Приди…

Приди, послушай клекот голубей.
Йерушалаим плачет о тебе.
Вот мост, а вот и парус под мостом.
Пройди под ним. Войди в забытый дом.

Ты пребывала в черной пустоте,
ты не играла среди этих стен,
еще не поздно. Тают миражи.
Присядь и посох рядом положи,

и посмотри на город с высоты:
переругались жители, а ты
сидишь в изгнаньи, прячась от забот,
который век уже, который год.

Как он просил тебя: приди, давай,
из тобой бежит его трамвай,
и для тебя идут его дожди,
приди, приди, приди, приди, приди…

Реклама

Щит

Скоро пристанет ладья
к милым родным берегам.
Будут и дом, и друзья,
дождички по четвергам,

птичий певучий рассвет,
сад и дыхание роз,
будет безмолвный ответ
на молчаливый вопрос

о временах, где еще
я не проникла сюда,
где первозданным мечом
рубит пространство звезда,

камень летит из пращи,
камень не остановить,
ловит невидимый щит
твердой рукою Давид…

Август

Давай уже, август, вали потихоньку, с собой забирая хамсины,
у нас тут проблемы, — у Хьюстона тоже, и он нам не сможет помочь.
На нашем наречье так просто составить из «Сирии» слово «Россия»,
на нашей границе прожектор нацелен в слепую хрустальную ночь.

Тем временем виртуальные френды гуляют в Восточной Европе,
зачем же ты, август, туда выгоняешь моих виртуальных друзей?
Вот фоточки: это — рыба в соусе, это малина в сиропе.
А это — гетто и кладбище — видишь? а тут — еврейский музей,

а здесь — реальных наших прабабушек они отправляли в небо,
а тут вот они собрали их вещи, в признанье своей вины,
вот это — скатерть, это — подсвечник, вот стол предложения хлеба,
а это — жертвенник, это — ковчег, а это — крылья Шхины…

Ворота

…И когда он придет, и оставит снаружи
всю реальность, объятую белым огнем,
то металлодетекторы не обнаружат
ни единого следа металла на нем,

и тогда мы увидим, что время настало,
что стремились веками мы к нынешним дням,
потому что ни капли, ни следа металла
не должно и притронуться к этим камням.

И по знаку его разорвутся покровы,
позолоченный образ тельца растворив
в отдаленном мычании красной коровы,
в ликованьи шофара, в сияньи зари….

Мельницы

Сколько
того
лета —
все желтеет в окне.
Ангел, щурясь от света,
думает обо мне.

Вечность в своей постели
дышит едва-едва.
Очень
медленно
мелют
Божии жернова.

Ангел, я знаю имя —
произнести боюсь.
Между снами моими
странный возник союз —

между сном и бессмертьем,
меж бессмертьем и днем,
меж дневной круговертью
и предсмертным огнем.

Сколько
того
поля…
Желтый — это песок.
вертится поневоле
мельницы колесо.

Не удержать неба,
не намолоть зерна,
не запасти хлеба,
песен, счастья, вина…

Израиль. Туда и обратно

Время не менее важно для жизни, чем имя,
время — оно ведь и город, не только слова.
«Где будем жить? — «Ну конечно, в Иерусалиме!
Странный вопрос! Ну конечно, где юность. Конечно, 02!»

Только потом, постепенно спускаясь в долину,
радуясь морю, пещеры и скалы кляня,
через 03, подойдя к 04, к заливу,
сможешь у кромки прибоя хоть что-то понять.

Только потом, по жизни идя за Гэндальфом
или туда, куда посылает Гэндальф,
взяв Тель-Авив с Петах-Тиквой, а после и Хайфу,
ты устремишься в мобильную дальнюю даль,

не отрываясь от плоского телефона,
плоскую землю без горизонта кляня…
Это не я достигла мобильной зоны,
это мобильная зона настигла меня.

Прямо в пути латаю теперь прорехи,
недосчитавшись радости и монет,
прямо в пути — пока не сменится префикс
снова, — на странный, тот, которого нет.

Дальше — в ущельях гоблины ищут лихого:
«как интернет? как ваша мобильная связь»?.. —
Но просыпаешься как-то — и видишь Реховот,
и выбегаешь наружу, громко смеясь, —

чистые улицы, свет, зеленые кроны,
странный старик в колпаке среди зарослей мальв…
Снова в дорогу? И, видно, теперь до Шарона?
Не беспокойся, ведь это всего лишь Гэндальф.

Иерусалимский поезд

Иерусалимский поезд идет по туннелю,
где стены — время, а свод — небеса.
Леса сгорают и зеленеют,
холмы от тлена хранят леса.

Иерусалимский поезд течет руслам,
недосягаемы их берега,
там разве что ангелам место, грустным,
крылатым, давшим покой ногам.

Но ты живи пока, не беспокоясь,
живи, где выпало, где тепло —
покуда есть иерусалимский поезд,
разделены здесь добро и зло,

и ты ползи пока по ступеням,
срываясь на вертикали свай,
туда, где, под ангелов чистое пенье
плывет иерусалимский трамвай.

Месяцы

Сменяется месяц, отводит удар,
и прошлое в будущем тает.
Вот снова февраль переходит в адар,
все смешивая и сплетая.

И так оживляет нас тот перепад,
когда, разливая чернила,
мы ждем, наряжаясь, смеясь невпопад,
ту радость, что боль заслонила,

поскольку недаром дана нам земля,
и этот вот холмик — недаром,
где люди рыдающего февраля
топтали веселье адара…

Портрет

Перетянуты струны,
и еще не предел.
И художник не юный,
и давно не у дел,

весь в заботах по пояс,
но в тиши, не спеша,
запускающий поиск
по запросу «душа»,

не мечтая о Храме,
не вникая всерьез,
но в его инстаграме —
море глаз, море слез.

Тихий плач в этом шуме
различить не дано,
потому что в Фаюме
все смешалось давно.

Вот — душа, это — тело,
не разлить их водой.
Я уже не успела
умереть молодой,

а теперь вечереет,
и над Нилом гроза.
У фаюмских евреек,
будто небо, глаза.

Перед взором тревожным —
грань воды и огня…
На небесной таможне
не узнают меня:

на эскизе неброском
лишь душа юных лет,
как написанный воском
мой фаюмский портрет.

Иерусалимский цикл

1.

Нам это утро незнакомо.
Оно догнало нас в аду,
когда в долине Геенома
вскочило в кузов на ходу.

С утра старинная утрата
вела свой путь среди долин,
долиною Иосафата —
взглянуть на свой Иерусалим.

Как будто бы чело — корона,
ласкали горло имена,
и над долиною Кедрона
рванулась память из окна,

и знали мы, что безразлично,
какое утро на дворе,
когда стояли на Масличной,
не знавшей времени, горе.

2.

Звезд и окон разговоры
по расщелинам текут.
За ближайшим светофором,
через несколько секунд

мы минуем это место, —
звездный сумрак, млечный дым, —
где становится небесным
золотой Иерусалим.

Все заботы, все обиды,
вся весна и радость вся,
как сады Семирамиды,
там над бездною висят,

в небесах рога барана —
месяц месяца Нисана,
месяц месяца Овна,
тонкорогая Луна.

3.

Этот град на горах, увеличенный вдвое,
как коралловый остров в сияньи зари.
Средьнебесное море и море Живое
с двух сторон окружают сверкающий риф.

Средьнебесное плещет пловцам на потребу,
разносящим на крыльях добра торжество,
а Живое лежит выше уровня неба,
и насыщены сахаром воды его.

Где блуждали пророки и Слово искали,
где спускались Посланцы, Реченье неся,
там струится сияние из Зазеркалья,
и на тонких балконах пространства висят.

И Посланница Духа соседствует с нами,
запирая ворота при помощи букв,
и изводит молчанием нас временами,
и, не трогая звезды, диктует судьбу.

4.

Когда в Иерусалиме холодает,
Вселенную снедает немота,
и вековечный иней оседает
на звездных неоконченных холстах.

Неясных дней нанизывая звенья,
на отклик отзываясь невпопад,
несется по инерции Творенье,
когда в Иерусалиме листопад.

Но жители выносят свечи к окнам,
их будет больше, больше с каждым днем,
и световые хрупкие волокна
войдут в контакт с Божественным Огнем.

Зимой в Иерусалиме много света,
сияющее всюду волшебство,
и, радостью омыто и согрето,
питается Творенье от него.

5.

Туман — как холст. И мы пока не знаем,
что мы хотим на нем изобразить.
Но вот уже сквозной Йерушалаим,
как сон, овеществляется вблизи.

Мой белый город створы растворяет
и окна раскрывает, ослеплен,
и, как дитя, за мною повторяет
всю россыпь золотых своих имен,

когда над белизною негасимой,
неотделим от стен, неопалим,
встает незримый Страж Йерусалима,
окутывая облаком Своим.

6.

Настает тишина. Начинается драма.
Над холмами возносится занавес ввысь.
Мелхиседек выходит встречать Авраама.
Мирозданье не дышит. Миры напряглись.

И пока небеса неподвижны и немы,
обнадежена жизнь и запугана смерть,
повелитель и царь золотого Шалема
осторожным касанием пробует твердь.

А его собеседник сиянием ранен,
он глядит в темноту, будто в зрительный зал,
балансируя на исчезающей грани
и от тысяч огней защищая глаза.

И на миг замирают они у порога,
завершая обряд передачи даров,
под всевидящем оком Единого Бога
наконец, замыкая цепочку миров.

Патриарх провожает царя за кулисы,
и, пока небеса не замкнет суховей,
в золотом вневременье небесной столицы
различит он беду и вражду сыновей,

и в уже исчезающем зеве портала
он увидит на камне и на мостовых
обгоревшую плоть и каркас из металла
и безумие тех, кто остался в живых.

Он рванется туда — но ни следа, ни знака,
ни намека, что мир утопает в слезах, —
и придет сюда вновь, не один, а с Ицхаком,
чтобы стать, как они, но вернуться назад…

7.

На камни разбирают Бытие,
в колеса Вечности вставляют спицы тлена…
Любимое сокровище Твое
решило стать одним из камешков Вселенной.

Во тьме чужие факелы горят,
в развалинах кромешных рыщут волки,
и челядь, сроду не видавшая Царя,
Его жилище разбирает на осколки.

Но мы подходим с четырех сторон,
и нам не занимать святого гнева.
Мы ждем, когда воссядешь Ты на трон
и десять пальцев нам протянешь с Неба.

И сбросят камни нищенский наряд,
огнем Земли, водой Небес облиты,
и мы войдем в Твои двенадцать врат,
и ступим на сверкающие плиты.

1985-2004