Таня плакать не будет

Автобус заворачивает на узкую улицу с односторонним движением. Медленно двигается мимо школы, из которой выбегает группа мальчишек. Останавливается. Водитель высовывается из окна и обращается к одному из школьников: «Ты видишь его? Видишь?»

Мальчик растерянно смотрит куда-то вниз и отрицательно качает головой.

Водитель продолжает: «Так нагнись, загляни под автобус! Видишь?»

Мальчик следует его указанию и опять растерянно качает головой.

«Тогда осторожно перейди улицу и посмотри с той стороны!»

Результат тот же, искомое не обнаружено также и с другой стороны улицы. Но тут мальчик догадывается лечь на землю и заглянуть под автобус с этой позиции, после чего радостно подает водителю знак, что он наконец увидел свою потерю.

Водитель говорит ему: «Я сейчас поеду медленно-медленно, а ты, если что-то не так, сразу кричи».

И едет медленно-медленно, все время спрашивая: «Ну что? Он еще под автобусом? Все в порядке?»

Наконец, продвинувшись на корпус вперед, автобус останавливается. Пассажиры, которые не дышали все это время и с ужасом ждали окончания истории, оборачиваются назад. Из задних рядов подают знак, что все благополучно закончилось, водитель и сам уже это видит, и жмет на газ.

Автобус удаляется, а школьник, прижимая к себе спасенный футбольный мяч, бежит к своим друзьям.

Так вот, что я хочу сказать, передавая здесь эту историю, свидетельницей которой была вчера: в Израиле в принципе невозможен сюжет из серии «наша Таня громко плачет». Потому что никто не ограничится успокоительной фразой «не утонет в речке мяч». Кинутся в воду, вызовут спасателей с моторной лодкой. Позвонят в городскую службу. Вышлют вертолет. Но мяч спасут. Потом, в качестве бонуса, соберут со скамеек всех промокших зайцев и высушат их, а затем подберут с пола всех мишек и откроют фабрику по пришиванию лап.

И Таня плакать не будет. И ее братики и сестрички, и родители, и бабушка с дедушкой, и старенький прадедушка в инвалидном кресле в городском доме престарелых тоже плакать не будут. Потому что, если кто-то посмеет обидеть кого-нибудь из них, то их спасут, и обидчикам мало не покажется. Я говорю о системе, а не об исключениях, не о вопиющих случаях, которые, конечно, бывают. Именно о системе, о том, что в головах у водителей и прохожих на улицах, обычных людей, чувствующих боль чужого ребенка и любого, кто попал им в поле зрения, как свою собственную. О единой семье размерами с небольшое государство.

И вот как раз только что я вспомнила одну из причин, заставивших меня много-много лет назад уехать оттуда и приехать сюда. Все, пошла вывешивать флаг.

Реклама

Письмо на остров Визе

Я читаю письма на остров Визе. Их очень много, они разобраны на несколько пачек по датам и авторам, и я одолеваю их постепенно, небольшими порциями. Одолеваю уже в течение нескольких месяцев.

Как они ко мне попали? Очень просто. Дело в том, что одна из пачек там практически полностью посвящена мне. То есть, в письмах из этой пачки подробно, день за днем рассказывается о событиях из моей собственной жизни. События так себе, не особо интересные и довольно специфические. Я о них ничего не помню, но это и не удивительно, ведь в охватываемый этими письмами период мне было от минус девяти месяцев до полутора лет.

Письма лежали у моей сестры, и я и не знала об их существовании, вернее, о том, что они сохранились.  Но осенью, когда я была в Москве, сестра показала их мне, и, увидев, что меня в них буквально затянуло, сказала: «Маришка, ты можешь их взять, ведь они же о тебе».

И я их взяла и привезла из Москвы в Хайфу. Светик, … должна тебе признаться, что под шумок я увезла не только письма обо мне, но и все остальные пачки писем, всю большую коробку. Я надеюсь, ты не рассердишься. Если они тебе нужны, я тебе их потом верну.

Я читаю письма на остров Визе и попадаю в другой мир. Это не просто прошлое. Это – прошлое на острове, на котором жили мои родные. Хотя, фактически на острове, на этом самом острове Визе, жил только мой папа. Остальные писали ему туда письма. И первое, что я прочитала в них, то, из-за чего я в них пропала и утонула, и готова была променять на них драгоценное время пребывания в Москве, саму Москву, и много чего еще, – это была история любви. Я утонула в письмах моей мамы к моему папе.

Нет, это не то, что вы подумали, — это вовсе не еще одна типичная трагическая история 20-го века. Остров Визе находится на дальнем севере, но туда уезжали добровольно. Советский Союз осваивал Арктику и посылал туда молодых ребят, искавших приключений. К моменту знакомства с мамой папа уже десять лет провел на зимовках. На эту зимовку мама должна была поехать с ним, и так бы и произошло, если бы они узнали о беременности буквально на пару недель позже. Тогда я родилась бы на Диксоне. Но мое пока еще незримое присутствие обнаружилось незадолго до отъезда, и мама осталась в Москве. Они поженились всего за полгода до этого. «Как я могла тебя отпустить одного!» — эти слова, обращенные к папе, идут рефреном через все ее письма. А писала она их не реже, чем раз в три дня.

Ну, потом родилась автор этих строк, и понеслось… Вряд ли у кого-то из вас есть настолько подробные описания ваших приключений на протяжении первого года жизни. Даже теперь, во времена соцсетей, мало найдется таких подробных описаний. Дело в том, что письма посылала не одна мама, а еще и две бабушки, и дедушка, и все они были об этой самой Мариночке… Бедный ребенок. Она и не знала, что ее так подробно описывают. Теперь знает. Сидит и читает… и плачет — не о себе, конечно.

«А у меня нет описания первого года моей жизни…» — сказала с шутливой завистью сестра, отдавая мне письма. Да, Светочка. Но это ведь потому, что у тебя с самого начала были рядом и мама, и папа. И добилась этого я. Это благодаря мне он больше не вернулся на Визе. Когда мне было полтора года, папа приехал в отпуск, и, когда он в первый раз держал меня на руках, я на вопрос кого-то из столпившихся вокруг счастливых родственников: «Мариночка, а где твой папа?» — привычно показала на фотокарточку на буфете. И мама расплакалась. И поэтому папа остался в Москве и переквалифицировался в борт-аэролога. Это тоже та еще профессия – все время в небе в самолете-лаборатории, сутки через трое. Но все-таки дома.

Письма на остров Визе, кроме описаний моей младенческой персоны, полны еще и интереснейших исторических подробностей. Потому что, как я уже говорила, писала ведь не только мама. Бабушкины письма заполнены описаниями жизни в бараке – огромной московской послевоенной коммуналке, где у них единственных был телевизор, и поэтому у них в комнате постоянно собирались толпы соседей — смотрели только что вышедшие советские кинофильмы, концерты, спектакли. Тетя работала учительницей, и в ее письмах речь идет о тетрадках, учениках, достоинствах и недостатках совместного обучения…

Зимой, когда не было навигации, письма на Визе сбрасывали с самолета. Летом привозили по морю, но всего один раз за сезон. Это означает, что они приходили к папе сразу большими пачками, вот так же, как сейчас их читаю я. Но главное, это означает, что остров Визе был немного абстракцией, он находился не просто на другой планете (аналогия вполне пригодная, потому что полярники тогда занимали в советской действительности ту же нишу, что чуть позже заняли космонавты), — нет, он был еще дальше, где-то в ледяных пространствах, где пережидают разлуку с детьми все разлученные с ними отцы. Поэтому я думаю, что я тоже могу сейчас попытаться написать письмо на остров Визе.

Здравствуй, папа. Если ты прежде этого не знал, то теперь-то знаешь наверняка, что ты умер так, как умирают праведники. Потому что только праведники умирают в свой день рождения. И только праведники умирают на пороге Земли Израиля. С тобой произошло и то, и другое, когда в тот день 5 января, двадцать четыре года назад, в твой 67-й день рождения, за два месяца до рождения в Израиле твоего внука, второе имя которого – это твое имя, ты, будучи вполне здоровым человеком, не смог оправиться после срочной, но совершенно пустяковой операции в московской больнице. Там справляли затянувшийся новый год, он у них всегда затягивается, и не дай Бог никому попасть в это время в больницу. Вы с мамой уже собрали чемоданы и оформили все документы, и как же я вас ждала на Святой Земле, гадая, кого я увижу раньше своими глазами – вас или моего первенца… Мама приехала одна. Твой внук Матитьягу-Гирш тебя так и не увидел. Мы с ним и с его младшим братиком, родившемся через полтора года, в течение пяти лет изо всех сил пытались маму удержать. Она нас очень любила — и меня, и сестру, и всех четверых своих внуков. Но все равно вскоре, прямиком из светлой палаты иерусалимского хосписа, из заботливых рук его медсестер, из наших объятий, ушла к тебе.

За предшествовавшие этому семь лет я написала вам с мамой множество писем из Израиля в Москву. Я посылала их в среднем раз в две недели, и этот поток прервался как раз сразу после твоей смерти, приезда мамы ко мне и рождения Мати. Я почему-то уверена, что все, что было с нами потом, тебе и так известно, поэтому я не буду пересказывать тебе никаких событий в этом моем единственном письме на остров Визе. Только расскажу о том, что часто я представляла себе твою жизнь в Израиле, которой не было. Я знаю в точности, как бы ты учился в ульпане, как завел бы друзей, потому что ты везде их заводил во множестве и везде был душой компании, как позже освоил бы интернет и искал в нем карты облаков и дальних земель…

Твой остров Визе существовал для тебя в реальности, а для меня он – символ, сказка. А вот с Землей Израиля получилось наоборот. Поэтому я думаю, что этот твой остров – он что-то вроде антипода моей солнечной страны. В обычной реальности так и есть – у нас тепло, а там арктические холода. Но и в сказочной реальности эти две земли расположены так далеко друг от друга, что даже две самые далекие по отношению друг к другу галактики во вселенной по сравнению с этим расстоянием просто соседи.

Я пишу тебе на твой арктический остров Визе, отдаленный от меня более чем на полвека во времени. Я не знаю, как мне замкнуть круг. Просто – имей в виду, что вот сейчас, в этот самый момент, я читаю адресованные тебе письма, вернувшиеся теперь ко мне на новом витке временной спирали. Поэтому Визе – это в какой-то степени, на каком-то уровне абстрагирования и безумия, все же — Израиль. А я –твое продолжение. Но почему же тогда никак, ни здесь, ни там, ни в пространстве, ни во времени, ни даже во сне невозможно перейти пропасть, которая разделила нас в тот злосчастный день двадцать четыре года назад, когда в московских больницах справляли новый год, а Израиль внезапно завалило снегом, и я еще не знала, радостно фотографируясь в своем накрытом белыми сугробами саду в деревне под Иерусалимом, красуясь и гордясь своей первой долгожданной беременностью, что этот снег на самом деле – привет с твоего небесного острова Визе и плач о тебе?

 

 

…Как много в этом звуке

Я не родилась в той стране. Страны, в которой я родилась, к счастью, уже давно нет. Поэтому вопрос места рождения всегда, когда требуется на него ответить, немного повисает в воздухе, и даже выше — где-то в небесах, где обитают призраки всех бывших когда-то на земле и затем исчезнувших стран. Я пишу в анкетах на выученном во взрослом возрасте языке в графе «место рождения» — название страны, которая ушла во тьму недоброй истории. И есть в этом что-то мистическое.

На своей новой и настоящей родине, на которую я попала три десятилетия назад, я почти сразу успела полностью, как говорят здесь, абсорбироваться. Я давно уже свободно говорила на иврите и жила интересами своей собственной страны и в основном только ими, — когда ее ворота вдруг открылись и в нее хлынули новые люди, родившиеся там же, где и я. Их было очень много, и среди них было множество любимых друзей, и тем более было удивительно то, что приехали они не из той же страны, что и я. Страна, где мы с ними родились, буквально на глазах прекращала, а вскоре и вовсе прекратила свое существование. Мои друзья, в том числе и друзья детства, в том числе и друзья по детскому саду и по песочнице, привезли на своих устах новые для меня имена — политиков, артистов и даже каких-то целителей-чародеев, населявших их страну, в которой я никогда не была. Удивительно, не правда ли? Мне пришлось невольно проходить еще одну «абсорбцию», на этот раз среди них, чтобы не стать чужой в их среде. Они тоже, как и я, быстро и успешно абсорбировались в Израиле, и тоже, как и я, вскоре начали жить интересами своей собственной страны и в основном только ими. Все сравнялось и уравнялось, но только в настоящем, а вот прошлое… У меня не было их прошлого.

Давно канувшая в Лету страна, в которой я родилась, распрощалась со мной так, что правильнее было бы сказать — не распрощалась, а расплевалась. Я вовсе не жалуюсь, я первая по своей инициативе начала с ней «разводной процесс», потому что парадоксальным образом, хотя я в ней и родилась, я никогда, до самого последнего дня проживания в ней, так и не смогла в ней абсорбироваться.

Страны, в которой я родилась, больше нет, но, непостижимым образом, город, в котором я родилась, существует. Он стал столицей той самой страны-преемника, из которой приехали мои друзья, и он сильно изменился. Он стал очень красивым. Я ужасно рада за него, потому что его-то как раз я любила, и любила сильно и осознанно. Я обожала бродить по его бульварам, знала историю многих его зданий. Я вообще старалась узнать получше его историю и общалась со многими из бродивших по его улицам призраков, — светлых призраков, ярких личностей, населявших его в разные времена.

Поэтому мне не хотелось верить, что на его улицы опустилась серость, проникшая в сердца его жителей. Такая серая туча, разогнавшая все живое, подпитываемая чем-то серым, передаваемым через экраны телевизоров. Да, мы уехали, но неужели вслед за нами город покинули и наши любимые призраки, хранившие и удерживавшие полотно его истории? Я имею в виду не глобальную историю, в которой на самом деле было мало хорошего, а живую историю живых людей — исторических личностей, поэтов, актеров, литературных персонажей, да и просто нас самих.

Но вот я увидела его на фотографиях. Мой настоящий город, с запруженными настоящими людьми улицами. Уже не в первый раз я вижу его таким, и поэтому знаю, что все у него нормально.

…Что означает «выйти на площадь» сейчас? Многие из нас знают, что это значило в той исчезнувшей стране, где мы родились. Это было не просто и не тривиально, и хуже всего был страх не перед возможным арестом и избиениями, и даже не перед реальным призраком ГУЛАГа. Возможно, в это трудно поверить, но впереди — по крайней мере впереди по времени — перед этими понятными и оправданными страхами стоял другой, еще более сильный страх. Он был хуже и неприятнее всего — страх перед возможной реакцией прохожих. Перед взглядами тех, кто будет идти мимо. Перед ненавистью и насмешкой в этих взглядах. Выйти на площадь в стране, где я родилась — означало нырнуть в океан непонимания в лучшем случае и ненависти — в худшем… А сейчас? Наверно, то же самое и сейчас ощущают одиночные пикетчики — или нет? Но вот что чувствует человек в огромной толпе единомышленников и друзей, вышедшей вместе против черных сил? Этого опыта у меня нет.

Моя Москва… Моя Москва — это только вот эта толпа демонстрантов, участников марша. Но мне этого хватает. Потому что эта толпа — это город в городе. Потому что ее достаточно.

Достаточно, чтобы не уходили из города светлые призраки, которые держат полотно истории, ее ткань, — ведь без них не сможет долго просуществовать ни один город.

Достаточно, чтобы вернулись изгнанники, умершие вдали от родины, ее герои и певцы, пусть даже уже и не они сами, а всего лишь память о них.

И достаточно, чтобы вернулись мы — родившиеся здесь, но обретшие вдали другую, свою собственную родину. Нет-нет, мы ненадолго, может, на неделю…

Всего лишь побродить по улицам детства в городе, который остался живым благодаря вот этой толпе на фотографиях. Всего лишь показать эти улицы своим детям.

Свеча для авдалы

Если кинуть в гугль запрос «усредненные лица», то получим фотографии, изображающие, по мнению каких-то умников, «средних» жителей разных стран. Сразу же можно увидеть среди них и «Израиль». На фото — симпатичная, но какая-то невыразительная женщина с не очень веселой улыбкой. Ее зовут Рики Коэн. Ее не существует.

Призрак Рики Коэн накрыл страну накануне предыдущих выборов. Яир Лапид, глава партии под названием «Будущее существует!», который создал Рики и попытался вдохнуть в нее жизнь, поселил ее в Хадере. Видимо, решив, что Хадера — это самый что ни на есть усредненный город, подходящий для усредненной израильтянки. Может, в этом он и прав, я не знаю точно. Я была там пару раз у знакомых, — вроде, город как город…

Бедная Рики сразу же подверглась насмешкам своего народа, того самого, который она «усредняла» и который, имея в среднем неплохой вкус и чувство юмора, оказался вполне способным почувствовать фальшь. Народ сообщил создателю Рики, что она никакая на самом деле не средняя, а ее проблемы надуманы и не имеют ничего общего с настоящими проблемами, с которыми сталкиваются настоящие жители Хадеры и прочих израильских городов. Яир Лапид, выходит, как-то не так усреднил, не середина у него получилась вовсе. На каком курсе у нас учат брать среднее арифметическое? Может, он до него просто не доучился?

И тем не менее, я вам поведаю одну странную вещь: Рики Коэн все-таки существует, и однажды я сама была в ее роли. И было это давным-давно, задолго до того, как этот голем был создан фантазией футуристической партии Яира Лапида.

Однажды, лет десять назад, войдя в подъезд и по привычке бросив взгляд на свой почтовый ящик, я увидела что-то непривычное. Там лежал конверт, посланный какой-то государственной службой. Удивившись и слегка напрягшись, я вскрыла его и прочитала о том, что израильское ЦСУ выбрало меня случайным образом в качестве одного из представителей среднего израильтянина и в связи с этим собирается исследовать мои потребительские привычки. Отказываться бесполезно и противозаконно. Поэтому, сообщалось в письме, когда в ближайшие дни ко мне в дверь позвонит чиновник-статистик, я обязана его впустить и ответить на все его вопросы. Мало того, этот чиновник придет ко мне не один раз, а будет посещать меня периодически в течение двух-трех недель, и я обязана буду давать ему полный и правдивый отчет о своих покупках за истекший период.

Как вы понимаете, меня эта новость не обрадовала, но мне и без нее хватало в жизни новостей, поэтому уже через три дня я забыла о предстоящем визите представителя ЦСУ. И уж точно я не держала его в голове, когда делала очередные текущие закупки в ближайшем супере. Поэтому визит тетеньки с анкетами застал меня врасплох. Хотя вернее будет сказать, что это не она меня, а я ее врасплох застала… Сейчас расскажу, как именно.

В общем, представьте картину маслом: взмыленная и встрепанная «русская» израильтянка после рабочего дня только что ввалилась в свою съемную квартиру в Петах-Тикве с десятком пакетов из супера в руках. Не успела она (то есть я, это про меня все!) отдышаться, как раздался звонок в дверь. Бормоча под нос что-то типа: «кого это черти принесли», она (ну, я то есть) открывает дверь и оказывается лицом к лицу с рассыпающейся в улыбках и извинениях представительницей ЦСУ. Которую нельзя выгнать по закону. То есть, я, как законопослушный гражданин, должна сейчас, даже не распаковав авоськи, заполнять вместе с ней вот эту гору анкет, которую она держит в руках.

Ну, делать нечего. Садимся мы за стол, записываем мои анкетные данные. Затем мне поясняют, каким именно образом будут исследоваться мои потребительские привычки: мне нужно будет на протяжении трех недель сохранять свои чеки за покупки, а тетя-статистик будет их переписывать на свои бланки.

— Вот сейчас, например, ты ведь только что приехала из магазина? — спросила меня незваная гостья.

— Ну да, — ответила я.

— А чек еще не выбросила?

— Нет, вон он в пакете.

— Ну, и отлично, видишь, как все удачно, давай его сюда! — радостно провозгласила представительница государственной статистической службы.

Я подавала ей чек. Она устроилась поудобнее, навострила перо и собралась переносить данные в свои таблицы. «Свеча для авдалы», — прочитала она вслух первую строчку в чеке. Шариковая ручка в ее руке дрогнула и продолжала дрожать, не в силах попасть в нужную графу.

Тетя подняла глаза на меня, отложила ручку и спросила: «ЧТОООО?»

Я испугалась. Вроде ничего я тут не нарушаю, да и в чеке все законно, марихуаны там нет и оружия тоже, да и не продают их в нашей лавке…

— Ты купила свечу для авдалы? — голосом, являвшим собой воплощенное удивление, спросила меня чиновница.

— Ну да, — ответила я.

— Ааа… зачем? — спросила она.

— У нас кончилась предыдущая, — пояснила я растерянно.

И вот теперь еще одна картина маслом, которую наблюдает перед собой бедная никому ничего плохого не сделавшая представительница израильского ЦСУ. Перед ней сидит уставшая после работы «русская» мать-одиночка, не успевшая переодеть свои парадные джинсы и выходную футболку с короткими рукавами. Перед телевизором в той же комнате — двое мальчишек без малейших признаков головных уборов на обросших вихрах. На полках полно каких-то книжек на русском языке. И вот это… свеча для авдалы!

Для тех, кто не очень в курсе, надо немного пояснить: «авдала», что означает «отделение» — это обряд, который совершается после окончания субботы. Он символизирует собой отделение Света от Тьмы, Субботы от будней, и, собственно, предназначен для выхода из времени, когда существуют субботние запреты (на пользование огнем и электричеством, например, и на другие работы), — в обычное время, когда все это разрешено. Можно его не делать, он не является абсолютно обязательным, — для выхода из Субботы можно просто произнести определенную фразу и не заморачиваться с этими витыми «авдальными» свечами и прочими атрибутами данного обряда. То есть, если вернуться к статистике и прочей математике, то, скажем так, — множество тех, кто соблюдает субботу, перекрывает множество делающих авдалу. И покупающих «авдальные» свечи… Возможно, моей гостье и не представило бы такого уж труда вообразить, что некоторые сумасшедшие «олимки» в субботу телевизор не смотрят и компьютер не включают. Но — свеча для авдалы! В квартире тщательно выбранной ее организацией средней «русской» матери-одиночки!

В общем, картину я вам нарисовала. Дальнейшее менее интересно. ЦСУ в лице его представительницы пришлось как-то все-таки побороть свою оторопь, дрожащей рукой занести в бланк «свеча для авдалы» (ну вот угораздило же меня купить ее именно в этот день, а кассиршу к тому же пробить ее первой в списке!) Дальше в чеке следовали обычные среднестатистические покупки, и это немного успокоило бедную чиновницу, хотя, уходя, она продолжала изумленно бормотать под нос: «свеча для авдалы!» И до самого конца своих визитов, растянувшихся на обещанные три недели, она не могла забыть мне этой свечи, хотя больше я ее ничем подобным не изумляла.

…Ну, привет, Рики Коэн. Сейчас, выпроводив за дверь тех, кто считает нас с тобой средними представителями, мы покинем тот угол гостиной, который был им виден. Я знаю, Рики, что у тебя, как и у меня, там, в нише, прячется отдельный книжный шкаф с застекленными дверцами, и в нем — «сифрей кодеш», святые книги. А в детской, на полках с учебниками, стоит ТАНАХ, и где-то в ящиках валяются кипы-ермолки, которые в нужный час, во время киддуша и субботней трапезы, окажутся на головах сыновей.

Именно поэтому, Рики, я так на тебя надеюсь. Я надеюсь на то, что ты умеешь отделять Свет от Тьмы. Не подведи меня через три недели, когда по всей стране будут считать бюллетени и выявлять по особому алгоритмы некие средние числа, с целью определить судьбу нашей страны. Той самой, где мы с тобой — типичные представители, которые, однако, способны удивлять чиновников Центрального Статистического Управления.

Памяти Карен Ямимы Москера

Иногда жизнь является переходом.

Например, еврей, родившийся в диаспоре и совершивший восхождение в Эрец Исраэль, меняет этим поступком основную жизненную задачу предков (стремление к Сиону) на новую задачу, которая будет стоять перед потомками (построение Храма). Это действительно миссия.

Представьте себе: за вами длинная вереница, бредущая в Землю обетованную, а перед вами — такая же вереница, восходящая по белым ступеням к золотым дверям. А вы — на переломе, у подножия, на первой ступени. Вы это сделали. На вас что-то исчерпалось, завершилось. На плечах тех, кто был перед вами, вы, лично вы, смогли осуществить их стремления и подняться на новый уровень. Смогли совершить качественный скачок. Это не значит, что вы лучше них. Это значит, что ваша душа оказалась готова к завершению перехода через пустыню.

Или, например, нееврейская девушка, решившая соединить свою судьбу с еврейским народом.

Ее предки жили в другом силовом поле и никогда не стремились к Земле обетованной. Не шли через пустыню. Не плакали в чужих холодных землях о Храме. Ее никто не нес на плечах к этой ступени — она, необъяснимым стремлением и немыслимым усилием, поднялась на нее сама. Она на переломе. И когда она стоит здесь вместе с вами, позади нее находится та же самая длинная вереница ваших предков. Теперь она — дочь Авраама. Ее душа совершила переход не через пустыню, а через пропасть.

И вот она стоит с вами у подножия белых ступеней, ведущих к золотым дверям, а на нее надвигается чернота и смерть, которую не смогли от нее отвратить те, кому путь к этому подножию дался слишком легко, те, кого принесли сюда на плечах другие. Те, кто пренебрег своей миссией строителей Храма. Те, кто не счел нужным приложить усилия, кто надеялся договориться со смертью…

Ее потомки… Потомков у нее не будет.

Шоссе Номер Один

Благодарю Тебя за то, что вернул мне душу…

В четверг ранним утром, не открывая глаз и надеясь, что удастся еще доспать, — протянуть руку, нащупать телефон и еще практически во сне, по привычке, автоматически зайти на новостной сайт. Не хочется открывать глаза. И правильно. Не надо. Один глаз все-таки приоткрывается. Зря. «В Иерусалиме обязательно будет интифада, — считает…»

Кто-то там, — как раз один из тех, кто ее и допустил, какое совпадение! — считает, что в Иерусалиме будет интифада. Обязательно. Она уже есть.

Мозг меняет программу и включает реальность. Потом отоспимся. Так вот, в Иерусалиме…

Вчера там погибла трехмесячная девочка, которую родители впервые привезли к Стене Плача, чтобы показать ей место, где при ее-то жизни уж наверняка вновь будет стоять Храм. Она увидела этот Храм, он ей понравился, и она радостно улыбалась, и ее сфотографировали на память. А через несколько минут на трамвайной остановке на ее коляску наехал террорист, и она рассталась со своими родителями, чтобы войти в ворота Храма и ждать их там, пока не протрубит Большой Шофар и параллельные плоскости не пересекутся…

В Иерусалиме будет интифада. В Иерусалиме уже идет интифада. Интифада — это такое особенное слово на чужом языке, которое двадцать семь лет назад, — я точно помню, когда именно, — допустили в государственный язык моей страны и дали ему в нем почетный статус. Если бы то, что тогда происходило, сразу назвали бы правильными терминами — бандитизмом и уголовщиной, то сейчас все было бы по-другому. Возможно даже, что и Храм стал бы хоть немного более осязаемым.

Но ведь Иерусалимов на самом деле два. В котором из них обязательно будет интифада? В обычном земном Иерусалиме, даже если еще и не забираться в его небесную ипостась, есть два слоя. Об этом знаю я, и об этом знают и другие, такие же, как я. Я имею в виду тех, кто имеет двойной опыт, подобный моему — кто жил в Иерусалиме и затем — не в Иерусалиме, причем именно в такой последовательности. Это не касается тех, кто в этом городе с самого начала так и утонул, то есть приехал в него и так в нем и живет, или же в нем родился. Недаром же его сокращенное ивритское название (а израильтяне любят сокращать названия своих городов) звучит как ЯМ, что означает Море. Те, кого поглотила пучина Иерусалима, кто в своей повседневности дышит его воздухом, ничего не знают о том, что бывает и просто Святая Земля, да, все эти Кфар-Сабы и Беэр-Шевы, которые тоже, конечно, стоят в особом, чудесном и отделенном пространстве. Это — первый слой. В нем тоже есть Иерусалим. Но есть еще отдельно — Святой город в Святой Земле. Настоящие иерусалимцы, обитающие там, отрастили себе где-то на уровне души такие особенные жабры, которыми и дышат в этом самом их ЯМе, в горнем Море. И без этого больше не могут.

Когда я жила здесь почти тридцать лет назад, когда я была одной из них, из поглощенных пучиной, — я ощущала себя внутри чаши города в безопасности и в любви. Иерусалим обладал одной особенностью — я никогда не могла пройти по его улицам так, чтобы он хоть раз на протяжении этой прогулки не окликнул меня голосами моих знакомых. Одиночество в Иерусалиме — означало единение с друзьями, бывшими на одной волне. Это закончилось, когда я из него уехала. То есть, когда я навещала его затем в качестве гостьи, это явление прекратилось — меня больше никто не окликал. Объяснить это трудно, потому что число моих знакомых, живших или работавших в Иерусалиме, даже увеличилось. Но я ни с кем больше здесь случайно не встречалась. И я поняла, что это сам Город не хочет меня больше окликать при встрече. Мало ли тут вертится посетителей и туристов…

…Ну в общем, в четверг рано утром я поняла, что спать больше не смогу, и, мало того, вечером тоже не засну, и никогда теперь больше не засну до тех пор, пока не увижу своими глазами, что с Городом на самом деле все не так страшно. Как можно спокойно засыпать в мире, в котором в Иерусалиме обязательно будет интифада? Я встала, моментально собралась и поехала в Иерусалим. Чтобы успокоиться. Чтобы его успокоить. Чтобы, если нужно, его защитить.

По дороге радио сообщило о том, что в Маале а-Зейтим закидывают камнями детский садик. Но я уже стояла на светофоре на въезде в Иерусалим, и уже дышала не только легкими, но и своими сохранившимися и только что раскрывшимися иерусалимскими жабрами (да-да, они никуда не деваются!) И Город, который я видела перед собой, был безмятежен.

Люди в черно-белых одеждах, толпы которых заполняют автобусные остановки и переходы на въезде в Город — это что-то вроде береговой охраны. На подъезде к Иерусалиму находятся некие шлюзы — а иначе, наверно, все просто захлебнулись бы… Уже в районе центральной автобусной станции тебя выбрасывает в пространство, где все по-другому. Дальше надо передвигаться или пешком, или на городском транспорте, и если вы не делаете так, то рискуете остаться в своем батискафе и так и не хлебнуть эту потрясающую волну… Ну хорошо, я понимаю, пора перейти от метафор к примерам. Вот очень пожилая женщина на автобусной остановке читает, шевеля губами, потрепанную маленькую книжку. Псалмы, конечно, определяете вы на глазок, и привычно и растроганно думаете: ну конечно, это же Иерусалим, чем же им еще тут заниматься. И только заглянув случайно в ее книжку, видите, что не все так просто — на открытой странице написано: «Молитва за Йонатана Полларда». И еще раз становится понятно, что генеральный штаб добра в его борьбе со злом располагается именно здесь.

В Иерусалим ведет Шоссе Номер Один. Оно, конечно, не случайно так называется — ведь это самое главное шоссе во всем этом измерении реальности. От центральной автобусной станции отходит Автобус Номер Один. И это, конечно же, самый главный автобус в нашем измерении. Он идет к Храму… Ну, ладно… он идет к Западной Стене ограды Храма, она же Стена Плача.

В Маале а-Зейтим все было спокойно. Автобус двигался над Гееномом, то есть над Гееной Огненной, которая будет здесь всегда, даже тогда, когда в этом месте построят запланированный новый район. Я закрыла глаза и представила квартиры-ступени, сбегающие прямо ко входу в Ад. Цены на них будут зашкаливать. Но Гееном останется на месте, что бы тут ни строили, потому что ведь Иерусалимов даже в нашей реальности на самом деле два…

У Стены Плача справляли бар-мицву, с мужской половины раздавались радостные возгласы. Они ничуть не мешали разговору с Тобой, и Стена, символизирующая в нашем мире ту стену, которой Ты пока еще от нас отгораживаешься, струила через пальцы тепло и нежность. И ощутив это, я успокоилась окончательно. Миссия была выполнена. Городу ничего не грозит.

(Я не знаю, где там у вас обязательно будет интифада. Наверно, там, где вы, поставленные охранять Город, ее сами же и организуете своими действиями, вернее, своим бездействием. Она непременно должна там случиться по законам того мира, в котором ее как будто специально вызывают, выкликают снова и снова ее чужим злодейским именем. Но у Иерусалима, того самого, который вы охранить не в состоянии, есть и другая Охрана. Поэтому не вам решать, будет ли в нем интифада).

Меня окликнул знакомый гид. Он стоял на площади у Стены, окруженный туристами. Я присоединилась к ним и прошла вместе с ними наверх, от Стены Плача насквозь через Еврейский квартал Старого города. Конечно, я знаю тут каждый камень, но экскурсоводы в силу своей профессии знают еще и прошлое этих камней. Я тоже его знаю, но хорошие гиды, сросшиеся с Городом душой и ставшие его лоцманами, приводящими в него души и выводящими их из него наружу, знают что-то еще… Выслушивая в миллионный раз в своей жизни рассказ о разрушении Иерусалима римлянами и настроившись на волну тех, кто стоял вокруг меня и, затаив дыхание, слушал это в первый раз, — я смотрела на белые стены, на возрожденную древнюю синагогу и ощущала необычайный покой, разлитый вокруг. Покой и безмятежность.

На выходе из Еврейского Квартала, на грани между разными подводными течениями, которых так много в этом месте, не желая выходить из родного ласкового потока, который все еще ощущался в кончиках пальцев, я оторвалась от туристов и вышла из стен Старого Города. Все хорошо, но не мешало бы проинспектировать на всякий случай и парочку улиц в районе центра.

На Яффо, как и всегда, продавали иерусалимскую одежду. Это такие водолазные костюмы для обитателей ЯМа. Я купила один из них — разноцветную длинную юбку с моим любимым сочетанием цветов, в малиновых и темно-зеленых тонах. Нет, конечно же, здесь ходит полно женщин, одетых на первый взгляд вполне по-хайфски, например, в джинсах и футболках, или даже в шортах и в майках. Но дело ведь не в прикиде. Я знаю кое-что про них всех: иерусалимцы не любят покидать место своего обитания. Даже на один день. Поездка в Тель-Авив на море для них равнозначна заграничному путешествию. Им трудно без Города, без его воздуха, потому что их иерусалимские жабры должны постоянно наполняться водами именно этого горнего Моря.

И когда в минувший четверг Город окликнул меня, уже во второй раз за этот день, голосом из прошлого, — я поняла, что все изменилось. Что меня простили, или вообще и прощать было нечего, просто кончился период отчуждения, и теперь все будет, как прежде. Что меня опять видят и узнают на улицах Иерусалима, и не важно, что у меня больше нет здесь пристанища.

Меня окликнула знакомая, с которой мы не виделись тридцать лет. И мы обрадовались друг другу, и отправились бродить по улицам, рассказывая о себе и о своих детях то, что и так уже знали из фейсбука, ну, с чуть большими подробностями. И мы искали и нашли эту замечательную чайную на Гилеле, которую так хвалят, под названием «Халитатия», и пили чудесный чай — она зеленый, а я вишневый — с маленькими пирожными. А вокруг лежал обновленный Город, так похорошевший за то время, что я была с ним в разлуке.

Вечером, на обратном пути, на выезде из Иерусалима, движение между покрытых цепочками огней холмов до самых Врат Леса протекало в медленно ползущей пробке. Как будто что-то тянуло назад автомобили и автобусы, как будто Город не хотел отпускать от себя посетивших его путников, а может быть, водителям и пассажирам тоже не очень хотелось его покидать. Но я уезжала со спокойной душой, зная теперь, что новостные сайты находятся где-то совсем в другой плоскости, что они вообще лежат в своем отдельном, не имеющем отношения к реальности, плоском мире, где, конечно же, обязательно будет интифада, и она уже идет… Наверно, Ты тоже каждое утро заглядываешь в новости. С усмешкой. И я теперь тоже буду делать так.

И кстати, Ты заметил? — я оставила Тебе там эсэмэску, она лежит в ячейке глобальной памяти Твоего вселенского айфона, между четырнадцатым и пятнадцатым камнем третьего снизу ряда, примерно в трех шагах от перегородки между мужским и женским отделением. Она очень короткая. И очень личная. Я знаю, что Ты проглядываешь их по мере поступления… Впрочем, я уже в курсе, что Ты ее прочитал.

Не потерять Мораль

Если кто не в курсе — у нас тут вся страна обсуждает Ромео и Джульету, нет, не то чтобы все сразу в передышке между обстрелами кинулись готовиться к вступительным экзаменам по литературе, а просто эти герои у нас не только выжили, но и благополучно поженились. В местном варианте Ромео зовут Махмуд, а Джульетту — Мораль, это такое не очень распространенное израильское имя. Еврейское.

У меня в ленте есть как убежденные атеисты, которые не верят в бога, — как раз в того самого, в которого я тоже не верю, — так и учителя и раввины разных направлений, которые на разных этапах моей жизни являлись для меня проводниками к моему Богу. Я бы хотела тут в нескольких абзацах выразить нечто важное для всех. Несмотря на прямое обращение далее по тексту к религиозным, то, что я хочу сказать, касается всех, кому близка эта тема, — по крайней мере я постаралась, чтобы это было так. Это усложняет задачу, проще было бы закрыться на замочек в тесном, например, хабадском, кружке и все между собой обсудить, да и свои собственные обиды конкретизировать, у меня их много…

Но я сделаю иначе. Я расскажу лучше об одном случае, приключившемся со мной четыре месяца назад. А потом плавно перейдем к Морали. Я бы перешла затем и к морали, но не люблю и не считаю себя вправе морализировать, так что это уж как-нибудь сами.

Несколько последних лет я провожу все праздничные застолья — в Песах, Рош а-Шана и Суккот — в одной и той же семье, в большом доме в Кирьят-Оно. В праздники у них всегда многолюдно, весело и очень вкусно. Так получилось, что в какой-то момент в результате переездов и разных вещей, которые со мной происходили, я оказалась вне всех общин, а еврей без общины — это не совсем еврей. Поэтому я так ценю этот ровный и тонкий свет, который исходит с Небес по праздникам и субботам, в те редкие разы, когда в него удается погрузиться в хорошей компании. Cидя за праздничным столом, ломящимся от яств, и слушая волшебные нигуним в исполнении хозяина дома и всех остальных, подхватывающих хором эту небесную музыку, я стараюсь не дышать, впитать в себя побольше, чтобы на дольше хватило. Для меня это как воздух. Те, у кого этого воздуха много, кто живет в том месте, где все дышат этим воздухом — попробуйте вообразить себе кого-то, у кого есть специальные такие жабры для восприятия именно этого необходимого для жизни компонента, а компонента-то вокруг и нет… Что происходит с жабрами? Правильно, они отмирают.

В апреле этого года, возвращаясь домой на следующий день после такого Седера, я стояла на тель-авивском железнодорожном вокзале, и тут мне позвонила подружка. И я не удержалась и стала, не откладывая, прямо тут, на станции, по телефону, рассказывать ей о моем Седере. Подошел поезд, я вошла в него и села, не прерывая разговора, у окна против движения, потому что место в направлении движения было занято… Надо сказать, что у меня вообще очень тихий голос, а когда я говорю по телефону в людном месте, я его понижаю еще сильнее. Сидя в поезде, я очень тихо, чтобы не мешать окружающим, заканчивала свой рассказ, обращенный к подружке — о своем чудесном Седере, о хозяине дома, знающем огромное количество нигуним — и ашкеназских, и сефардских, о том, что, оказывается, далеко не все сефарды едят китнийот, и вовсе не потому, что они подражают ашкеназам, а просто не едят, из поколения в поколение, да, для меня это открытие… О том, как дети искали афикоман, и этих детей было не меньше…

На этом месте, когда я прикидывала поточнее количество детей, присутствовавших на празднике, меня прервали. Нет, не прервали. На меня напали. Нападение было произведено со стороны попутчицы, сидевшей напротив. Это была одетая с претензией крашенная блондинка с типичным еврейским лицом, примерно моя ровесница.

— Простите, а вы не могли бы обсуждать ваши дела в другом месте? — агрессивно обратилась она ко мне, наклонившись вперед, так, что я отпрянула. — Почему я должна слушать про ваши Седеры, нигуним, ваших сефардов и ваших ашкеназов?!!

Я растерялась. Объяснив подруге ситуацию, я закончила разговор, включила музыку в наушниках и стала смотреть в окно.

Если бы мы с подругой обсуждали рецепты или сплетни, этого нападения наверняка не последовало бы. Мою попутчицу вывел из себя скрытый в этих словах — седер, нигуним, и т.д. — отблеск света и покоя, отсвет ее собственного дома, в который у нее нет доступа. Ее туда не позвали, в этот общий еврейский дом, в котором проводился общий всемирный Седер. А то, что это и ее дом тоже, я знаю наверняка — не по величине ее носа с горбинкой, а потому что иначе она не уловила бы этот отблеск и не среагировала так яростно.

Кто из вас, мои религиозные друзья, готов пригласить эту женщину на следующий Седер? Или лучше пораньше, прямо на Рош а-Шана? Нет, я не знаю ее имени и телефона. Поищите ее среди прохожих на улице вне ваших компактных религиозных районов обитания. Я не могу вам помочь, я могу только предполагать всякое… Возможно, у нее есть дочь, как раз на выданьи. Как зовут эту дочь, я тоже не знаю. Среди «русских», как и среди некоторых других категорий израильтян, популярны всякие звучные имена — Николь, Мишель… Мораль…

Мы не готовы взять Газу

Нет, мы еще не готовы взять Газу. Именно поэтому мы не пошли до конца. Именно по этой причине не был отдан армии приказ дойти до моря, взорвать крысиные норы, разбомбить осиные гнезда. Этот приказ должен был отдать один-единственный человек — глава правительства, и прежде его должен был утвердить кабинет, а до того советники и специалисты должны были высказать свое мнение. Технически это так, но на самом деле человек, от которого зависело решение, должен был собрать воедино все сходящиеся к нему нити, и этих нитей было гораздо больше, чем число членов правительственного кабинета и всех их советников. Эти незримые нити шли от всех нас, от каждого из нас, от гражданских, от солдат, от солдатских матерей, от всех прохожих на наших опустевших улицах, от клерков, программистов, торговцев на рынке и молодых женщин с колясками на детских площадках. Приказ о наступлении должен был поступить от нас. От всех нас. От каждого из нас. Мы этот приказ не отдали.

Именно наше общее чаяние было выполнено, когда армия получила приказ выйти из Газы. Мы решали это вместе, нашим общим сердцем, биение которого мы все услышали в эту войну. Просто-напросто произошло то, что произошло — все нити сошлись в одних руках, и было принято решение. Мы, все вместе, — не готовы. Те из нас, кто не хочет идти до конца, — не виноваты. Те, кто хочет — тоже не виноваты в том, что не убедили их. Здесь невозможно никого убедить. Всегда в таких случаях, когда стоит вопрос, надо ли идти до конца, все решает один-единственный фактор — есть ли к этому внутренняя готовность, или нет. Общая внутренняя готовность.

Конечно, нам всем до единого хочется одного и того же — отомстить, взорвать, разбомбить. Но ведь этого мало, ведь если дом, в котором успешно уничтожены осиные гнезда и потравлены крысы, оставить пустующим — то осы и крысы вернутся. Если не поселиться в очищенном от них доме, не навести там порядок, не наладить в нем нормальную жизнь, не стать его хозяином, — он останется рассадником зла, и его подвалы, из которых мы только что изгнали нечисть, заполнятся ею вновь… Ключевое слово — стать хозяином. Не оставить воинский гарнизон, не поставить стражу, не нанять арендаторов. А вернуться и жить.

Но мы пока не готовы вернуться и взять Газу, эту песчаную полоску земли рядом с морем, превратившуюся в сгусток зла, в наш антипод, в кривое зеркало, в котором в вывернутом виде отразилась наша страна. Мы не готовы идти до конца, несмотря на то, что это — часть нашего дома, которую мы бросили и предали. И поэтому те, кто вылез из кривого зеркала и поселился на развалинах нашего бывшего дома, будут доставать нас, и жалить, и угрожать… Им не жить без нас, ведь они — всего лишь наше вывернутое отражение. Поэтому они будут теребить нас и требовать, чтобы мы выполнили свое предназначение. Чтобы мы вернулись домой.

Когда ты вырастешь, войн больше не будет…

В поезде, идущем на юг, хорошее настроение только у солдат. Это и понятно — они едут на войну, и могут хоть что-то изменить. Остальные не улыбаются. Вернее, улыбаются только детям, своим и чужим, и то как-то растерянно. («Когда ты вырастешь, войн больше не будет…»). Мужчин не в военной форме среди пассажиров почти нет. У женщин средних лет потухшие лица. У всех в руках мобильники. В мобильниках у всех фейсбук. В фейсбуке у всех одни и те же фотографии.

Окрестности сектора Газы объявлены закрытой военной зоной. Как будто не было последних девяти лет. Тогда там тоже была закрытая военная зона, но опасались не ХАМАСа, а «оранжевых» демонстрантов. Как раз 2-3 августа развивались события: огромная демонстрация в Сдероте, попытка прорваться в Гуш-Катиф через поля из Сдерота, тусовка и ночевка в лесу в Офакиме, демонстрация в Офакиме, попытка пробиться в Гуш-Катиф через поля из Офакима… Некоторые пробились. Собственно, все, кто этого хотел и у кого была возможность провести пару недель вне дома… Ничего не помогло. Я хотела дать линк на свой репортаж девятилетней давности об оранжевом «штурме Газы», перечитала его и решила этого не делать. Это репортаж о нашем поражении. Мы ничего не смогли. Наверно, потому, что пытались сделать все, что возможно — но не более того. Как будто бы только для того, чтобы сказать потом детям: мы сделали все, что было возможно. («Когда ты вырастешь, войн больше не будет. Но тебе все равно придется пойти в армию…»).

Поезд, идущий, на юг, сломался. Это не метафора. То есть, если и метафора, то ее придумала сама жизнь. Поезд, шедший в Беэр-Шеву из Хайфы в середине дня в прошлую пятницу, на самом деле сломался. В Нетании всех пересадили на пригородный поезд, который благополучно добрался до Тель-Авива. Народу в нем было очень много, но никто не толкался и не боролся за сидячее место. Правда-правда. Вы тоже заметили, что люди стали внимательнее друг к другу?

А в субботу вечером поезд шел на север. В фейсбуке у всех пассажиров были уже другие фотографии. Но опять у всех одинаковые.

Девушка, сидевшая напротив меня, болтала по телефону с подругой и смеялась. Они планировали какое-то веселое мероприятие, по-моему, девичник перед свадьбой. Целых пять минут я верила в то, что обычная жизнь никуда не делась, вот она, на расстоянии вытянутой руки. А потом ее тон резко сменился. «Нет, он не звонил, — сказала она собеседнице, — нет, я ничего не знаю, с тех пор, как у них в последний раз забрали телефоны…»

Девушка, сидевшая напротив меня в поезде, шедшем на север, быстро закончила телефонный разговор и вытерла слезы. Обычная жизнь, которую так и не удалось поймать на расстоянии вытянутой руки, со свистом улетела туда, где ей и положено быть — в прошлое.

Поезд шел на север. Это было ясно из новостей. Я перебирала в памяти события этой субботы, которую провела в Кирьят-Оно, в доме, где живет семья Ади, подружки моего сына Эрана. Он прибыл туда на побывку. В шесть часов утра мне, безмятежной жительнице Хайфы, наконец-то довелось оказаться вместе со всем своим народом в «защищенной комнате». Выспавшимся в этой большой многодетной компании выглядел только один человек — Альма, семимесячная сестричка Ади. Наконец, где-то далеко грохнуло. «Это в Петах-Тикве», — привычно определил хозяин дома. Альма захлопала в ладошки, и вся семья заулыбалась ей в ответ. («Когда ты вырастешь, войн больше не будет. Но тебе все равно придется пойти в армию, потому что будут перемирия…»)

Докричаться до взрослых

Все эти дни, глядя на их фотографии, я думала: где же я видела их? Этого просто не могло быть. Я давным-давно не бывала в Гуш-Эционе и вообще в любых местах, где могла бы пересечься со старшеклассниками и ешиботниками из тех мест. Но я их видела! Причем много лет назад. Много лет назад они были еще совсем маленькими. Но я их видела такими, как на этих фотографиях… Это была просто мистика какая-то. Разглядывая сквозь слезы эти тройные плакаты с чудесными юными лицами, я думала: это просто мое подсознание таким образом пытается меня добить. И я отложила решение этой загадки до «когда это закончится». Это закончилось, и закончилось ужасно. Пелена слез при виде их лиц никуда не делась, она тут близко и сразу же подступает к глазам. Но сегодня утром до меня наконец дошло, где и когда я их видела.

Я видела не их конкретно, а тех, кто старше их на половину поколения — девять лет назад, на демонстрациях по всей стране и в окрестностях Гуш-Катифа. Старшеклассники 2005 года, дети из семей «вязаных кип» — основная масса тех, кто пытался предотвратить тот ужас. Они вышли тогда из своих поселений и растворились во всей стране, они были на всех перекрестках. Они протягивали водителям оранжевые ленточки и смотрели в глаза своему народу. Они в отчаянии перекрывали шоссе. Они ловили тремп на поворотах шоссе, ведущего к блокпосту Кисуфим, пытаясь проникнуть в обреченные поселки, и потом сидели ночью под охраной в ожидании вызова к следователю во дворе беэр-шевской тюрьмы Декель.

И потом, потом, когда разгром поселений был в разгаре, я опять встретила одного из них на каком-то перекрестке, и у него снова были в руках эти самые ленточки, хотя было уже понятно, что ничего не получилось. И, Господи, как он посмотрел на меня, этот мальчик, — наивно, открыто, как будто все еще не верил, что взрослые могут такое сотворить, как будто ожидая, что вот-вот все закончится, еще одно усилие — и удастся всех убедить, что белое — это белое, а черное — это черное… Я не могла смотрить ему в глаза, несмотря на то, что сама была его «подельницей», я просто молча взяла у него эту ленточку и отвернулась, потому что та самая пелена слез уже застилала глаза.

А через полгода после этого я увидела их снова — по телевизору, на крыше дома в Амоне, откуда их стаскивала полицейские. Под ударами дубинок. Под копытами лошадей… Дети, которые так и не смогли ни в чем убедить взрослых и поэтому снова пытались спасти от них свой будущий мир, просто заслонив его собой. И опять у них не получилось.

Посмотрите на эти фотографии, их много по запросам «Гуш-Катиф» и «поселение Амона». Вы найдете их там. Мир, который принадлежит этим детям, делят между собой сидящие на своих денежных сундуках старцы. Землю, на которой стоят их дома, те же старцы распродают врагу. А они стоят на городских перекрестках и раздают взрослым ленточки цвета надежды… Взрослым в лучшем случае не до них.

И потом, когда приходит страшная беда, они опять не могут докричаться до этих взрослых. Шепотом, под дулом пистолета…