядке, просто другой «подвозки» не нашли. И вот мы, уже «свободные люди», лезем в этот самый воронок. Все вполне по-израильски: в тюрьму — в автобусе «Эгед», на свободу — в воронке… Внутри две скамейки вдоль стен, зарешеченные окна расположены высоко. Одна из девочек спрашивает солдата, как это называется, и он говорит, что это «зинзана». «Зинзана!» — хохочут они. — «Ничего себе! Вот никогда не думала, что придется прокатиться в такой штуке!»

10.

Я еду домой. Рядом со мной в автобусе садится женщина в оранжевой «форменной» футболке, с рюкзаком с притороченным к нему матрасом. Объясняет, что добралась сюда на тремпе из Офаким. Но мы с ней здесь единственные такие. Остальные пассажиры мирно спали в эту (и, скорее всего, предыдущую тоже) ночь дома, а сейчас едут на работу. Оказывается, нормальная жизнь не прерывалась, а текла себе спокойненько тем временем здесь, неподалеку.

Днем, уже выспавшись, я получаю, наконец, известие от одного из членов нашей изначальной небольшой «группы прорыва». Он сошел с дистанции после того, как они прошли уже значительное расстояние. Мы обмениваемся новостями, как встретившиеся на чужбине жители далекой планеты.

Итак, остался один.

И он прошел. Еще через день стало известно, что большая группа, в составе которой я вышла из Офаким «в Пустыню» и которую мне пришлось покинуть, находится, — хоть и в поредевшем составе, — внутри Гуш-Катифа.

11.

Мы все прошли туда. Те, кто сейчас физически находится там, просто являются нашим авангардом. А задача остальных, видимо, состояла в том, чтобы служить им «группой прикрытия». В самом простом смысле — отвлекая, например, на себя охрану на Кисуфим. Создавая массовость среди групп, идущих к цели по пересеченной местности. И, самое главное, — просто находясь в Сдероте и в Офакиме и оттягивая этим на себя те силы, которые пытались им помешать.

Мы прошли туда все. Все, кто исчерпал пределы своего «иштадлута». Все, кто там был. Все, перешедшие в эти дни свои собственные границы.

Лицом к лицу

«Над нами сумрак неминучий
иль ясность Божьего Лица».
А.Блок

Меня зовут Йонатан.

У меня пока еще нет внятного объяснения того, как это произошло. Мне даже трудно восстановить хронологическую последовательность событий. Поэтому я просто расскажу о том, что я помню.

Когда вы будете делать из этого моего интервью материал для передачи, пожалуйста, не называйте меня «тем, кто остановил размежевание». Это сделал не я. Вернее, конечно, я тоже. Мы это сделали вместе, и моя доля ничуть не больше, чем любого из наших ребят.

Начну, пожалуй, с утра того дня.

У меня не было худшего утра в моей жизни. Нас разбудили и велели готовиться к операции. Нам всем не хотелось туда идти. Но для меня была еще одна вещь, из-за которой это утро было для меня еще худшим, чем для остальных. Я потерял только что обретенную веру в Бога.

Почему, собственно, я вдруг стал верующим? Да, я из нерелигиозной семьи, я учился в светской школе. И я вовсе не стал к тому времени, о котором идет речь, религиозным в общепринятом понимании.

Но у меня не было выхода — чтобы дальше жить, я принялся искать спасения от ситуации, в которой очутился, и не нашел никого, кто мог бы мне помочь, кроме Бога. Я не умел молиться, поэтому я день и ночь просил Его своими словами: сделай чудо! Отмени этот кошмар! Если не ради них, — тех, кого я должен выгнать из дома, — то ради меня самого. Потому что после того, как это произойдет при моем активном участии, я никогда больше не смогу верить в Тебя. Я вообще больше не смогу думать ни о чем. И поэтому у Тебя уже не будет шанса на то, что я захочу приблизиться к Тебе. Если я Тебе не безразличен, сделай так, чтобы этого не произошло.

Так я просил о чуде. А его не было. И вот настало утро, и нас повезли туда. И все было кончено.

***

В последний раз я обратился к Богу, уже подходя к их дому. У меня за спиной были пятеро ребят под командованием Муссы, негевского бедуина. Я должен был проложить им дорогу. «Я сейчас постучу к ним, — пригрозил я Богу. — Если Ты допустишь это, все будет кончено. Ты понимаешь? Все…»

И Он все еще ничего не сделал. И тогда я разозлился. Я был очень зол, когда я поднял руку, сжал ее в кулак и постучал.

Они открыли сразу. Как будто бы ждали меня.

— Проходи, — сказал бородатый мужчина в большой белой кипе.

Он указал мне рукой на кресло, и я машинально, на деревянных ногах, подошел к нему и сел.

Они сидели напротив. Я обратил внимание, что человек, открывший мне дверь, спокойно запирает ее на щеколду. Я-то знал, что ребята Муссы притаились с двух сторон за углом дома. Подозревал ли он об этом? Скорее всего, да. Но по его поведению можно было подумать, что он просто принимает гостя.

Он сел напротив, и я невольно вгляделся в их лица.

Отец, мать, пятеро детей. А это, вероятно, дед.

Дед и заговорил первым.

— Давай знакомиться, — предложил он. — Меня зовут Бецалель.

Я уже знал, что он скажет дальше. И не ошибся.

— В 1945 я был среди тех, кого успели освободить советские солдаты. Мне было семь лет. Каким-то чудом я не только избежал последней «акции», но и выжил, выздоровел и добрался до Эрец-Исраэль.

Он чуть повернул голову и кивнул человеку, который открыл мне дверь. Как будто бы передал эстафету.

— Меня зовут Лиор. Я с детства живу здесь, в этой деревне. Я своими руками построил этот дом и вырастил сад.

Он кивнул жене. Женщина со спокойным и приветливым лицом успокоила малыша, которого держала на коленях, и улыбнулась мне. В ее глазах, так же как и в глазах ее мужа и отца (или свекра?), не было ни малейшего волнения и страха. Она, как и они все, просто принимала гостя — меня.

— Меня зовут Яэль. Я живу в этом доме с тех пор, как меня привел в него мой муж. Я вырастила здесь всех своих детей.

Она тоже чуть повернула голову влево и кивнула четверым сидящим в ряд мальчикам и девочкам в возрасте примерно от пяти до пятнадцати лет.

— А я Тали. Я сегодня убралась в моей комнате и обещала маме, что в ней всегда будет порядок! — гордо сообщила одна из девочек, лет восьми.

— А я спрятала в доме клад, и его уже давно никто не может найти! — весело заявила ее маленькая сестричка.

— Да ладно, клад! — возразил ее брат. — А у меня в комнате зато все как на корабле, по-настоящему. Даже капитанский мостик оборудован.

Я не знаю, как это объяснить. Все это длилось, конечно, не так долго, но явно дольше, чем период времени, в течение которого Мусса был способен сохранять терпение. Мусса, который вообще не понимал, зачем в этой операции нужен такой «слабак», как я. Он считал мою миссию — постучать в дверь — явно лишней. Просто, по его мнению, это была глупая отсрочка. Он бы с его ребятами все сделал быстро и чисто… Почему же он дает мне столько времени? Почему не врывается следом?

И тут я подумал, что мой собеседник — нет, не один из сидящих напротив, а Тот, чьего внимания я с таким отчаянием, и, казалось бы, безуспешно добивался в течение последних недель, — возможно, Он все-таки слышал меня. Слышал — и решил ответить?!!

***

Я помню, что в этот момент я вдруг со всей силой ощутил, что так оно и есть. От волнения я встал и подошел к окну. Отдернул занавеску, открыл створку.

В саду никого не было. Ребятам Муссы было просто некуда деться отсюда — окно выходило именно в ту сторону, где они на некоторое время спрятались за углом, пропустив, как было приказано, меня вперед. И где же они сейчас?

Внутри у меня все похолодело. Маятник в моем несчастном мозгу качнулся в другую сторону. Как это, где они? Они сочли, что мое время истекло, и пришел их час. Сейчас судьба, которую пустил на самотек Тот, кому я молился, постучится рукой Муссы в дверь…

— Я думаю, уже можно выключить кондиционер и открыть окна, да и дверь тоже, — вдруг спокойно произнес Бецалель. Лиор и Яэль встали и молча сделали то, что он предложил.

Я кинулся к выходу, пытаясь опередить их, но не успел.

В распахнутую дверь вошел начавший сгущаться сумрак, мне даже показалось, что он нес с собой запах моря. Я вышел на крыльцо, и мне почудилось, что воздух, вдруг ставший чуть прохладным, сгустился и обнял меня со всех сторон.

Я оглянулся. Бецалель, Лиор и Яэль стояли позади меня в дверном проеме. Женщина держала на руках малыша, трое детей прижимались ко взрослым, а Тали состроила мне озорные глазки и спряталась за отцом.

Они, казалось, улыбались ветру.

— Вечерами у нас тут вполне можно дышать, — сказал Бецалель.

Я смотрел прямо в их лица.

— Вы знали, что ничего не произойдет, что изгнания не будет? Откуда?

— Изгнания не может произойти, если тот, кто пришел изгонять, этого делать не станет, — послышалось в ответ.

— Так все ребята, вошедшие в другие дома… э… ничего не сделали? В смысле, не приказали собираться и уходить, пока не поздно?

— Раз вы этого не сделали, то этого и не случилось. Ведь Я же могу действовать только вашими руками, — ответил мне Бог.

***

Муссу я нашел уже поздно вечером. Среди костров, горящих во множестве среди туристического лагеря, он с его ребятами обосновался несколько в стороне. Впрочем, в их компании уже сидели двое явно посторонних — поселенец и солдат, — и, пробуя кофе из крошечной чашечки, наперебой обсуждали его достоинства и недостатки. Мусса, как гостеприимный хозяин, скромно молчал, творя следующую порцию этого волшебного напитка.

— Йонатан! — окликнул он меня.

Я подошел, сел рядом.

— Ты был неправ, — сказал Мусса. — Ты должен был меня предупредить, что вы на самом деле никого не собираетесь выгонять из этого, как вы говорите, Гуш-Катифа, и что они на самом деле никуда не собираются уходить. Ты поставил меня в дурацкое положение.

— Ну, прости…

— Очень интересно. Уже несколько лет нам талдычат сверху, что вы уходите, и вдруг оказывается, что это не так! Вы что, обманывали нас?

— Сверху — это откуда?

— Ну… глава правительства…

— Разве это — сверху? Сверху как раз и было решено, что мы остаемся.

— Ты хочешь сказать, что Аллах так решил? — Мусса любил называть вещи своими именами.

— Ну да.

— А почему Он так решил?

— Видимо, провел голосование.

— Это как?

— Так. В наших сердцах. Самым-самым демократичным способом. Ты же понимаешь, если бы мы сами решили уходить, мы бы ушли.

— Э…, но я ведь тоже, в таком случае, участвовал в этом голосовании.

— Естественно. Более того, я уверен, что и население Газы в нем участвовало.

— И Аллах решил по большинству?

— Конечно. Подозреваю, что большинство было подавляющим.

Мусса не возразил, только протянул мне как раз дошедшую до нужной кондиции порцию кофе.

***

Вокруг повсюду пели — на иврите и, кажется, по-русски. У одного костра хабадники делали лехаим. Неподалеку плясали бреславские хасиды.

Я бродил среди палаток и костров, пока не наткнулся на них.

Они сидели вместе, плотной группой. Безбородые мужчины, все до одного без головного убора, женщины в джинсах и коротких открытых футболках. Среди тех, кто весело пел у других костров, тоже очень многие – да даже большинство — были так одеты. Но эти выделялись не столько одеждой, сколько молчаливостью и каким-то недоумением, застывшим в глазах. Они не пели, а разговаривали, скорее даже, перебрасывались репликами. Лагерь проигравшего меньшинства.

Только потом я понял, зачем я к ним подошел, зачем вообще я их искал, вместо того, чтобы присоединиться к одному из костров в гуще веселого лагеря победителей.

— Можно присесть? — спросил я.

Они обернулись и посмотрели мне в лицо. Все до одного. Я ощутил на себе как бы один укоряющий взгляд.

— Садись, победитель, — наконец, ответила одна из девушек.

Некоторое время царило молчание.

— Здесь неплохой климат, а? И дом построить, наверно, можно было бы совсем недорого… — произнес спутник той, которая нехотя разрешила мне к ним присоединиться.

— Но ведь это же не наше! — горячо произнесла девушка.

— Парень, как же так, — обратился ко мне мужчина лет сорока, похожий на университетского профессора. — Ведь это на самом деле не наше!

Они продолжали смотреть мне в глаза. Они ждали ответа.

— Почему не наше? Вы же знаете из Танаха, что здесь жили евреи, — я апеллировал в основном к «профессору». Мне казалось, что он один из тех, что может подтвердить мои слова. Несколько человек обернулись к нему, и он нехотя кивнул.

Но я чувствовал, что этого недостаточно. Я их не убедил. Слово «Танах» не было решающим в их лексиконе, — как, впрочем, и в моем в то время.

Все опять обернулись ко мне. Я понял, что дуэль продолжается, и я совсем не тот, кто может оптимальным образом выступить в роли оппонента…

— Но у нас нет никакого права тут жить! — продолжила та же девушка.

— Почему? Почему же ты считаешь, что мы с тех пор утратили право на нашу землю? — спросил я.

— Лучше уйти, чтобы не раздражать тех, кто пришел сюда жить позже! — ответила она.

— Но разве мы им мешаем? Разве мы чем-то ущемляем жителей Газы? Разве территория Гуш-Катифа — это именно то, что решит те проблемы, которые у них есть?

— Мы им мешаем просто потому, что они не хотят, чтобы мы здесь были!

Все сидящие у костра по-прежнему смотрели мне в лицо. Я задумался, подыскивая аргументы. Я хотел ответить так: утверждать, что «они не хотят» — это, по меньшей мере, бездоказательно… Но я медлил, чувствуя, что мы уплываем в вязкую трясину спора, не имеющего разрешения… И тут пришла помощь.

— Я не могу уйти отсюда, потому что в освободившейся пустоте поселится тьма и протянет щупальца по всему миру. Я не имею права освобождать ей место, — сказал Бог.