Архив рубрики: Стихи

В ожидании…

В обнесенных стеной городах добивают Амана,
карнавального шествия блеск и огонь отгорел,
недостаточно чистых нечистые гонят из стана
и пробиты туннели к великой и скромной горе.

Через месяц отправится поезд в столицу, и кто-то
пересядет потом в белоснежный небесный трамвай
и войдет через двадцать минут в Золотые Ворота
под небесное пенье, под скрежет недвижимых свай…

Реклама

Хацер Кинерет

Ни шага отсюда. Ни шага.
Нам свет во владение дан.
Вот здесь остальная ватага
без нас перешла Иордан.

Сменяется жаркое лето
засушливой теплой зимой.
Колодец — он в озере где-то,
его не найти мне самой.

Останься легендою ночи,
прабабка, подружка, сестра.
Но время шумит и гогочет
и валится прочь со двора…

Ноев ковчег

Посмотри на сайте: закончится дождь под вечер.
Вышел Ной на палубу, голубь в его руках.
Вечер вот он, четыре женщины ставят свечи,
смотрят ввысь и ищут прорези в облаках.

И мужчины, на миг забывши о братских спорах,
деловито делят сушу, ту, что на дне.
Где-то в трюме ворчит медведица, для которой
ее шкура живая пригодна еще вполне.

Утопает в вечности сумрачная неделя.
Засыпает медведица, совы тоже заснут.
Зажигают женщины свечи. Мужчины делят
до последнего. Сколько осталось еще минут?

Приди…

Приди, послушай клекот голубей.
Йерушалаим плачет о тебе.
Вот мост, а вот и парус под мостом.
Пройди под ним. Войди в забытый дом.

Ты пребывала в черной пустоте,
ты не играла среди этих стен,
еще не поздно. Тают миражи.
Присядь и посох рядом положи,

и посмотри на город с высоты:
переругались жители, а ты
сидишь в изгнаньи, прячась от забот,
который век уже, который год.

Как он просил тебя: приди, давай,
из тобой бежит его трамвай,
и для тебя идут его дожди,
приди, приди, приди, приди, приди…

Щит

Скоро пристанет ладья
к милым родным берегам.
Будут и дом, и друзья,
дождички по четвергам,

птичий певучий рассвет,
сад и дыхание роз,
будет безмолвный ответ
на молчаливый вопрос

о временах, где еще
я не проникла сюда,
где первозданным мечом
рубит пространство звезда,

камень летит из пращи,
камень не остановить,
ловит невидимый щит
твердой рукою Давид…

Август

Давай уже, август, вали потихоньку, с собой забирая хамсины,
у нас тут проблемы, — у Хьюстона тоже, и он нам не сможет помочь.
На нашем наречье так просто составить из «Сирии» слово «Россия»,
на нашей границе прожектор нацелен в слепую хрустальную ночь.

Тем временем виртуальные френды гуляют в Восточной Европе,
зачем же ты, август, туда выгоняешь моих виртуальных друзей?
Вот фоточки: это — рыба в соусе, это малина в сиропе.
А это — гетто и кладбище — видишь? а тут — еврейский музей,

а здесь — реальных наших прабабушек они отправляли в небо,
а тут вот они собрали их вещи, в признанье своей вины,
вот это — скатерть, это — подсвечник, вот стол предложения хлеба,
а это — жертвенник, это — ковчег, а это — крылья Шхины…

Ворота

…И когда он придет, и оставит снаружи
всю реальность, объятую белым огнем,
то металлодетекторы не обнаружат
ни единого следа металла на нем,

и тогда мы увидим, что время настало,
что стремились веками мы к нынешним дням,
потому что ни капли, ни следа металла
не должно и притронуться к этим камням.

И по знаку его разорвутся покровы,
позолоченный образ тельца растворив
в отдаленном мычании красной коровы,
в ликованьи шофара, в сияньи зари….

Мельницы

Сколько
того
лета —
все желтеет в окне.
Ангел, щурясь от света,
думает обо мне.

Вечность в своей постели
дышит едва-едва.
Очень
медленно
мелют
Божии жернова.

Ангел, я знаю имя —
произнести боюсь.
Между снами моими
странный возник союз —

между сном и бессмертьем,
меж бессмертьем и днем,
меж дневной круговертью
и предсмертным огнем.

Сколько
того
поля…
Желтый — это песок.
вертится поневоле
мельницы колесо.

Не удержать неба,
не намолоть зерна,
не запасти хлеба,
песен, счастья, вина…

Израиль. Туда и обратно

Время не менее важно для жизни, чем имя,
время — оно ведь и город, не только слова.
«Где будем жить? — «Ну конечно, в Иерусалиме!
Странный вопрос! Ну конечно, где юность. Конечно, 02!»

Только потом, постепенно спускаясь в долину,
радуясь морю, пещеры и скалы кляня,
через 03, подойдя к 04, к заливу,
сможешь у кромки прибоя хоть что-то понять.

Только потом, по жизни идя за Гэндальфом
или туда, куда посылает Гэндальф,
взяв Тель-Авив с Петах-Тиквой, а после и Хайфу,
ты устремишься в мобильную дальнюю даль,

не отрываясь от плоского телефона,
плоскую землю без горизонта кляня…
Это не я достигла мобильной зоны,
это мобильная зона настигла меня.

Прямо в пути латаю теперь прорехи,
недосчитавшись радости и монет,
прямо в пути — пока не сменится префикс
снова, — на странный, тот, которого нет.

Дальше — в ущельях гоблины ищут лихого:
«как интернет? как ваша мобильная связь»?.. —
Но просыпаешься как-то — и видишь Реховот,
и выбегаешь наружу, громко смеясь, —

чистые улицы, свет, зеленые кроны,
странный старик в колпаке среди зарослей мальв…
Снова в дорогу? И, видно, теперь до Шарона?
Не беспокойся, ведь это всего лишь Гэндальф.

Иерусалимский поезд

Иерусалимский поезд идет по туннелю,
где стены — время, а свод — небеса.
Леса сгорают и зеленеют,
холмы от тлена хранят леса.

Иерусалимский поезд течет руслам,
недосягаемы их берега,
там разве что ангелам место, грустным,
крылатым, давшим покой ногам.

Но ты живи пока, не беспокоясь,
живи, где выпало, где тепло —
покуда есть иерусалимский поезд,
разделены здесь добро и зло,

и ты ползи пока по ступеням,
срываясь на вертикали свай,
туда, где, под ангелов чистое пенье
плывет иерусалимский трамвай.