Путь через пустыню

Я давно хотела рассказать о Йонэй. И все время откладывала, потому что это было не так просто. Я наконец напишу о ней сегодня, потому что вспомнила о ней в связи с одним из статусов, попавшим в мою ленту.

История такая: семнадцатилетний мальчик готовится мобилизоваться в ЦАХАЛ, получает первую повестку, успешно проходит все проверки и ждет, в какие войска его определят, в полной уверенности, что в любом случае он попадет туда, куда и собирается, и куда влечет его сердце и любовь к родине, — в боевые части. К этому и в самом деле нет никаких препятствий, — он здоров, умен, и у него все в порядке. В нетерпении заглядывает он на армейский сайт, заходит там в личный кабинет и видит, что ему уже определили дату мобилизации. И тут его мир рушится: он знает, что именно в эту дату пройдет мобилизация в небоевые части! В полном смятении звонит он, куда следует, и ему сообщают, что, если он так уж захочет, то сможет перевестись в боевые части в дальнейшем, но в его случае сразу туда нельзя, он должен сначала пойти в небоевые, потому что числится новым репатриантом, которому нужна особая подготовка. Будущий призывник в недоумении и отчаянии, он пытается убедить, что он никак не относится к новым репатриантам, он сабра, он родился в Израиле! Его родители действительно репатрианты, но и они уже давным-давно абсорбировались, работают, хорошо устроены и не нуждаются ни в какой помощи или «особой подготовке». Ничего не поделаешь, отвечают ему, тебе положена подготовка. Ну, попробуй прислать по факсу копию удостоверения личности, где написано, что ты сабра, может быть, что-то удастся сделать. Как, восклицает будущий солдат, у вас нет копии моего удостоверения личности? Я же прошел уже все проверки. Вы сами не можете посмотреть?..

У мальчика рушится мир, и ничего нельзя сделать, потому что можно много чего изменить в себе, можно стать самым лучшим, самым умным, самым быстрым, самым выносливым, — но нельзя изменить цвет своей кожи.

Я больше ничего не знаю о нем, поэтому напишу я не о нем. Его история просто послужит вступлением к моему рассказу.

Я напишу о Йонэй. Вы знакомы с ней? Многие с ней знакомы, потому что ее дом в киббуце Эврон является в значительной степени музеем, и в него приезжают экскурсанты.

Она сама превратила свой дом в музей, и сама рассказывает посетителям свою историю. Вначале она объясняет, как стала членом этого «ашкеназского» киббуца. Это действительно нуждается в объяснениях, ведь она единственная здесь такая — эфиопская мама-«полания», хотя у ее детей «полани» как раз папа. Она, возможно, вообще единственная на свете киббуцница-эфиопка. Как же она сюда попала? А вот как: киббуцы имеют обыкновение «усыновлять» и «удочерять» солдат, которые служат далеко от дома — семьи киббуцников приглашают их на субботу. Двадцать лет назад она как раз служила в армии далеко от дома… Именно так и познакомилась «эфиопка» Йонэй со своим «полани», вышла за него замуж и стала членом киббуца.

Начинать надо даже не с истории самой Йонэй, а с истории ее старшего брата. Брат Йонэй был среди самой первой, пробной маленькой группы сильных и выносливых молодых людей из их эфиопской деревни, вышедшей в путь через пустыню с целью проверить, можно ли в принципе дойти пешком до того места, откуда могли бы улетать самолеты в Израиль. Вот просто представьте себе примерно двадцать юношей, идущих через пустыню без всякой гарантии достичь цели, подвергающихся опасности умереть от голода и жажды, идущих дни, недели, месяцы. Их гонит в путь единственная мечта. Они идут в Иерусалим.

Когда в деревне было получено известие о том, что группа разведчиков благополучно достигли цели, остальные решили не медлить. Тут же была собрана новая группа, и на этот раз в нее вошли все, кому не давал покоя зов Иерусалима, и никого больше не интересовал пол, возраст и состояние здоровья участников. В эту группу вошли и Йонэй с мамой и двумя сестричками.

Они шли много дней. Они теряли людей в пути. Они хоронили тех, у кого кончились силы, и шли дальше. Мама вела Йонэй за руку. В середине пути девочка вдруг перестала видеть, потому что пыль, от которой не было возможности избавиться, забилась в глаза. Она ослепла, но продолжала идти рядом с мамой. В какой-то момент мама спросила ее: Йонэй, как ты считаешь, мы находимся в начале или в конце шеренги? Я думаю, что в самом конце, ответила та. Так вот, сказала мама, сейчас ты вообще перестаешь о чем-то думать и только идешь. Идешь быстрее, чем можешь. Потому что мы, действительно, не просто в конце, а совсем отстали. И откуда-то появились силы, и она, ничего не видя, пошла чуть быстрее, и еще быстрее, и вдруг почувствовала, что люди передают ее на руках вперед, и вот уже мама опять спросила: «Как ты думаешь, где мы теперь?» — «Мы в начале?» — «Да, мы в самом начале! И мы дойдем!»

Они дошли. Спустя несколько дней, проведенных в перевалочном лагере, где их накормили, подлечили, и где к ней вернулось зрение, они сели в самолет. В аэропорту Бен-Гурион их встречал ее старший брат, тот, который вместе с друзьями проложил для всех путь.

В рассказе Йонэй были еще подробности об этом пути. Я не в силах их приводить. Не сейчас… Поезжайте к ней, она сама расскажет вам обо всем. Только договоритесь с ней вначале. Она обязательно примет вас, ведь ее дом — это музей, она сама его таким сделала. Во дворе ее дома построена эфипская хижина, копия той, в которой она выросла. Идея построить ее принадлежит самой Йонэй, а воплотил эту идею ее брат со своими друзьями. Внутри хижины висят на стенах рисунки, изображающие будни жителей эфиопской деревни.

Йонэй расскажет вам смешные подробности о том, как ее маленькие польско-эфиопские дети, которым сказали, что во дворе строится дом мамы, отнеслись к этому совершенно серьезно и удивились, что мама по окончании строительства осталась жить с ними, а не ушла в «свой» дом. Она расскажет вам и другие подробности, уже не смешные, но еще более трогательные, о том, как брат привез к Йонэй их мать, для которой строительство копии ее эфиопского дома было сюрпризом. Она просто вышла из машины, вошла в калитку дома дочери и вдруг увидела ту хижину, в которой родилась, в которой растила детей и из которой ушла с ними через пустыню в Иерусалим…

Пусть Йонэй сама расскажет вам обо всем этом, и о своем пути через пустыню. Потому что она уже научилась не плакать, а я еще нет. Тем более, что она собирается расширять свой музей, в ее планах еще и эфиопский ресторан, где, кроме всего прочего, будет подаваться тот самый сказочно вкусный хлеб, ее собственного приготовления, который мне довелось попробовать.

Почему ей пришло в голову строить этот музей культуры своего народа? Однажды, несколько лет назад, она прочитала о том, что в Нагарии в одну из школ отказываются принимать эфиопских детей. И вот в этот момент она буквально встала с места с целью начать действовать, начать строить. И построила, и продолжает строить, руководимая одной лишь мыслью — я должна показать и объяснить, кто такие евреи из Эфиопии, чем мы жили до того, как вернулись домой, что мы с собой принесли и что мы можем внести в общий плавильный котел.

…Кто же они такие? Кого эти люди, которых принял Израиль в рамках алии из Эфиопии? Оказывается, какие-то должностные лица без них решили для себя этот вопрос, записав их всех навечно в категорию «новых репатриантов», которым следует свысока покровительствовать. Да, мы вернулись опять к тому мальчику, о котором шла речь вначале, из-за которого, собственно, я и решила рассказать вам о Йонэй. Я его не знаю, и не знаю его родителей. Чисто теоретически — пусть и не они конкретно, а родители другого, любого семнадцатилетнего израильского мальчика, к которому вот так же пренебрежительно отнеслись чиновники — они, эти родители, могли оказаться в той самой — или другой такой же — шеренге, бредущей из последних сил через пустыню в Иерусалим, не зная, хватит ли еды, хватит ли воды, хватит ли сил дойти до цели. Да, конечно, потом, когда открылся путь, по следам первопроходцев прибыло множество других, среди которых были и те, кто через пустыню не шел и никогда не пошел бы, потому что Иерусалим не являлся его предкам во снах. Но ведь ровно то же самое относится и к любой другой алие, а не только эфиопской.

Теперь — о том, о чем я так и не смогла до сих пор рассказать. Но вы должны об этом знать. О том, как две маленькие сестры Йонэй — тоже достигли цели, тоже пришли в свой Иерусалим. Прямо из середины того пустынного пыльного пути, в тот самый миг, когда совсем, бесповоротно закончились силы — две маленькие еврейские чернокожие девочки, одна за другой, обнаружили себя стоящими посреди Небесного Иерусалима. И я уверена, что уж там-то их точно никто не обижает.


Иерусалим. Мемориал эфиопским евреям, погибшим по дороге в Сион. Фото Яэль Ашкенази

Реклама

Корни, биньяны, мишкали

(Написано для «Самоучителя иврита» Арины Варди)

Как вы уже знаете, в ивритском алфавите 22 буквы. Так вот, буквы эти — непростые. Каждая из букв ивритского алфавита представляет собой некое целостное духовное явление (понятие, ощущение). Буква «мэм«, например, связана с понятием текучести, воды, переноса энергии и информации. Совсем не случайно она стоит первой в слове «маим» — «вода». Но и во всех других словах, где она присутствует, она несет с собой это духовное ощущение текучести.

Набору из трех букв ивритского алфавита, расставленных в определенном порядке, соответствует явление духовного мира. Эти явления описываются корнями ивритских слов.

И вот на этих корнях, на этом «скелете», наросло «мясо»… Это — приставки, суффиксы и вообще вся «одежка» корней. Попросту говоря, эта самая «одежка» и определяет, хотим ли мы в данный момент использовать некое духовное явление, определяемое трехбуквенным корнем, в качестве существительного, прилагательного или глагола определенного вида.

…Жизнь пошла дальше, и вот в Израиль приезжает новая алия. Репатрианты идут в ульпаны, делятся впечатлениями. Некоторые из них уже научились читать и писать, многие очень довольны и хвалят своих ульпановских учителей… И при этом все они почему-то жалуются на одну и ту же вещь: трудно понять биньяны.

Кто бы мог объяснить биньяны? — спрашивают люди, которые учатся в очень хороших ульпанах. Парадокс: большинство из тех, кто давно уже выучил иврит в совершенстве и говорит на нем почти как на родном языке, так никогда ни от кого и не услышали «объяснение биньянов». Они давно уже интуитивно поняли все про биньяны сами, им, конечно, ничего уже сейчас не надо объяснять. Но вот если бы они услышали от кого-то это объяснение на раннем этапе изучения иврита, они сэкономили бы силы на понимание.

В израильских ульпанах преподают «иврит на иврите», и это понятно, потому что никто не делит учеников по странам исхода и общего языка для объяснений там просто нет. Преподают в ульпанах учителя, умеющие делать именно это — вводить людей в иврит на самом иврите, пошагово, без объяснений. Это так называемая система погружения. Это непростое умение, я восхищаюсь этими учителями. Но никто из них так ни разу и не «объяснил биньяны». Просто не было для этого общего языка…

Когда мы в 80-х годах прошлого века изучали иврит в Москве по цепочке, то есть по принципу «выучил сам — обучи товарища», когда среди учителей подпольных московских ульпанов был высокий процент студентов и выпускников технических вузов, которые отлично умели объяснять, несмотря на то, что начали учить иврит всего на год раньше своих учеников, — вот тогда мы получали на очень раннем этапе полное и развернутое «объяснение биньянов». В нашем тогдашнем обучении были другие проблемы: некому было поставить нам произношение и вообще преподать настоящий народный, уличный иврит. Зато мы отлично понимали все про биньяны!

У каждой системы, у каждого времени свои достоинства и недостатки. Итак, дорогие нынешние репатрианты, которых успешно погружают в израильских ульпанах в настоящий современный иврит, — давайте попробуем все же разобраться с биньянами…

Сначала совсем немного о корнях и «мишкалях». Вы, конечно, знаете, — это наверняка доводят до вашего сведения даже при «системе погружения», — что у всех ивритских слов имеются трехбуквенные корни. Когда кажется, что букв в корне больше или меньше, то стоит приглядеться, и мы увидим, что их все равно три. Когда вы совсем-совсем уверены, что не можете найти третью коренную букву, — то она все равно есть, просто она в данной форме выпала, и это или первая нун, или, например, вторая йуд или вав… Видите вав? А она есть… Я не буду сейчас углубляться в это, это другая тема. Просто примите к сведению, что ивритские корни (ну, ладно, за редчайшими исключениями, которые все равно сводятся к правилу) состоят из трех букв.

Три буквы корня определяют некую суть или даже сущность, которая присутствует где-то не в материальном мире, а в мире понятий. Вот например корень кав, тав, бет. Из него образуется глагол лихтов — писать, а также слова ктива — процесс написания, hиткатвут — переписка, котев — писатель, михтав — письмо, ктуба — брачный контракт… Сразу много слов, среди которых и глаголы, и существительные. Есть много корней, от которых образуются и глаголы, и существительные, и прилагательные. А корень, — то есть костяк, то, на что надевается оболочка — один. И это всегда три буквы (во всяком случае, в нашем трехмерном мире…)

А теперь об «оболочке». В словах ктива, михтав и hиткатвут мы видим разные приставки и суффиксы, а также кое-где и внутрь корня залезли «лишние» буквы (йуд в слове ктива). Вот эта оболочка и называется «мишкаль». Это — уже вполне земная и материальная форма, которую приняло слово с данным корнем, чтобы стать определенного вида существительным, или прилагательным, или глаголом. Мишкаль — это как бы одежда корня, без которой тот является абстрактным понятием и не может проявиться в материальном мире.

Например, для существительных есть несколько возможных «мишкалей», и каждый из них говорит нам, что это существительное относится к определенному типу. Например, ктива — процесс написания текста, михтав — письмо (то, которое отправляют по почте), hиткатвут — переписка, и это все примеры слов с одним и тем же корнем и разными мишкалями.

Возьмем один из мишкалей, тот, от которого образовано слово ктива (корень у него, как мы помним, кав, тав, бет). Какие еще слова, с другими корнями, относятся к этому мишкалю? Например, бдика (корень бет, далет, куф). Бдика означает «проверка», то есть некий обычный процесс, такой же, как и ктива. Еще пример: швита (корень шин, бет, тав) — «забастовка», то есть опять же некий простой процесс, в данном случае, ничегонеделания вместо работы. А теперь возьмем слово с другим мишкалем: hиткатвут — «переписка». Это тоже процесс, но как бы длительный, усиленный процесс. И теперь возьмем еще один мишкаль, тоже для существительных. Михтав — письмо. Письмо — это предмет, в отличие от четырех предыдущих слов, которые обозначали процесс. Еще слова с этим мишкалем: мигдаль (корень гимель, далет, ламед) — «башня», мифрац (корень пей, реш, цади) — «бухта», мидгам (корень далет, гимель, мем) — «образец»… И так далее, не будем дальше углубляться, я надеюсь, что принцип ясен и можно наконец перейти к биньянам.

После такого длинного вступления рассказ о биньянах будет уже не таким длинным. Семь биньянов соответствуют семи видам глаголов. Для каждого из этих семи видов глаголов имеется свой, отличный от других, набор мишкалей, в котором присутствуют мишкали для настоящего, прошедшего и будущего времени, первого, второго и третьего лица и мужского и женского рода.

Итак, перейдем уже наконец непосредственно к биньянам, и на этом этапе тоже не отступим от нашего подхода, в соответствии с которым все раскладывается по полочкам. Полочек будет, конечно же, семь, и каждая из них окажется на самом деле не полочкой, а чашечкой подсвечника… Как это? Сейчас увидим.

Начнем с биньяна ПААЛ (обычно говорят «пааль», но мы воспользуемся тем, что ламед в иврите мягкий и будем везде писать названия биньянов без мягкого знака). В качестве примера берем слово с уже исследованным нами корнем кав, тав, бет, который означает процесс письма и все возможные производные. Инфинитив — лихтов. Прошедшее время во всех формах — катавти, катавта, катавт, катавну, катавтем, катавтен, катву. Будущее — эхтов, тихтов, тихтеви, нихтов, тихтеву, йихтеву. Мы видим, как корень каф, тав, бет одевается в разные «одежды»-мишкали, чтобы дать нам все возможные формы глагола «писать».

А теперь построим страдательную форму от этого глагола. «Я написал письмо» — катавти михтав. «Письмо написано» — а-михтав нихтав. Глагол нихтав относится уже к другому биньяну — НИФЪАЛ. И мы видим, что этот биньян является «страдательным» биньяном по отношению к ПААЛ. Еще примеры? «Я закончил урок» — ани гамарти эт а-шиур. «Урок закончен» — а-шиур нигмар. Гамар-нигмар, ПААЛ-НИФЪАЛ.

Вот мы уже узнали не просто о двух биньянах, а о двух связанных между собой биньянах, из которых один является активным, а второй пассивным по отношению к нему.

Дальше — другая пара биньянов: ПИЭЛ — ПУАЛ. Возьмем глагол биньяна ПИЭЛ — меватель — «отменяю». Ани меватель эт а-месиба — «я отменяю вечеринку». А-месиба мевутелет — «вечеринка отменена». Меватель — глагол биньяна ПИЭЛ. Мевуталь (в женском роде мевутелет)- биньяна ПУАЛ. Опять активное и пассивное, действительное и страдательное!

И третья пара биньянов, один из которых тоже активный, а второй пассивный по отношению к нему — hИФЪИЛ И hУФЪАЛ: ани мазмин отха — «я тебя приглашаю», ата музман— «ты приглашен».

Итак, мы поняли, что ПААЛ и НИФЪАЛ — это пара действительное-страдательное, и такая же пара ПИЭЛ и ПУАЛ, и еще одна пара — hИФЪИЛ И hУФЪАЛ.

Сосредоточимся на минуту только на активных биньянах. Чем отличается ПААЛ от ПИЭЛ и они оба от hИФЪИЛ? В самом общем виде — глаголы, относящиеся к биньяну ПААЛ, обозначают простое действие, а глаголы биньяна ПИЭЛ — более продленное, усложненное. Самый простой пример: ани ломед — «я учу» — это ПААЛ. Ани меламед — «я обучаю» — это ПИЭЛ. Ну, а hИФЪИЛ — это задействование чего-то.

И вот мы уже разобрались с шестью биньянами. Остался один. У него нет «страдательной» пары, потому что он сам по себе и действительное, и страдательное. К биньяну hИТПАЭЛ относятся глаголы, обозначающие действие, обращенное на себя: ани митрахец — «я умываюсь», ани митлабеш — «я одеваюсь» и т.д.

Подведем итог: ПААЛ — обычное действие, его пассивная форма — НИФЪАЛ. ПИЭЛ — более усложненное или продленное действие, его пассивная форма — ПУАЛ. hИФЪИЛ — задействование чего-то, его пассивная форма — hУФЪАЛ. И, наконец, hИТПАЭЛ — возвратное действие.

А причем тут чашечки подсвечника? Очень даже причем, потому что еврейская менора, семисвечник, стоявший в Храме, может служить, кроме всего прочего, для пояснения схемы биньянов (и это наверняка не случайно)! …Итак, представьте себе семисвечник. В его середине, в том подсвечнике, который находится прямо на стволе, расположим возвратный биньян hИТПАЭЛ. Все, что справа, будет у нас активным действием, все, что слева — пассивным (ну да, точно как в Каббале). Пусть первый подсвечник справа символизирует биньян ПААЛ. Он соединен веткой с крайним посвечником слева — его пассивной парой НИФЪАЛ. Второй справа подсвечник назначим биньяном ПИЭЛ, и он соединяется со своей парой — вторым слева биньяном ПУАЛ. И третья соединенная между собой пара подсвечников в нашей меноре — справа активный hИФЪИЛ, слева пассивный hУФЪАЛ.

Для названий биньянов используется корень пей, аин, ламед. Паал — означает «действовал». От этого корня существуют не только глаголы, относящиеся к разным биньянам, но и существительные — пеула, мифъаль… Почему мы в самом начале не взяли именно его для всех примеров, ведь это было бы так естественно? А потому, что он относится к корням-исключениям, его вторая коренная буква — гортанная аин, и с ним все немножко сложнее, чем с корнями без гортанных букв. В прежние времена, когда согласная аин четко произносилась в устной речи, с этим не было проблемы. Но для нас сейчас, и тем более в этой статье, в которой используется русская транслитерация, от этой согласной остается только ее огласовка, поэтому примеры с этим корнем были бы менее понятными.

…Существует очень мало корней, которые используются во всех семи биньянах. Но в идеальном мире, который нам недоступен, конечно же, каждый трехбуквенный корень имеет в своем «шкафу» одежды, т.е. мишкали, для всех биньянов, а также для всех возможных форм существительных и прилагательных. Да и корней для трехмерного мира там столько же, сколько есть возможных сочетаний из трех букв. Да и мишкалей… Ну ладно. Это же не наш, не реальный, не материальный мир, не тот, который воспринимается нашими чувствами и выстроен ими. Этот последний абзац, если что, всего лишь авторская ремарка, один из подходов к пониманию схемы мироздания, и кто его знает, как оно есть на самом деле…

В ямку бух

— Сделай ей «в ямку бух», — предложил сын. Я сидела на диване в окружении большой семьи своих израильских, совсем не русскоязычных, родственников и держала на руках самую младшую из них, чудесную девятимесячную малышку.

О’кей, «в ямку бух» — развлечение как раз для этого возраста. Мои дети его обожали, и, как выяснилось, помнят до сих пор. Делается это, если кто не знает, так: читается некий сакральный текст в сопровождении ритуальных действий, в результате имеем радостное дитя и не менее радостного взрослого-исполнителя.

Текст такой:

Поехали, поехали,
мы едем за орехами (все это время ребенок в спокойном ритме качается на коленях),
по кочкам, по кочкам (здесь клиента надо довольно высоко пару раз подбросить на коленке, постепенно нагнетая атмосферу),
по ровненькой дорожке (здесь, чтобы усыпить бдительность, жертву опять покачивают пару раз спокойно),
в ямку — буууух!!! (это кульминация, клиент опускается почти до самого пола и при этом радостно хохочет).

Вот только одна проблема — никто из сидящих в комнате, кроме меня и сына, не поймет ни слова из этого заклинания. Это нехорошо… Я на пару секунд задумалась.

И воспоминания вырвали меня на некоторое время из этой комнаты, из этой уютной обстановки, в которой я уже привыкла за последние годы проводить все еврейские праздники. Память унесла меня далеко, в те времена, когда мои собственные малыши были как раз в этом возрасте… Нет, немного постарше — один из них уже отправился в муниципальный детский сад.

— Ты знаешь, что он у тебя выражается высоким стилем? — спросила меня воспитательница моего трехлетнего сына. — У него богатый словарный запас.

Понятно, что на этом месте я расцвела от счастья. И воспиталка решила, что это для меня как-то слишком много — не стоит допускать, чтобы я заодно и о себе вообразила Бог знает что.

— Ну, ты же понимаешь, что это не твоя заслуга! — добавила она.

Я промолчала, не видя смысла вступать в дискуссию. Нет, я не обиделась, — на то, чтобы обижаться, мне тогда не хватало жизненных ресурсов, а воспитывать воспитательницу было бы с моей стороны по меньшей мере странно.

При этом, конечно же, именно мой иврит на самом деле стал причиной «высокого стиля», которым выражался мой ребенок. Сейчас все объясню. Вначале немного фактов о том, как росли мои дети. А росли они так: я не ставила перед собой задачу обучить их русскому языку. Погодите возмущаться и просто ответьте на вопрос: вам приходилось когда-нибудь растить в одиночку двух гиперактивных мальчишек, постоянно разбегающихся в разные стороны? Я имею в виду — в полном одиночестве, то есть и без бабушек-дедушек тоже? Вот просто совсем одной? Поверьте, в подобной ситуации, усугублявшейся еще и экономическими проблемами, у вас не было бы желания и возможности обсуждать и применять теории о пользе или вреде двуязычия. Вы просто делали бы то, что делать необходимо. Как это делала и я. Нет, конечно, я общалась с ними и пела им песенки на русском тоже, иначе откуда бы они знали про «в ямку бух». В моем репертуаре просто не было достаточного количества ивритских песенок и развлекалок. Но в садике они слышали иврит, да и дома от меня тоже, и уж точно всегда в те моменты, когда мне надо было им что-то внушить, или просто сказать так, чтобы они хорошо поняли — я переходила на иврит.

Я растила детей нормальными израильскими гражданами, без навязывая теней и следов собственного прошлого. И, надо сказать, у меня это получилось, а тени прошлого их родителей — в частности, интерес к русскому языку и знание этого языка на достаточно высоком уровне (а еще знание наизусть многих строф из «Евгения Онегина» в переводе Шленского) — настигли их без моего участия, обернувшись не тенями, а светом, не странностями, а преимуществом. Никакого «бух» в «ямку» между культурами не произошло, все слилось очень органично. Как мы с ними общаемся сейчас? Очень просто. Дети говорят со мной на иврите, я с ними говорю на русском. Иногда все же перехожу на их родной язык, или начинаю заполошно пояснять на нем что-то из сказанного, но они в таких случаях всегда меня покровительственно успокаивают, объясняя, что все прекрасно поняли из моей русской речи.

Вернемся в их детство. Книжки в нашем доме покупались на иврите. Я старалась не пропускать популярных и новых детских хитов. У Эрана была любимая книжка под названием «Облако Эрана». У Мати, поскольку никто не догадался ничего написать о мальчике по имени Мати, была зато любимая книжка под названием «Трактор Шауль», и спал он в обнимку не с пушистым медведем, а с пластмассовым трактором по имени Шауль. В общем, вместо русских народных сказок я без зазрения совести забивала детям головы творчеством израильских народных сочинителей.

Но понятно, что «высокий стиль» — это не от трактора Шауля с его папой-трактором и мамой-тракторихой. Высокий стиль, которым выражался мой малыш, исходил из бытовых бесед с его собственной мамой. Со мной, да, что бы об этом ни думала его не очень тактичная воспиталка.

Нет, я не знала иврит идеально, и сейчас тоже он у меня всего лишь такой же, как и у большинства репатриантов, проживших в Израиле десятки лет, не более того. Но речь же шла не об уровне языка, а о «стиле»! Стиль моего иврита был заложен в моем первом годичном ульпане в Москве, где мне преподавал мой же однокурсник, выучивший иврит годом ранее. Секрет здесь в том, что мы оба с ним, как и часть остальных учеников, были по профессии математиками. Мы «взяли» этот иврит логикой, поэтому все эти биньяны и вообще грамматика уже на довольно раннем этапе перестали нам мешать — мы их просто поняли и пошли дальше. А дальше была лексика — из старых учебников, от старых учителей — тот самый «высокий стиль»! И мы им овладели без помех! Ну, а мой второй, «продвинутый» годичный ульпан вообще проходил под руководством Авигдора Левита, человека, родившегося в Израиле и в шестнадцать лет приехавшего с родителями в Люберцы строить коммунизм. С коммунизмом, как мы знаем, у них не очень получилось, но зато в качестве преподавателя аутентичного иврита он вполне преуспел. Засада была в том, что его вполне живой иврит был несколько устаревшим и старомодным. На уроках мы без конца разговаривали фактически на иврите первопроходцев! — и вот вам и вторая, наверно, основная причина моего «высокого стиля». Мы не учили «эйх коръим леха», мы учили «ма шимха». И так далее.

Конечно же, я и не думала насильно лишать своих детей «русской культуры». Я брала от нее все, что было в пределах доступа, не прилагая при этом со своей стороны особенных усилий. Я не покупала книжки на русском, потому что не собиралась их им читать и требовать от них самих приобретения навыков русского чтения. «Теремок» и «Рассеянный с улицы Бассейной» стояли у нас на полке в ивритской интерпретации Леи Гольдберг. Но зато я покупала кассеты с русскоязычным мультиками, ведь устный русский у них был на слуху, и они могли там почти все понять.

Сейчас просто расскажу трогательную историю. Однажды в субботу мы пришли в гости к нашим соседям в благословенном Маале Адумим, в котором мы тогда жили. Нас пригласили на трапезу, а после еды все крутившиеся тут же дети, вместе с детьми ближайших соседей, в общем количестве примерно пятнадцати человек, в возрасте где-то от четырех до восьми лет, собрались вместе на еженедельный субботний детский урок по недельной главе Торы. Им предстояло проделать совсем недалекий путь до квартиры учителя, по дороге не надо было переходить шоссе, поэтому взрослые просто выстроили их в колонну парами, поставив впереди малыша, который хорошо знал дорогу, и скомандовали «вперед и с песнями». И теперь представьте картину: колонна детишек, девочки в субботних нарядах, мальчики в кипах и белые рубашечках с торчащими из-под них цицит, строем отбывает на урок Торы, ведущий чеканит шаг и запевает, и все подхватывают:

«В Африке шакалы,
в Африке гориллы,
в Африке большие
кро-ко-ди-лы…»

Пение замирает вдали, и я понимаю, что только что наблюдала идеал интеграции культур страны исхода и страны проживания в сознании второго поколения эмигрантов.

…Вернемся, однако, к реальности. «В ямку бух», говорите, для израильской девочки без всяких русских корней? Ну, хорошо. Будет вам «в ямку бух».

אנחנו נוסעים
כדי לקנות אגוזים
בדרך עפר
בכביש הישר
ופתאום —
!!!לשלולית — בווווום

Проект «Лави»

Когда я приехала в Израиль, все работали в «таасия авирит» — авиационной промышленности. Ну, может быть, у меня такой круг общения образовался, но так получилось, что, кого ни спроси о месте работы — все в «таасия авирит». Программисты, техники, бухгалтеры… Я знала, чем они там занимаются, и не сомневалась, что и я сама, как только все утрясется с ульпанами и вообще с первым обустройством, тоже непременно окажусь программистом в «таасия авирит». Это будет работа моей мечты, потому что можно будет наконец отдавать все силы любимой стране, вкладывая их в самый лучший ее символ.

Однажды я увидела этот самый символ воочию. Я шла по иерусалимской улице Бен-Йегуда, когда раздался гул нескольких самолетов и все прохожие поголовно посмотрели вверх. А там… Нет, это было лучше, чем любой заранее отрепетированный воздушный парад. Вокруг раздавались гордые и счастливые возгласы: «Лави, это Лави!», весь народ смотрел в небо, а там — три прекрасных самолета, золотые в солнечных лучах, проделали синхронно несколько кругов над городом и улетели дальше по своим делам. Это был, видимо, салют от имени Льва («Лави» означает «лев») Иерусалиму, символом которого тоже являет лев, Лев Иегуды.

Все смотрели им вслед, дети прыгали, взрослые улыбались. Я тоже смотрела вслед этим летающим золотым львам и ощущала нежность к ним. Я была частью этой счастливой и уверенной в себе страны, которая построила себе такую надежную и красивую защиту от врагов.

Мои мечты о работе в проекте «Лави» были уничтожены где-то через полгода после того, как я увидела этот самолет в небе над Иерусалимом. Я сверилась с датами в википедии — 31 декабря 1986 года прототип истребителя впервые поднялся в воздух, 30 августа 1987 года было принято решение о прекращении программы.

Я помню, как это сразу привело к очень большому росту безработицы. У множества людей обрушились все планы, обрушилась сама жизнь. Собственно, одновременно все обрушилось и у всей страны. Уместно будет добавить здесь еще одну дату — 9 декабря 1987 года началась первая интифада, в результате которой у жителей Израиля пропало ощущение защищенности и безопасности. Нет, конечно, метание камней на дорогах не было связано только лишь с погребенными заживо боевыми самолетами, которые являлись символом и гарантией нашей безопасности. Они стали результатом целого ряда событий в рамках активизировавшейся деятельности по сдаче страны, завершившейся подписанием соглашений Осло.

О проекте «Лави» можно найти много материала в сети. Это горькая история о том, как мы чуть не стали лучше всех, и тут эти самые «все» всполошились и заставили нас остановиться. «Лави» должен был дать Израилю независимость от американских поставок. И это и есть то, от чего мы тогда отказались.

Почему я вообще пишу об этом сейчас? Потому что я хотела бы вернуть проект «Лави».

Нет, я имею в виду не этот конкретный самолет, который, в измененном виде и под другим названием, был продан Китаю. Я имею в виду именно название.

Я хотела бы, чтобы наша страна возобновила проект, который мог бы называться Лев Иегуды, или еще как-нибудь похоже. Он не должен ограничиваться производством самолета, и вообще производством чего-либо. Он должен, конечно, включать научные лаборатории и заводы по производству собственных боевых самолетов и прочего оружия, необходимого для защиты страны. Но его глобальной целью должно стать поднятие нашего общего сознания на уровень понимания необходимости настоящей независимости. Иными словами — мы должны вернуть себе чувство собственного достоинства, отобранное у нас соглашениями Осло, сдачей Гуш-Катифа, периодическими войнами с ничейным счетом.

Это нужно для того, чтобы мы снова с радостью и гордостью смотрели в наше небо. Чтобы безработными были не программисты, а чиновники государственного бюро по трудоустройству. Чтобы наш глава правительства не зависел от шантажа.

И чтобы не приходилось посередине войны выпрашивать у других столь нужные нам ракеты.

Еще не время…

Ну что… Я, как и все, сегодня утром открыла новости. Как и все, впала в депрессию. Хожу теперь с ужасным настроением, все планы по поводу «выйти из дому вечером и наконец-то развлечься» отменила. Ничего не хочется. Мы проиграли. Нас предали…

При том, что ничего еще не подписано, а статьи на всех сайтах только перечисляют пункты, которые будут подписаны. Но эти статьи вызывают такое чувство унижения, что… см. первый абзац.

У всех нас, — у меня уж точно, — до последнего была в голове мысль (и она все еще остается, верно?) о том, что в рукаве у правительства и у военных есть еще какие-то козыри. Что мы все подпишем, конечно, — вы пробовали что-то не подписать, когда вас заставляют? это довольно трудно, — но тут вдруг произойдет что-то, что вернет нам победу… Некая случайность, все недоказуемо, но весь мир понимает, что это сделали мы и что таким образом на самом деле мы победили… Но ничего такого не происходит, и пора уже смириться с тем, что и не произойдет. Наши самые свирепые враги живы-здоровы и полны планов на будущее, их бункеры под больницей целы-невредимы.

Так. Депрессивная часть закончена. Дело в том, что мои обязанности — вот мои лично, Мири Яниковой, — в этом мире заключаются в чем угодно, но не в том, чтобы вгонять окружающих в депрессию. Хотя и это тоже важно делать, чтобы мы не расслаблялись, но этим пусть занимаются другие, те, кто и должен по своей роли нагонять мрак для того, чтобы мы держали руку на пульсе. Моя же роль другая. Я пишу добрые сказки.

Для чего была нужна эта война? Именно нам с вами — для чего? Что еще мы от нее получили, кроме ликвидации, невыносимой для нас ценой, сиюминутной опасности, связанной с туннелями? Нас теперь в мире любят больше, а ХАМАС меньше? Ну, это просто смешно. Те, кто нас любили раньше, любят и сейчас, а новых «поклонников» вряд ли много добавилось. Слово «хамас» на иврите означает «грабеж», «разбой», не более того. То, что в мире стали меньше любить конкретную разбойничью организацию, которая называет себя ХАМАС, мало что меняет.

Зато — очень много меняет та сотня молодых репатриантов, которая вдруг свалилась на нас из Америки посередине войны. Это ребята, которые приехали специально для того, чтобы пойти в ЦАХАЛ. Это на самом деле и есть настоящая АЛИЯ и настоящая ГЕУЛА, это духовное явление, а не каприз вырвавшихся на свободу подростков.

Много меняет то, что мы узнали, что в ЦАХАЛе уже сейчас служит множество так называемых «одиноких солдат», то есть тех, кто, оставив родителей в США, во Франции, где угодно, — едва повзрослев, даже еще не успев повзрослеть, приехали в одиночку в Израиль, чтобы сразу пойти воевать за страну, которую они на самом деле считают своей. Много меняет то, что оказалось — все население этой страны считает себя их родителями, их братьями и сестрами. Вы помните, как это было? Как давно это было? Месяц назад… Целую вечность назад…

Много меняет наша сплоченность вокруг армии, принявшая во время этой войны небывалые размеры и выразившаяся в опустошении гражданским населением магазинных полок в пользу солдат, за неимением другой возможности хоть как-то помочь. И пусть это сейчас, по мере отдаления событий, и начинает выглядеть забавно, но ведь тогда, в самом разгаре, нам совсем не было смешно. Когда я в эти выходные стирала военную форму, футболки и белье своего сержанта, среди них обнаружилась парочка новых, добротных и симпатичных вещей. Мы просто передали их по кругу. Обычные материальные вещи, носки, футболки и белье, купленные не себе, а солдатам, армии, всей воюющей стране. В общем, всем спасибо. Все остались при своем, а на душе при этом так тепло.

Много меняет то ощущение общности, которым мы были охвачены в течение этих недель. Конечно, постепенно все разряжается, растворяется, уходит. Но не совсем. У каждого из нас в душе что-то сдвинулось, что-то поднялось на одну ступеньку. Танк, обклеенный детскими рисунками; владельцы магазинов и киосков, отказывавшиеся брать деньги с солдат; продуктовые посылки на фронт от русскоязычных пенсионеров; тепло и любовь, которые на протяжении нескольких недель люди незримо транслировали по адресу любого прохожего в военной форме, да и вообще любого прохожего, — это то, что внесло не материальный, а огромный духовный вклад в поддержание общего духа народа, и это то, что никуда не уйдет и никогда не растворится. И надо бы еще задуматься над тем, откуда это взялось. Это было в нас всегда, а мы об этом не знали? Может быть, все не так плохо?

Не говорите, что это слабые утешения. Они совсем-совсем не слабые, на самом деле. Они — то, что мы вынесли из этой войны, наше приобретение, наша настоящая победа. И только это имеет значение.

У нас не было возможности закончить эту войну иначе. Хотя и казалось временами, в самом разгаре событий, что все на самом деле преображается, что все возможно… Но на материальном уровне ничего важного, кроме успешного решения несомненно важных текущих задач, пока не произошло.

Мы не завоевали Газу. Машиах не пришел. Еще не время.

Автобус, в котором ехал «весь Израиль»

6 июля 1989 года я ждала возращения мужа с резервистских сборов. Я знала, во сколько его отпустят, и, значит, на какой автобус он сядет в Тель-Авиве, чтобы добраться до Иерусалима.

Я строила планы на вечер. Радио на работе было включено. И вдруг в один момент стало ясно, что все планы – и на вечер, и на ближайшее будущее, и на всю мою жизнь, — ничего не стоят, и все может быть сметено в один момент.

…После вчерашнего дня памяти Катастрофы, на следующей неделе нам предстоит еще один день траура – День памяти погибших в войнах Израиля и в терактах. Да, только на следующей неделе. Но его тень легла в прошлое и достигла сегодняшнего дня – для тех, кто 24 года назад не дождался своих родных, всего лишь севших в Тель-Авиве на иерусалимский автобус.

«Арестован араб, укравший памятник», — сообщают сегодня заголовки на новостных сайтах. Ага, еще один «охотник за металлом», такой же, как и те, что пять лет назад вырезали в моем доме газовую трубу, что только чудом не привело к трагедии. На этот раз – памятник. Что же, памятников в Израиле, к сожалению, очень много. Весь день я видела эти заголовки, и только через несколько часов поняла, что это был за памятник.

…Для меня тогда все обошлось. После того, как я, погруженная в какой-то туманный мрак, не в силах сидеть в полной неизвестности в своем поселении, приехала на автобусе в Иерусалим и, не зная, куда кидаться, зашла в книжный магазин Малера, чтобы еще раз послушать радио, я обнаружила мужа, целого и невредимого, коротающего там время в ожидании попутки, чтобы добраться домой. Он случайно опоздал на тот самый автобус и благополучно приехал на следующем.

Для нас с ним все обошлось, и нашим детям суждено было родиться. Не обошлось – для родных шестнадцати пассажиров того автобуса. Нет, не для шестнадцати, для большего количества, потому что в любом теракте, в котором есть убитые, обычно бывают и раненые, в том числе тяжело раненые.

Потом в газетах было много статей, в которых рассказывались истории погибших. Писали о том, как каждый из них попал в этот автобус – зачем ему именно в этот день, около 11 часов утра, потребовалось переместиться из Тель-Авива в Иерусалим. Кто-то ехал по делам, кто-то на встречу, кто-то возвращался домой. Тогда еще журналистам это было интересно, каждый человек что-то значил… Сейчас уже давно все не так.

Как написали в одной из газет (или сказали по радио? не помню), в этом автобусе ехал «весь народ Израиля». Состав пассажиров оказался таким, что случайно отразил в себе в равных пропорциях все слои населения, выходцев из всех диаспор. Там был и один арабский пассажир, который внезапно накинулся на водителя и резко повернул руль вправо.

Справа был крутой склон. Именно по нему ходили от одного раненого к другому, пытаясь оказать первую помощь как можно большему количеству людей, студенты ешивы, расположенной по другую сторону дороги, ставшие свидетелями катастрофы и бросившиеся на помощь.

В тот день зародилась организация ЗАКА. Ее основная роль – собирание и опознание частей тел погибших в терактах и катастрофах. Именно этим в основном пришлось заниматься тем ребятам из соседней ешивы, бросившимся на помощь раненым. Именно тогда стало ясно, что подобная работа, к сожалению, очень востребована в последнее время, и пора создавать специалистов…

«Не забудь!»

«Помни, что сделал тебе Амалек!» — вот что звучит в однообразном звуке сирены в 10 часов утра в День Катастрофы. Целая фраза – единым криком без слов.

Почему, несмотря на то, что сами эти события уходят в прошлое, память о них с каждым годом все яснее и тяжелее? Почему тяжесть, наваливающаяся на душу при этом звуке, по мере отдаления Катастрофы во времени все невыносимее? Почему время ее не лечит?

Потомки тех, кто сделал нам это тогда, давно уже принесли покаяние, и оно принято. При этом, мы с упрямой неизбежностью каждый раз приводим глав их государств и официальных лиц в Яд ва-Шем, как и официальных лиц из всех других стран мира, приезжающих к нам по делам. Очень уважаемый мною Моше Фейглин считает, что это неправильно, и давно пора это отменить. Пора перестать «выжимать» Холокост и оправдывать им существование Израиля. У тех, кому мы давно простили, выросло новое поколение, не все представители которого готовы принять этот аргумент. Мало того, аргумент этот возвращается к нам бумерангом, и вот уже термины, относящиеся к Катастрофе европейского еврейства, применяют к нам самим.

Но сирена в День памяти Холокоста, так же как музей Яд ва-Шем – это не для них. Это для нас. Возможно, Фейглин прав в том, что не нужен дежурный визит в Яд ва-Шем для официальных гостей. Даже скорее всего прав. Этот страшный мемориальный музей рядом с прекрасным иерусалимским лесом нужен не им, а нам. Я сама в первые же дни пребывания в Израиле совершила туда свой собственный «официальный визит», хотя меня никто не приглашал и не сопровождал. Мне не нужно было сопровождение, чтобы поговорить со своей семьей.

…На этот раз, когда зазвучала сирена, меня не просто что-то автоматически, по привычке, подняло на ноги, но какая-то сила отшвырнула меня подальше от окна, рядом с которым стоит мой рабочий стол. Потом прислонила к двери. Какая уж тут стойка «смирно»! По стойке «смирно» стоит сейчас у себя на базе мой сын-солдат. А мое окно выходит на хайфское горное вади. На другой его стороне идет стройка – кто-то добавляет комнату к своей квартире. Молоток арабских рабочих, то звучащий, то умолкающий уже несколько дней подряд, застучал где-то на тридцатой секунде, в самой середине сирены. Их будни не прерывались. Их уши не слышали. Последние секунды звучания сирены ее ясный звук, ее внятный, трагический посыл смешивался со звуками их будней.

Моше Фейглин прав. Мы не должны требовать от других насильно помнить о нашей Катастрофе, чтобы эта память не вернулась к нам бумерангом. Мы не должны полагаться на этот аргумент, оправдывая наше присутствие здесь. Потому что у нас есть более веские аргументы.

«Сотри память об Амалеке в мире под Небесами. Не забудь».

От Леонардо до Гугля

От Леонардо до Гугля расстояние достаточно велико. Настолько велико, чтобы вместить в себя сотни лет развития человеческого знания от первого импульса, полученного благодаря озарениям жившего давным-давно одинокого гения — и до сети, объединившей в себе все материализовавшееся информационное поле планеты. Эдакая длинная прямая, вроде набережной вдоль океана человеческого знания.

В Израиле океана нет, но есть Средиземное море, волны которого растворили в себе достаточно предметов, достойных стать музейными экспонатами, бывших свидетелями исторических событий и символами знаний человечества. Если у кромки его прибоя проложить набережную, то она вполне может символизировать собой тропу времени. А ее хайфский отрезок проляжет как раз от Леонардо до Гугля.

Самый лучший в стране пляж Дадо начинается приблизительно возле отеля под названием Леонардо. Он тянется на достаточно большое расстояние и заканчивается примерно там, где, обернувшись спиной к волнам, вы обнаружите перед глазами разноцветное лого Гугля, размещенное на здании хайфского офиса этой всемирной корпорации. Офис находится через дорогу от пляжа и символизирует собой завершение долгого пути, начатого столетия назад человеком по имени Леонардо.

Набережная и пляж Дадо достаточно длинны, чтобы, гуляя вдоль них, успеть обдумать долгий путь, пройденный человечеством.

На пляже Дадо удобно и уютно: вдоль берега находится множество деревянных беседок, где может найти вожделенную тень очень большое количество купальщиков. На набережной расположено множество кафе и ресторанов на любой вкус. Здесь танцуют и проводят фестивали. В течение всего года, включая некупальный сезон, тут фланирует отдыхающая публика, и уличные музыканты радуют ее своим искусством.

А море на променаде от Леонардо до Гугля бурное. Не все рискуют в него залезть. Для тех, кто остерегается, создан отдельный тихий пляж, в спокойной бухте, расположенной рядом с Леонардо.

Вдали от Гугля. Там, где он не успел еще забросить в бурный информационный поток свои сети. Там, где все только начиналось. Где пока еще можно было залезть в информационное море и не утонуть в нем…

Проспект Сионизма, бывший Проспект ООН

Известные Бахайские сады в Хайфе рассечены посередине широким (в израильских масштабах, конечно) проспектом. Если ехать от Стелла Марис по улице Черняховски, то она переходит в этот проспект в том самом месте, где направо отходит Президентский проспект («Сдерот а-Наси»), а прямо… О, если посмотреть прямо, то лишний раз возрадуешься тому, что выбрал в качестве места жительства этот прекрасный город (в том случае, если ты это сделал, конечно). Потому что убедишься в очередной раз, что Хайфа прекрасна. С этой точки, являющейся перевалом, обделенному жителю южных и западных районов города открывается наконец прекрасный вид на Хайфский залив. На порт, и на суда на рейде, а если повезет, то и на какой-нибудь заплывший в гости морской небоскреб – огромное круизное судно.

Так вот, в этой «точке перехода» начинается новая широкая улица, и имя ей – Проспект Сионизма.

В 1948 году, в порыве благодарности к ООН за милостивое разрешение «открыть» свое государство, евреи назвали одну из центральных улиц Хайфы «Проспектом ООН». Трогательно, правда?

И все было тихо, до тех пор, пока в 1975 году эта самая ООН приняла, на свою голову, резолюцию, приравнивающую сионизм к расизму. Думаю, она неоднократно об этом пожалела, узнав о том, что предпринял муниципалитет Хайфы по следам этого решения. (Что такое? Не пожалела? Но ведь наверняка пожалела бы, если бы вообще об этом узнала!)

Вы уже все поняли. Имя «умников» (это каламбур, потому что ООН на иврите будет как раз «УМ») больше не могло значиться на карте нашего прекрасного города! В 1975 году, обнаружив, что, по мнению ООН, сионизм – это расизм, хайфский городской совет переименовал Проспект ООН в Проспект Сионизма! Согласитесь, что это было красиво!

И с тех пор и доныне Бахайские сады стоят на Сионистском проспекте. Я не знаю, что думают по этому поводу бахаи – не довелось у них поинтересоваться. Но мы, жители Хайфы, оценили этот храбрый шаг нашего муниципалитета (а еще больше ценим то, что он не догадался, следуя моде, переименовать его впоследствии в проспект Постсионизма; это шутка, если что…) Ведь сионизм, в конце концов – это всего лишь стремление к горе Сион. И Хайфа, как и положено порядочному еврейскому городу, тоже к ней стремится, хотя и сама стоит на прекрасной горе Кармель.

Северный «Шенкин» и ступени красоты

Адар — это самый знаменитый и самый первый по времени рождения из еврейских районов Хайфы. Его название происходит от слова «неедар» — «прекрасный». Сегодня не все согласятся с такой интерпретацией названия, потому что Адар слишком велик и многообразен, и эпитет «прекрасная» кажется не совсем подходящим в применении, например, к торговой улице города.

Но даже и такой Адар – это не только вынужденная толпа, крики и лужи на улице Герцль. Это и оливковые деревья в парке Биньямин, и высокие пальмы на улице Нордау. Это и старые дома и квартиры, не всегда отремонтированные, но обязательно имеющие свою душу и историю.

Адар делится на три отдельных района – три «ступени прекрасного»: Нижний, Центральный и Верхний Адар. По простой логике можно было бы сказать, что, как и полагается, чем выше, тем чище и «прекраснее». Но это не так. Три ступени Адара – это просто три уровня его цельной души.

Есть прямо посередине Адара улица, притягивающая к себе многих своим особым своеобразием. Это улица Масада.

В каждом городе есть те, кто хочет «жить без перерыва». Есть такие и в Хайфе. Но вот беда, ниша «города без перерыва» в нашей стране уже занята. Там находится Тель-Авив.

Жители улицы Масада не собираются соревноваться с Тель-Авивом, ведь у нашего портового города с многовековой историей есть собственная ниша. Но может же и у них быть своя собственная «улица без перерыва»?

У них, — у студентов, художников, старожилов и новых репатриантов, молодых и пенсионеров, которым нравится жить в окружении студий, антикварных магазинов, кафе? Для кого слово «искусство» ассоциируется не с одноразовым выходом в музей или в театр, а с повседневной жизнью? Чье широкое сердце открыто навстречу всем людям на земле со всеми их индивидуальными особенностями?

Население улицы Масада разнообразно, и в целом здесь царствует добрососедство и терпимость. Бывали и инциденты, но жители надеются, что они остались в прошлом.

Улица Масада находится посередине между вершиной горы Кармель и морским портом. С нее можно обозревать и море, и небо. Отсюда можно двигаться и вверх, и вниз.

Эта улица – как некая остановка, середина между всем огромным своеобразием земной жизни, символизируемым портом внизу, и духовностью, представляемой небом и вершиной Кармеля.

Как, собственно, и весь прекрасный Адар.