Блокпост Неугасимых Стремлений

КОЛОННЫ

1.

Мы едем на юг. Еще рано — только что миновал полдень, и дороги пока еще пустые, поэтому двигаемся мы быстро. Багажник забит под завязку нашими разбухшими рюкзаками.

Вот уже приближаемся к цели — дорожные указатели содержат актуальные для нас названия населенных пунктов.

Перекресток. Нам надо налево. Да, собственно, другой возможности у нас и нет. Вдоль дороги, углом, стоят полицейские, оставляя единственное свободное направление. Чтобы у нас не возникло даже сомнений, что это именно так, один из них машет рукой, указывая это самое направление.

Послушно поворачиваем. До чего же здорово, когда твои планы совпадают с указаниями тех, кто способен тебе что-то запретить. Пока что мы с ними находимся в полной гармонии.

Налево? И замечательно. Нам как раз туда.

Налево — Сдерот. Прямо — Гуш-Катиф…

2.

Въезд в Сдерот мы сначала проехали, поэтому пришлось развернуться. Встаем на поворот налево, чтобы въехать в город.

И тут гармония разрушается. Чтобы повернуть, надо миновать полицейскую машину. Другая такая машина стоит напротив, на том повороте направо, на котором мы должны были свернуть, если бы не проехали. И еще одну мы видели на втором въезде в город. Пока горит красный, полицейский интересуется у нас, являемся ли мы жителями Сдерота. Нет? А тогда нам сюда нельзя.

КАК ЭТО НЕЛЬЗЯ? Здесь что, закрытая военная зона? С каких пор?

Препирательства явно бесполезны. Хотя, нам вполне миролюбиво предлагают свернуть направо и обещают, что там за углом мы как раз упремся в стоянку, где и можно запарковаться.

Стоянку «за углом» мы не находим. Да и не нужно нам на эту стоянку. Нам нужно в Сдерот. А с какой стати мы не имеем права посетить этот город, нам так и не объяснили. Поэтому, притулившись около магазина метрах в трехстах от перекрестка и выждав благоприятное сочетание огней на светофоре, резко набираем скорость и по прямой все-таки благополучно попадаем в запретный Сдерот.

3.

На лужайке под большим деревом около городского Дворца Спорта уже предается приятному отдыху довольно большая компания. Можно, конечно, к ней присоединиться, и часть из нас так и поступает, с облегчением скинув рюкзаки и развалившись на траве. Но в мои планы входит попасть на русскоязычный семинар, который начался уже пару часов назад. Для этого нужно найти местный Бейт-Хабад, гостеприимно приютивший участников семинара. Куда же идти? К счастью, в поле зрения обнаруживается желтый флаг с короной, и рядом с ним мне указывают нужное направление. Через десять минут я уже нахожусь в объятиях друзей.

Часть семинара я пропустила, заявившись как раз к перерыву. За столиками сидят люди, среди которых много пожилых. Это пассажиры автобуса, приехавшего из Иерусалима.

Выясняется, что на лекцию профессора Вадима Ротенберга я не опоздала. Ура!

Вадим, психиатр и психолог, говорит о том, что водораздел между двумя лагерями израильского общества проходит по линии их отношения к духовным ценностям. Только тот, кто ориентируется именно на эти ценности, кто уважает сам себя, способен пожертвовать кое-чем серьезным (удобствами, пропавшим отпуском), не испугаться жары, походной жизни и тяжелых бытовых условий, пойти на риск столкновения с силовыми структурами, — и все это отнюдь не ради самоутверждения.

Затем он поясняет, что лагерь так называемых «сторонников размежевания», в свою очередь, тоже делится на части. Одну из них составляют люди, которые испуганы и считают, что можно «откупиться» от террора. Духовности они отводят очень незначительное место, но, когда видят ее проявление, это производит на них впечатление. В частности, на таких людей подействовали события Кфар-Маймона.

А вот «ядро», организаторы «размежевания», не поддаются ничему. Наличие в мире духовных ценностей и самоуважения для них — просто весьма неприятный, мешающий фактор, угрожающий их власти. Они никогда не признают своей ущербности, поэтому занимаются тем, на что они только и способны — то есть, разрушением. Это обыкновенные психопаты.

Вывод? Теперь, после Кфар-Маймона, когда наличие в мире духовных ценностей уже не вызывает сомнения, нужно объяснять солдатам и полицейским, по воле судьбы оказавшимся «на той стороне», что психопаты компрометируют армию. Это и должно стать основой провозглашенной организаторами «оранжевой» борьбы операции «лицом к лицу», в рамках которой предлагается разговаривать с полицейскими и солдатами, в тот момент, когда ты оказываешься в противостоянии с ними – «лицом к лицу».

4.

Лекция заканчивается, опять начинается тусовка. Я подхожу к знакомым. Время от времени кого-то из моих собеседников утаскивает на полуслове в угол журналистка с 9-го канала, и они, вспомнив о том, что свобода — это осознанная необходимость, покорно идут выполнять свой долг — давать интервью.

А тем временем мои пока еще очень неясные планы, которые, собственно, и привели меня сюда, начинают «обрастать мясом». Через четверть часа я уже обнаруживаю себя в составе группы из четырех человек, у которой имеется в наличие одна на всех машина. Собственно, больше нам и не надо.

Мы все хотим одного. Мы хотим пройти «махсом» Кисуфим. Мы хотим оказаться внутри Гуш-Катифа.

«Махсом Кисуфим» переводится с иврита как «Блокпост Неугасимых Стремлений». Редко в жизни встречается такое полное соответствие названия места его внутреннему содержанию…

Понятно, что мы совсем-совсем не оригинальны в своем желании. Впоследствии выяснилось, что уже существует разработанная другими логистика, предназначенная для того, чтобы сотни и тысячи таких, как мы, смогли достичь именно этой цели.

Но тогда, в кулуарах русскоязычного семинара противников размежевания, мы полагались пока только на себя. Первый план заключался в том, чтобы в этот самый Гуш-Катиф просто-напросто приехать. Как нормальные люди передвигаются по своей собственной стране? Садятся в машину и едут в нужном направлении. Вот и мы решили так сделать. При этом мы понимали, что перед нами возникнут препятствия, которые нужно будет обойти. Наша собственная «местная логистика» тоже была не очень простой. Но мы еще не знали, насколько мы недооцениваем реальность!.. Впрочем, эта самая реальность тогда менялась на глазах, — в частности, это относится к обстановке на том самом «махсоме» Кисуфим…

5.

Едем по Сдероту в направлении площади, на которой вскоре должна начаться демонстрация. Паркуемся на боковой улице. Из дома выходит женщина. Мы спрашиваем у нее, не возражает ли она, если мы оставим тут машину на несколько дней. Идея ей явно не нравится. Но, вместо того, чтобы послать нас подальше в прямом и переносном смысле слова, она начинает вместе с нами искать выход, и в конце концов мы договариваемся, что передвинем машину чуть назад, чтобы освободить место прямо напротив крыльца. А вот здесь уже можно. Все в порядке, она совершенно не возражает. Более того, по ее лицу мы видим, что ей неудобно, и она жалеет, что заставила нас предпринимать дополнительные усилия. В принципе, можно было бы и напротив крыльца…

Положение спасает компания, расположившаяся на веранде соседнего дома. Один из ее представителей открывает калитку и выходит к нам с тарелкой, полной кусков нарезанной дыни. Мы благодарим за угощение, и с крыльца и с улицы несется: «Спасибо вам! Вы молодцы!»

Уходим, жуя дыню, растроганные. Мы пока еще никакие не молодцы. Вот если нам удастся пройти этот Блокпост…

6.

Слово «Сдерот» означает «аллеи», «бульвары», «проспекты». А также — «колонны». Короче, что-то упорядоченное.

На зеленой травке возле того самого большого дерева уже стоят группы с плакатами. Обнаруживаем хайковчан, иерусалимцев. Со знакомыми здороваемся, с незнакомыми — знакомимся.

Народ прибывает, лужайка, а вскоре и неозелененная площадь через дорогу от нее заполняется участниками демонстрации. Очень скоро уже яблоку негде упасть. А многие звонят с дороги и сообщают, что застряли в непроходимых пробках. Мимо нас бесконечной колонной проходят автобусы, заполненные демонстрантами из разных городов. Эта колонна не прерывается во все время демонстрации.

Речи выступавших я пересказывать не буду, хотя некоторым из них удалось меня тронуть. Публика награждала ораторов аплодисментами, причем искренность и боль в голосе ценились сильнее, чем готовые лозунги.

А по рядам тем временем пустили листовки, в которых сообщалась простая вещь: те, кто желает попасть внутрь Гуш-Катифа, должны собраться в девять часов рядом с таким-то плакатом…

Мы решаем присоединиться к этой коллективной попытке, отодвинув пока в сторону свой собственный план. Это сейчас кажется странным, что мы даже не пытались оценить все безумие расчета на то, что сотни совершенно неподготовленных людей, разного возраста, в цивильной одежде, смогут пройти десятки километров по пересеченной местности (даже если совершенно забыть о том, что там выставлены колонны тех, кто должен им помешать)…

7.

В девять часов мы на месте, под нужным лозунгом. Там собралась довольно большая и разношерстная группа. В тот момент, когда мы подходим, в ее центре стоит Эли Бар-Яалом с гитарой и поет, выполняя свои обязанности народного барда, призванного поднимать дух бойцов. Мы слушаем, аплодируем. К сожалению, он вскоре уходит, а хочется еще песен…

Терпеливо ждем. В десять с минутами по рядам проходит волна, все быстро хватают и взваливают на плечи рюкзаки, и наша колонна отправляется в путь. Быстрым шагом, по улицам Сдерота. Молодые люди, полностью экипированные для трудного похода. Девушки в цивильных туфельках. Женщины в длинных юбках с детьми и колясками. Пенсионерки…

Нас много, и мы идем быстро. Но наша группа из четырех человек распалась, и это непорядок. Созваниваемся, — не с первого раза, потому что телефонная связь плохая. Наконец те из нас, кто ушел вперед, договариваются, что подождут отставших на углу определенной улицы… Ждем. Как выясняется, отставшие искали нас, а мы думали, что они впереди… И во всей этой путанице, похоже, виновата я. Я готова уже рыдать от досады на саму себя, потому что колонна ушла далеко вперед…

Наконец, наша группа объединяется и бросается вперед быстрым шагом. Большой колонны уже след простыл. Мы в растерянности останавливаемся на перекрестке двух больших улиц. Спрашиваем, куда двинулась колонна. Нам указывают направление, как впоследствии выясняется, неправильное…

Осознав это, мы в растерянности усаживаемся на барьер (ну, тот, который «поребрик») на углу двух больших улиц. Звоним тем, кто ушел с колонной. Понимаем, что нам пешком уже их не догнать, и, узнав, где находится промежуточный пункт похода, решаем добираться туда на машине. Один из нас уходит за машиной, а мы втроем ждем его, сидя на этом самом «поребрике».

Рядом останавливается машина. Местные жители. Женщина высовывается и спрашивает нас, есть ли нам где переночевать в Сдероте, и вообще, имеются ли хоть какие-нибудь проблемы. Мы растроганно благодарим, объясняем, что все в порядке, и мы просто ждем свою машину. Они уезжают, явно разочарованные тем, что не удалось приласкать и обогреть группу участников демонстрации.

Наконец, тот, кто был послан за машиной, преодолев немыслимые пробки в районе все еще не окончившейся демонстрации, пробивается к нам. Двигаемся к выезду из города, попадаем в громадную пробку. Но настроение значительно улучшается, поскольку мы теперь имеем цель и надеемся вскоре присоединиться к убежавшей от нас колонне. Достаем карту с обозначенными на ней блокпостами армии, намечаем по ней путь по боковым дорогам в объезд этих блокпостов. Все в порядке, все идет по плану. И мы все еще не подозреваем о степени своей наивности…

8.

Наконец, вырываемся из пробки. Все машины сворачивают налево в сторону Офакима, где по согласованному с полицией плану должно состояться продолжение официальных мероприятий протеста.

А нам туда не надо. Нам направо. И почти сразу после поворота направо, в нескольких сотнях метров, налево уходит та самая боковая дорога, которая как будто бы специально предназначена для того, чтобы обходить обозначенные на нашей карте блокпосты.

Стоп! Наш водитель в последний момент выворачивает руль, чтобы продолжить путь в прямом направлении.

Налево нельзя. На нашей боковой дороге стоит колонна полицейских. Мигают синие огоньки…

Едем прямо. Но еще не все потеряно. Через некоторое время разворачиваемся и решаем продолжить поиск обходных путей, но уже не по карте, а на местности.

Тщетно. Все глухо.

Везде, где имеется хотя бы намек на съезд с дороги, стоят колонны людей в синих рубашках…

Но горькая судьба еще не исчерпала все свои планы по поводу нас на этот вечер. Нам удается дозвониться до одного из участников шествия, на смычку с которым мы стараемся прорваться. И действительность разом меняется.

Новости выглядят так: практически на выходе из города колонна была остановлена солдатами. Но к этому времени треть участников шествия успела преодолеть какую-то преграду из колючей проволоки и затеряться в полях. Еще треть была окружена солдатами и арестована. И последняя треть, те, кто шел медленнее всех, в частности, женщины с колясками, попросту вернулись в город…

9.

Как выяснилось в дальнейшем, судьба этих трех групп была такой: тех, кто прорвался «в поля» возле Сдерота, по одиночке вылавливали солдаты в течение суток и больше; взятых в окружение отвезли в полицейский участок в поселок неподалеку, переписали, накормили и отпустили.

С одной из тех, кто оказался в третьей группе, по виду типичной, обстоятельной представительницей израильского «среднего класса», из тех, кто живет отнюдь не в самых плохих районах городов центра страны и работает, скорее всего, в государственных конторах, мы разговорились чуть позже, уже на парковке рядом с городским парком Офаким. «Когда я увидела, что мы идем в поле, по которому должны пройти ночью десятки километров, я сказала мужу: послушай, это не для меня. Я так не смогу. Ну, подумайте, что я могла сделать? Я совсем не по-походному одета… Поэтому я сказала мужу: послушай, мы дальше идти не сможем. И тут появились солдаты, и все побежали, и закричали, и женщины с колясками бежали…»

Ее устами говорила вся ирреальность происходящего. Да, уже стоя на краю перепаханного поля протяженностью в немыслимые километры, уже видя бегущих в ее направлении солдат, эта женщина остановилась. НО НЕ РАНЬШЕ. Раньше — она ШЛА В ГУШ-КАТИФ. Раньше — ее не было в этой реальности. Так же как и всех остальных трехсот участников этого спонтанного марша.

10.

Надо ли рассказывать, что с нами происходило, когда выяснилось, что друзей «повязали», а мы тривиально опоздали? По дороге из Сдерота в Офаким, на этой ночной дороге, слишком напоминающей одну из дорог между двумя городами, часто снящуюся мне во сне, я затеваю решительное выяснение отношений со Всевышним. «Мне не нужно, чтобы Ты меня именно ТАК берег! Не надо беречь меня от ТАКИХ вещей! Или – береги не только меня…»

Нельзя говорить с Богом на такие темы. Тем более, на высоких тонах. Потому что Он пойдет тебе навстречу…

Поняв, что мы не можем сделать больше абсолютно ничего, что реальность просто над нами (и не только над нами) посмеялась, вернувшись и заявив свои права на этот мир, мы решаем двигаться туда, куда можно.

Офаким так Офаким.

ГОРИЗОНТЫ

1.

В Офакиме уже не было никаких колонн. Ни с той, ни с другой стороны. Потому что «Офаким» переводится как «Горизонты».

Лагерь для десятков тысяч участников этого удивительного похода был разбит в городском парке. Мы попали туда уже поздно ночью. Громадный парк весь заполнен палатками и просто спящими на земле людьми. В нескольких местах большие группы палаток обнесены условным заграждением, и над входом в каждый такой «город» имеется надпись: «Бейт-Шемеш», «Модиин», «Бейт-Эль»… Весь Израиль переместился в ту ночь сюда.

Мы достаточно быстро покончили с бесплодными попытками разыскать знакомых, забрались под ограду «Бейт-Эля» и легли спать.

Я смотрела на звезды сквозь редкие ветви. Вот Кассиопея, да и другие созвездия на местах… Было бы естественнее, если бы звезды этого мира располагались по-другому. Потому что уже почти сутки я жила на другой планете.

До всех горизонтов простирались звезды и деревья, под которыми спали люди. Огромный походный лагерь, где собрался мой народ.

2.

Наутро, справившись с поисками туалетов, воды и приведя себя в порядок настолько, насколько это возможно в походной обстановке, мы огляделись вокруг.

Повсюду собирались миньяны для утренней молитвы. Теперь лагерь наполнился большими группами мужчин в белых талитах, стоящих лицом к Иерусалиму.

Знакомые начали просто сыпаться как из ведра. По дороге к бочке с водой я обнаружила сразу нескольких.

Мужская часть нашей маленькой компании отправилась на машине, чтобы собрать и привезти кое-кого из участников ночного похода, по воле судьбы не попавших вчера в Офаким. (Хотя, они, как и мы, стремились совсем не сюда… А впрочем, ничего страшного, все было впереди. Что касается меня, то я именно в Офакиме получила часть из уроков, предназначавшихся для меня на протяжении этого недолгого, но сверхнасыщенного впечатлениями похода. И один из уроков заключался, видимо, в том, что обычной прямолинейной Колонной нельзя прийти к Блокпосту Неугасимых Стремлений. Сначала надо выйти туда, откуда видны Горизонты…)

И вот, наконец, участники вчерашних пропущенных нами событий находятся среди нас. Несмотря на бессонную ночь, они выглядят прекрасно. Они прошли уже часть своего марша к вожделенному Блокпосту.

«Охотничьи рассказы» идут на ура. Про сидение в какой-то яме в темноте, над которой их сторожили полицейские. Про странный туннель в темном поле, где была колючая проволока («к счастью, с дырками, как и все, что делается в этой стране»), про попытку провести операцию «лицом к лицу» по отношению к окружившим их солдатам. Про «кутузку», в которой выдали бутерброды…

Собираем вещи и перемещаемся через огромный проснувшийся оранжевый лагерь к месту стоянки под кодовым названием «Маале Адумим», где и проходила основная учебная программа этой потрясающей школы. Там обнаруживаются знакомые не только из собственно Маале-Адумим, но и различные знаменитые поэты, писатели и журналисты, цвет нашей «алии». Все ужасно радуются встречам. В течение дня приезжают новые друзья, и вереница встреч не кончается. Вот уже переполняется чаша «роскоши человеческого общения». Редко когда в жизни я бывала так избалована этой роскошью, как в тот день в городском парке Офаким.

3.

Еще этот день был переполнен уроками.

Прежде всего, здесь давались уроки Гемары. Ну, где еще несчастным обделенным доступом к знаниям женщинам можно причаститься этих тайн, преподающихся в обычной обстановке в ешивах?

Яша Беленький вел урок, сидя прямо на земле, слушатели сидели и лежали вокруг. Задавали вопросы. Лучше всех, видимо, учеба шла у тех, кто просто в это время рядом спал. Один из таких спящих вдруг проснулся на своем матрасе, перевернулся на другой бок и, не открывая глаз, задал Яше вопрос, прямо по теме… В этом параллельном мире учеба шла и во сне, и наяву.

Но самый главный урок я получила от своей подруги Саши из Маале Адумим. Преподан он мне был в ответ на высказанную тень предположения о том, что мы, весь этот громадный светлый, оранжевый, солнечный, яркий лагерь, можем все же проиграть выступающей против нас тьме. Нет, конечно, не совсем проиграть, что вы, я же не сумасшедшая. Я же в реальности живу. Но и в этой моей светлой реальности существует маленький кусочек возможности того, что они успеют выселить хотя бы одно из поселений Гуш-Катифа…

Саша, умница Саша, которая, сколько я ее знаю, бесконечно ездит на разные уроки и не пропускает ни одной возможности учиться… Вот он, один из моих Горизонтов… Так вот, Саша буквально вправила мне мозги.

Уже несколько раз я слышала в этой день в офакимском лагере «Маале Адумим» слово «иштадлут». Поскольку этот мой текст все равно уже давно похож, в частности, на небольшое пособие по языку иврит, позволим себе заняться немного разбором и этого термина.

«Иштадлут». Это именно то, чем мы все сейчас занимаемся. И те, кто прошел тридцать километров по полям и проник в герметично закрытый Гуш-Катиф. И те, кто вернулся, пока еще не дойдя до цели. И та женщина, дошедшая в Сдероте в колонне марширующих до самой кромки своих возможностей и остановившаяся только тогда, когда переступила через эту кромку.

«Иштадлут» — это корень всего. Это наше спасение.

Переводится это очень объемное слово примерно как «концентрация всех сил в определенном направлении». В направлении к ясной цели.

4.

Мы сидели с Сашей под деревом и беседовали. Вокруг нас, в негустом лесу, раскинулся огромный, нескончаемый походный лагерь.

«Мы просто вернулись к жизни в пустыне, — говорила она. — Мы должны были вспомнить, каково нам было там, сразу после выхода из Египта. Вот посмотри вокруг. Лагерь, палатки. Живешь под открытым небом, постоянная проблема туалетов, проблема воды… Проблема трудного, походного быта, сна на земле, жары. Ведь мы все там были, каждая душа это прошла.»

«А сейчас мы обязаны прожить это в нашей реальности.»

«Ну да. И, пойми, это и есть наш «иштадлут», и самое худшее, что мы можем сделать, это потерять даже мизерную часть веры в том, что мы победим».

«Все-все. Ты права, а мне стыдно. Я все поняла. Мы просто вернулись в пустыню. И по пути на нас напал Амалек…»

5.

Время от времени на протяжении дня мы совершали прогулку к центру лагеря. Там были туалеты, бочки с водой, киоски с мороженным и холодными напитками, медпункт, там продавали горячую еду огромными порциями по символическим ценам. Здесь, рядом со «службами», сконцентрировались палатки, в которых жили семьи, и по аллее гуляли бесчисленные женщины с колясками и маленькими детьми. Огромный лагерь «оранжевых мам», религиозных, нерелигиозных, сефардских, ашкеназских, белых, черных…

Планы на вечер (и на ночь, и на следующий день, — как получится) прояснились тогда, когда стало ясно, что мы со своим твердым намерением двигаться дальше не брошены на произвол судьбы. Наши стремления, наш «иштадлут», который мы все равно так или иначе реализуем, потому что по другому просто не можем, организаторы направили в общее русло.

Днем было объявлено, что производится перепись тех, кто собирается после намеченной на вечер демонстрации в Офакиме идти в Гуш-Катиф.

Списки составлялись рядом со столовой. Этим занимались сразу несколько организаторов, и к каждому из них стояла очередь. Кроме имен, с нас собрали номера сотовых телефонов.

6.

К вечеру поступила команда всем двигаться к городскому дворцу культуры (как выяснилось, имени Рабина), рядом с которым уже было все приготовлено для большой демонстрации — второго этапа официального марша.

Над площадью летало что-то вроде дельтаплана с мотором. На его крыле был написан один из популярных лозунгов демонстрантов. Сидевший на нем человек вначале вывесил израильский флаг, а затем включил какой-то прибор, оставляющий за ним оранжевый дымовой след. Затем он начал кидать вниз оранжевые браслеты, и в мгновение ока они превратились в местную детскую валюту. Офакимские и приезжие дети собирали их, выпрашивали у демонстрантов, буквально охотились за ними. Площадь заполнилась народом, дельтаплан улетел, начался митинг. Идиллическая картинка.

Телефон время от времени попискивал — приходили сообщения. После трех часов сидения на рюкзаках под оградой клуба имени Рабина ожидание стало нестерпимым. Самым худшим, невыносимым исходом для меня был бы тот, при котором все закончилось бы ничем. Потому что мой «иштадлут» не был исчерпан. Все, произошедшее до того, все равно имело место в параллельном мире.

Я обязана вернуться домой максимум через два дня. Ну, ладно, папа моих детей, у которого я их оставила, наверно, не рассердится, если это будут три дня. Или четыре, или даже неделя… Но мне придется вернуться. Там, за вожделенной преградой, за Блокпостом Неугасимых Стремлений, я все равно не смогу остаться больше, чем на несколько дней.

Это все было понятно. Но в качестве аргументов за то, чтобы прийти в себя и возвратиться в реальность, совершенно не рассматривалось. Ко мне не может быть претензий, поскольку там, в том мире стремления к Блокпосту, я не была собой. А может быть, я наконец-то (жаль, что временно и совсем недолго) была настоящей собой…

7.

Последний отрезок нашего пути в Гуш-Катиф начался со стремительного подъема с места, вскидывания рюкзаков на спины и быстрой ходьбы в темноте к указанному месту встречи групп, формировавшихся для выхода через бескрайние километры полей и пустыни. Выхода в Гуш-Катиф. И теперь как-то по-настоящему было ясно, что это всерьез.

Мне не пришлось служить в израильской армии. Но, не останавливаясь на подробностях (о них поговорим потом, когда все это станет историей), я могу только утверждать, что один час своей жизни я в этой армии все же пробыла. Это был тот час, когда я шла в составе достаточно большой группы, ночью, по пересеченной местности. Наконец-то шла в Гуш-Катиф.

…Я остановилась, быстро попрощалась и вернулась назад через пару километров, когда стало очевидно, что я вскоре превращусь для остальных в обузу. Выдержать такой темп в течение целой ночи я не смогу.

Нет, это не было трудно — повернуть назад. Видимо, на этот раз я наконец-то тоже переступила на пути к Блокпосту за предел своих возможностей. Мой «иштадлут» на этот момент был пройден.

И если уж отслеживать историю нашей изначальной маленькой группы из четырех человек, то на этот момент ровно половина из нее продолжала движение вперед. Мужская половина. И это было нормально. Мужчины ушли дальше.

Огни Офакима, к счастью, еще были видны вдали, и я пошла в их направлении. Через некоторое время я уже стояла на асфальте, голосуя, чтобы поймать тремп. Куда? Куда повезет. Например, к тому месту, куда ушел «официальный» марш офакимских демонстрантов, остановленный, как я позже выяснила, на шоссе, и стоящий в это время лицом к лицу с солдатами. Вариант просто поехать домой, обнять, наконец, детей, принять душ, выспаться, — если попадется машина в направлении Тель-Авива, — тоже мною рассматривался.

Но все оказалось не так. Судьба приготовила мне подарок — правда, в довольно странной обертке, но главное ведь не обертка…

Мне на самом деле довелось добраться до Блокпоста Неугасимых Стремлений.

НЕПРЕОДОЛЕННАЯ ПРЕГРАДА

1.

Махсом Кисуфим сконцентрировал в эти дни на себе самые сильные, внутренние желания моего народа. Он превратился в фокус любви народа к своей земле. Не просто любви, — а любви, которую отбирают.

Слово «махсом» означает, в первую очередь, «преграда», и уже как следствие этого — «блокпост». Пройти эту преграду, миновать Махсом Кисуфим, Блокпост Неугасимых Стремлений – где-то в духовных мирах было равнозначно победе. Именно поэтому туда стремились вереницы машин и пешие группы, поставившие перед собой цель пересечь Пустыню.

За Блокпостом лежал Гуш-Катиф – «Место Сбора Плодов». Возвращенный рай, Будущий мир. Цель существования. Седьмое, Субботнее тысячелетие…

2.

Я залезла в остановившуюся машину, на переднее сидение, попыталась втиснуть на пол рюкзак, мельком подумав, что рюкзак грязный, да и одежда моя не намного чище…

«Куда ты едешь?» — спросила я водителя.

«В Гуш-Катиф», — последовал ответ.

«Как? Ты знаешь, как туда попасть?»

«Я попаду. Я житель Гуш-Катифа».

«В самом деле?!»

«Да, в самом деле».

«Ты можешь взять меня с собой?»

«Могу, конечно, но тебе не дадут въехать. Да и по дороге до Кисуфим еще два блокпоста, где проверяют прописку.»

«Хорошо. Довези меня, куда получится».

Едем. Едем к Кисуфим!!! С комфортом, со скоростью, являющейся просто фантастической даже по сравнению с той, с которой движется туда же через поля в темноте покинутый мною отряд.

На повороте в машину садятся еще два тремписта, двое мальчиков лет шестнадцати.

Первый промежуточный блокпост. Притворяюсь спящей. Водитель показывает полицейскому свое удостоверение личности, ребята говорят, что им еще нет шестнадцати лет, они едут домой… Немного помурыжив, нас пропускают, вернее, водитель, улыбнувшись полицейским, делает вид, что принял их нерешительность за разрешение проехать, и дает газ.

Узкая неосвещенная дорога. Высокая скорость. Слишком высокая. И мне позволено на такой скорости двигаться к почти недостижимой мечте…

Второй блокпост. Опять делаю вид, что сплю. Мальчиков высаживают, несмотря на их заверения, что они едут домой… Меня не трогают — как будто не замечают.

Едем дальше вдвоем. Поворот. Указатель «Махсом Кисуфим». Все.

3.

Да, это вам не какой-нибудь рядовой блокпост. Это — настоящая граница.

И она на замке.

Барьеры разгораживают подъезд к пропускному пункту. Справа — настоящий военный лагерь, с боевой техникой. И еще — автобус, будто бы обычный, компании «Эгед». Что он тут делает?

И — огромное количество солдат и полицейских.

Преграда передо мной выглядит совершенно непреодолимой, а высокие деревья, растущие за ней, недостижимыми.

На этот раз приходится «проснуться». Мои заверения в том, что я здесь живу, просто забыла дома удостоверение личности, отскакивают от полицейского, как горох от стенки. «Позвони, чтобы тебе привезли твое удостоверение личности. А пока подожди вон в том автобусе», — и он кивает на тот самый «Эгед», непонятно что делающий среди всего этого военного антуража.

Уже как бы все понятно, но можно еще попробовать вести себя так, будто ничего не происходит… Ага, как же. Я не успеваю выйти из машины, а меня уже поджидает полицейская.

Иду к автобусу под охраной. Впервые в жизни. Что ж, это даже интересно. Если недолго…

4.

Войдя в автобус, я вижу ИХ. Чудных, замечательных, прекрасных «оранжевых ребят». Девочек и мальчиков пятнадцати-восемнадцати лет.

Стоило все это пережить, чтобы с ними поближе познакомиться. Честное слово, стоило.

Захожу, сажусь. Почти все население автобуса — дети. Взрослых всего несколько человек. У единственной открытой двери становится на страже солдат, как воплощение новой реальности.

Все эти три часа, до того, пока наш автобус не покинул Кисуфим, я со страхом ждала, что завяжется потасовка между детьми и охраной. Нет, дети их совсем не провоцировали. Дети держались с достоинством. Когда им становилось тоскливо, они начинали хором петь, и охранники, сновавшие по автобусу, их одергивали. А хуже всего было то, что не выпускали в туалет. Это было по-настоящему опасно, потому что кое-кто из детей начал качать права, обращаясь к охраннику: «Что ты делаешь со мной? Я же человек!» В какой-то момент охранник позвал «на помощь», и новый полицейский, ворвавшийся в автобус, в буквальном смысле слова кинулся на мальчика. Весь автобус одновременно вскочил и хором закричал. К великому счастью, инцидент этим ограничился, — мальчик успел отпрянуть, и никого не избили и не обвинили в «нападении на полицейского».

Потом в туалет, наконец, стали выпускать. Но не просто так. Водили по очереди, под охраной. Еще ни разу я не бывала в ситуации, настолько ограничивающей личную свободу — шаг вправо, шаг влево…

Затем в автобус заявились полицейские в штатском, принявшиеся составлять протоколы. Многие дети отказались назваться. В таких случаях их фотографировали. Одна девочка сначала уверенным тоном, а потом чуть не плача, стала доказывать, что они не имеют права фотографировать ее без ее согласия… Все тщетно.

У товарища в штатском, подсевшего ко мне, я спросила фамилию и имя. Он назвался — Игаль Алевский. «Ага, ты, наверно, говоришь по-русски», — предположила я. Он кивнул в знак согласия.

Я попыталась у него выяснить (на иврите, конечно, слишком много чести по-русски фамильярничать), в чем заключается мое преступление. «Ты нарушила генеральский приказ!» — сообщил он. Я искренне удивилась, что еще за приказ. Ах, здесь теперь закрытая военная зона? Интересное дело. А как это генерал может взять и запретить жителям Израиля ходить по территории их страны?

Он не горел желанием поддерживать разговор, но честно отвечал на вопросы. Да, оказывается, может. Ну, может и все. С каких пор? Не важно, с каких, вот сейчас — может.

Заполнив протокол (в котором было указано, что я «не знала о генеральском приказе»), он официальным тоном заявил, что я задержана на двадцать четыре часа. То же самое было объявлено и остальным.

5.

Наконец-то, наконец автобус трогается в путь.

Еду я, значит, по своей стране в обычном автобусе компании «Эгед». Но это только кажется, что я еду. На самом деле, это меня везут. Сойти на ближайшей остановке не получится…

Выезжаем на центральное шоссе, и кто-то из мальчиков, сидящих сзади, громко, за всех читает «дорожную молитву».

Едем долго. В какой-то момент вдруг останавливаемся — впереди барьер с надписью «Дорога в Офаким закрыта». Ага, думаю я злорадно, это вам там наши веселую жизнь устраивают, на шоссе рядом с Офакимом. Сейчас примчится к нам на помощь оранжевая конница…

Развернулись, поехали дальше. Куда? Судя по дорожным указателям, в Беер-Шеву. Что, у них ближе нет полицейского участка?

Вот, вроде бы, и Беер-Шева. Проезжаем ее насквозь. Становится совсем интересно…

А вот и цель.

Размечтались, как же, полицейский участок…

Заснувший было автобус, почти целиком заполненный детьми, одновременно просыпается.

Перед нами ворота тюрьмы «Декель».

6.

Автобус въезжает внутрь. Ворота за нами закрываются.

«Кайтанат Маасиягу…», —

тихонько запевает кто-то из детей, другие подхватывают. Но почти сразу замолкают.

Автобус куда-то сворачивает, проезжает мимо вышек.

И тогда кто-то из девочек чуть дрожащим голосом запевает другое:

«Вечный народ — не испугать…»

Подхватывают все. Песня звучит громким хором.

7.

Но после того как автобус останавливается и в него входит один из группы встречающих нас шабасников, напряжение немного спадает. Обстановка здесь все же отличается от того, что происходит на блокпосту «Кисуфим», на котором собраны в качестве охранников самые необузданные представители той самой группы, от которой единственной, по профессору Ротенбергу, и нужно «отмежеваться».

Первое, что сообщает нам наш гид по этому миру – это то, что перед нами этой ночью здесь уже было два полных автобуса «просочившихся», и все они уже дома. То же самое произойдет и с нами.

Он говорит тоном воспитателя, которому нужно быстро успокоить детей. Объясняет, что от нас требуется сдать мобильные телефоны, которые мы получим назад сразу же, как только нас отпустят, то есть совсем скоро. Нет-нет, никто не собирается переписывать их содержимое. Их даже никуда не унесут, они будут нас ждать прямо здесь. Убеждает не шуметь, а внимательно его выслушать, для того чтобы наше пребывание в этих стенах было как можно более коротким.

Выясняется, что, хотя это и территория тюрьмы, но на самом деле мы находимся на спешно созданном здесь обычном полицейском участке. Так получилось, что другие участки в этом районе сейчас сильно перегружены.

Выходим из автобуса, нам показывают, где можно попить воды. Начинается процедура сдачи телефонов (их действительно никуда не уносят, а складывают тут же). Но перед этим спрашивают, кому нужно в туалет, и сразу же начинают туда водить. Две самые острые проблемы, которые могут возникнуть, — вода и туалет, — таким образом, решены. Осталась только одна…

Рассадив нас на ступеньках, полицейские начинают убеждать тех, кто еще не назвал своего имени, сделать это. Дети пересмеиваются, шепчутся между собой, пытаясь принять решение. Основная проблема заключается в том, что, если назваться, то нельзя попадаться вторично — это уже будет грозить арестом.

8.

Потом сразу несколько человек забирают к следователям. Через некоторое время начинают выводить обратно, возвращают телефоны. «Свободные», в отличие от пока еще арестованных, сидят по другую сторону ограды и ждут машину, которая их вывезет с территории тюрьмы. Охранники не очень активно стараются предотвратить разговоры между двумя группами.

В двух местах уже начинается спонтанная операция «Лицом к лицу» — девочки и мальчики затевают с полицейскими, годящимися им в отцы, разговор на вечные темы. Я с интересом слушаю. Но наконец до меня доходит очередь, и меня конвоируют к следователю.

В комнате находятся сразу два следователя, один из них разговаривает с одной из девочек, второй достается мне. Он заглядывает в протокол, заполненный на меня в автобусе, тот самый, где написано, что я «не знала о генеральском приказе». Делаю попытку внести свой вклад в пресловутую операцию «Лицом к лицу» и провести с ним нравоучительную беседу по поводу того, что это моя страна, где хочу, там и хожу… но меня не понимают и начинают объяснять, что генерал на самом деле имеет право издать приказ о том, что некая территория является закрытой военной зоной…

Затем меня подписывают под обязательством не появляться в окрестностях Гуш-Катифа и в городе Офаким в течение пятнадцати дней. Под гарантию в пять тысяч шекелей. Пытаюсь выяснить, что будет, если меня поймают и я отдам им в конверте эти пять тысяч. Следователь объясняет, что «откупиться» не удастся – если меня еще раз обнаружат там, то арестуют. Прошу показать карту, на которой обозначено, где именно мне нельзя появляться. Он ищет карту, не находит, обращается к соседу по комнате, они вместе, наконец, отыскивают какую-то ксерокопию. Терпеливо показывают на ней границы «закрытой военной зоны». Тогда начинаю уточнять по поводу города Офаким. Он-то ведь не входит в границы этой зоны? Да, не входит, но мне нельзя и в него тоже. Почему? Нельзя, и все.

Но последнее слово все равно должно остаться за мной. «Ладно, пятнадцать дней — это не страшно. Я найду, чем заняться в эти пятнадцать дней. Но я появлюсь в Гуш-Катифе через месяц, имей в виду. И через год. И через десять лет, и через двадцать…» — «Твое право», — спокойно отвечает полицейский.

9.

Ну, вот и все. Я опять свободный человек. Получаю свой телефон, присоединяюсь к группе освобожденных и с интересом прислушиваюсь к продолжающей разворачиваться передо мной операции «Лицом к лицу».

Наша группа все растет, а число ожидающих за оградой уменьшается. Одновременно падает напряжение, и только сейчас становится заметно, что оно существовало. Девочка, только что вышедшая от следователя, обнимается с подругой и вытирает слезы.

Наконец, приходит машина, которая отвозит нас за ворота. Здесь нам предписывается ждать подвозки, которая доставит нас на беер-шевскую центральную автобусную станцию.

Уже утро, совсем светло. Шесть часов. Получается, что я провела «в неволе» целую ночь.

Рядом со мной две девочки — мои бывшие «сокамерницы» — оживленно обсуждают кого-то из мальчиков… Ага, этого, самого храброго и активного, не боявшегося злых полицейских на Кисуфим, из-за которого я все время была в напряжении, опасаясь, что в автобусе произойдет какой-нибудь инцидент…

Жизнь возвращается в свое русло, и сердце наполняется радостью, той самой оранжевой зарей, встающей над сонной Беер-Шевой, когда я думаю о том, какие чудесные семьи создадут все эти ребята, штурмующие сейчас Блокпост, вставший на пути между ними и их родной землей, и каких они, в свою очередь, вырастят детей. И как они будут жить в солнечных, оранжевых городах и поселках, когда Блокпост будет взят… Вообще-то, очень хочется спать, и плакать тоже…

Под самый конец нас ждал еще один, последний сюрприз. Из ворот тюрьмы выехал воронок с решетками на окнах, и нас пригласили внутрь. Нет-нет, все в порядке, просто другой «подвозки» не нашли. И вот мы, уже «свободные люди», лезем в этот самый воронок. Все вполне по-израильски: в тюрьму — в автобусе «Эгед», на свободу — в воронке… Внутри две скамейки вдоль стен, зарешеченные окна расположены высоко. Одна из девочек спрашивает солдата, как это называется, и он говорит, что это «зинзана». «Зинзана!» — хохочут они. — «Ничего себе! Вот никогда не думала, что придется прокатиться в такой штуке!»

10.

Я еду домой. Рядом со мной в автобусе садится женщина в оранжевой «форменной» футболке, с рюкзаком с притороченным к нему матрасом. Объясняет, что добралась сюда на тремпе из Офаким. Но мы с ней здесь единственные такие. Остальные пассажиры мирно спали в эту (и, скорее всего, предыдущую тоже) ночь дома, а сейчас едут на работу. Оказывается, нормальная жизнь не прерывалась, а текла себе спокойненько тем временем здесь, неподалеку.

Днем, уже выспавшись, я получаю, наконец, известие от одного из членов нашей изначальной небольшой «группы прорыва». Он сошел с дистанции после того, как они прошли уже значительное расстояние. Мы обмениваемся новостями, как встретившиеся на чужбине жители далекой планеты.

Итак, остался один.

И он прошел. Еще через день стало известно, что большая группа, в составе которой я вышла из Офаким «в Пустыню» и которую мне пришлось покинуть, находится, — хоть и в поредевшем составе, — внутри Гуш-Катифа.

11.

Мы все прошли туда. Те, кто сейчас физически находится там, просто являются нашим авангардом. А задача остальных, видимо, состояла в том, чтобы служить им «группой прикрытия». В самом простом смысле — отвлекая, например, на себя охрану на Кисуфим. Создавая массовость среди групп, идущих к цели по пересеченной местности. И, самое главное, — просто находясь в Сдероте и в Офакиме и оттягивая этим на себя те силы, которые пытались им помешать.

Мы прошли туда все. Все, кто исчерпал пределы своего «иштадлута». Все, кто там был. Все, перешедшие в эти дни свои собственные границы.

Реклама