Услышавшие ЗОВ

Жители Кирьят-Яреаха точно знают, что они живут на отдельной небольшой такой планете. Хотя бы потому, что всегда, желая съездить куда-нибудь в Америку или там во Францию, они за отсутствием выбора вынуждены пользоваться взлетным полем своего единственного космодрома. В целях конспирации космодром называется просто аэропортом, – ну, там, как аэропорт Шарль-де-Голь, например, и прочие. Но, в отличие от них, он является единственным порталом, через который можно попасть из мира Кирьят-Яреаха в прочие миры.

Планета, где расположен Кирьят-Яреах, имеет все те же климатические зоны, которыми богата и соседняя Земля. Правда, на севере там нет одноименного сияния и белых ночей, но это, пожалуй, единственное отличие. Несмотря на почти полное фрактальное соответствие Земле, мир Кирьят-Яреаха все же значительно меньше ее размером, и, в принципе, мог бы считаться чем-то вроде естественного спутника этой самой Земли.

Существуют в нем и несколько других городов. Один из них расположен на море, весел и шумен и считает себя столицей. Другой, который на самом деле является столицей, находится высоко в горах, граничит с небом, и в его недрах таится то самое место, с которого начиналось создание вообще всех миров. Есть и еще один город, расположенный на севере, он объединяет преимущества обоих вышеописанных городов, горнего и дольнего, потому что в нем есть и море, и гора, хотя, с другой стороны, он сильно не дотягивает как до святости истинной столицы, так и до праздничности столицы мнимой.

Но зато все остальное в мире Кирьят-Яреаха занято собственно Кирьят-Яреахом. Нет, не поймите неправильно, там есть и пустыни, и леса, и возделанные поля, и междугородние шоссе, по обеим сторонам которых лежат эти самые пустыни, леса или поля. Но дело в том, что, выехав из Кирьят-Яреаха на такое междугороднее шоссе, вы, даже двигаясь по прямой, в среднем через полчаса попадете опять в тот же самый Кирьят-Яреах. И хотя некоторые улицы вокруг вас будут называться по-другому – это будет все тот же Кирьят-Яреах. Те же перемежающиеся районы двухэтажных домиков, затем длинных, старых и потрепанных временем пятиэтажек, потом вдруг несколько небоскребов, окружающих красивый парк, а за ними опять тихая улочка одно- или двухэтажных частных домов. И очень много детских площадок с разноцветными горками, укрытыми от солнца большими тентами. Городской пейзаж в самом Кирьят-Яреахе в основном равнинный и этим отличается от подъемов, спусков и спиралей двух описанных выше городов его мира, которые лежат в горах. И моря в Кирьят-Яреахе практически нет – лишь некоторые его отдаленные районы подходят достаточно близко к какому-нибудь морю. Для жителей Кирьят-Яреаха поездка к морю целое событие, несмотря на то, что дорога к любому из нескольких морей, лежащих в его мире, занимает в среднем полчаса.

Население Кирьят-Яреаха можно было бы описать одним коротким определением – Услышавшие Зов. Да-да, однажды, примерно лет семьдесят назад, из этого крошечного отдаленного мира, расположенного в центре мироздания, прозвучал на всю вселенную Зов (насчет вселенной, возможно, и преувеличение, но на планете Земля он точно был услышан везде). Этим Зовом мир Кирьят-Яреаха призывал к себе своих жителей. Кто именно попадал в списки тех, кого достигал Зов Кирьят-Яреаха, определить на глазок трудно. Потому что на улицах этого города, за столиками его кафе, в проезжающих по нему автомобилях и автобусах, можно увидеть множество довольно разнообразных представителей человеческого рода – во всяком случае, по цвету глаз, волос или кожи, или же по форме носа, жители этого мира отличаются друг от друга довольно сильно. И все же большинство из них – те самые, Услышавшие Зов. А ведь попали они сюда со всех уголков планеты Земля, через тот самый один-единственный космодром мира Кирьят-Яреаха.

А давным-давно, в самый первый момент, сразу, как только раздался Зов, и даже немного раньше, когда только-только начали звучать его первые вступительные аккорды, некоторые из нынешних пожилых жителей Кирьят-Яреаха, которые были тогда молодыми, но уже испытавшими слишком много горя людьми, просто бросились на утлых шлюпках в открытое пространство и приземлились на пустынных песках. Где и начали сразу возводить вокруг себя этот самый свой город.

А некоторые месяцами шли через иссушающие пустыни планеты Земля, чтобы попасть в то место, откуда машины, которые казались им похожими на железных птиц – но мы-то знаем, что это были просто космические корабли с портом приписки Кирьят-Яреах – забирали их на борт и привозили в мир их мечты.

А некоторые, ведомые Зовом, с риском для жизни переходили границу где-то в горах и потом всю жизнь оплакивали родных, погибших в пути.

А некоторые бились о непреодолимые границы своих злодейских государств, и шли в тюрьмы, и в камерах среди злодеев или же в холодных «одиночках» спасались тем, что прислушивались к бесконечно звучащему в их мозгу Зову, который, в отличие от других навязчивых звуков и голосов, поселяющихся иногда в человеческом мозгу, не приводил к безумию, а, наоборот, спасал от него и давал силы для жизни, придавая ей смысл.

Так попадали в Кирьят-Яреах. Ну, конечно же, не со всеми было так. Большинство просто прилетели сюда чего-то искать – или лучшей жизни, или духовной жизни, или свободной жизни. И многие даже и не знали, зачем, собственно, они совершили этот перелет – ну, не ради этого Кирьят-Яреаха же, на самом деле! Они понятия не имели о том, что их вел Зов, который они слышали не ушами и вообще не органами тела, а органами души.

***

Из своего северного города на горе рядом с морем я довольно часто приезжаю в гости в Кирьят-Яреах, потому что в нем некоторое время назад поселился мой младший сын. В гостеприимном доме, в котором я провожу субботу в среднем где-то раз месяц, проживает большая семья – жена моего сына и с недавних пор и он сам, а также ее родители, два ее младших брата и маленькая сестричка.

Дом стоит посередине района частной застройки. Но естественная гармония пейзажа в этой тихой части города нарушена. Однажды, лет двадцать назад, семейство, в которое впоследствии вошел мой сын, проснулось утром от грохота бульдозеров. Протерев глаза и выйдя в свой тенистый двор, они обнаружили, что рядом началась стройка. Это была, конечно, пока еще не беда, но на полбеды тянуло.

То, что это тянет, возможно, на полную беду, они обнаружили, когда однажды в строящемся по соседству огромном доме над третьим этажом стал возводиться четвертый. Каждое утро они в тоске пересчитывали уже готовые этажи укореняющегося по соседству с ними монстра. Сделать ничего было нельзя – ни один закон не был нарушен. Мэрия не собиралась мешать застройщикам портить своей многоэтажкой идиллию старого района односемейных домов.

Но наконец ужас прекратился, строители соорудили сверху пентхауз, чердак и крышу и убрали свой подъемный кран. Прикинув напоследок количество этажей, соседи с облегчением убедились, что их почти можно пересчитать на пальцах двух рук – не хватит всего одного – и, значит, рядом с ними теперь стоит просто очень высокий для окружающего пейзажа, но все же не самый высокий во всем Кирьят-Яреахе дом-новостройка.

Потом дом заселился обычными семьями, такими же, как и они сами, и соседи успокоились и смирились. Отныне высокий дом посреди малоэтажного района отчасти даже вписывался в пейзаж и выглядел как неизбежное зло. Или же — как крыло судьбы, которым их накрыло.

Потому что где-то там внутри, в этом доме, было это самое крыло судьбы. То есть просто крыло. Ну, то есть, на самом деле, обычное крыло рояля.

Хотя, возможно, и даже скорее всего, это было всего лишь пианино, – попробуйте втиснуть рояль даже в довольно большую квартиру. Да, наверно, это было просто пианино. Но с тем, что оно имело отношение к судьбе, поспорить было трудно. Потому что каждую пятницу, неизбежно, неотвратимо, как глас судьбы, в два часа дня из одного из окон многоэтажного дома в Кирьят-Яреахе доносилась музыка.

– Я точно знаю, что это молодая женщина, и она живет на третьем этаже! Я однажды ее видела у окна, – сказала жена моего сына, когда мы все в очередной раз собрались за субботним столом. – Я ее давным-давно выслеживаю, потому что с тех пор, как я себя помню, то есть почти двадцать лет, не было ни одной пятницы без этой музыки.

– Ты ошибаешься, – перебил сын, – музыка точно идет сверху, с десятого или даже одиннадцатого этажа.

– Но это женщина! — настаивала она.

– Нет-нет, ты и здесь не права, я видел: как раз в тот момент, когда музыка прервалась, из окна высунулся парень, лет тридцати примерно. А потом он ушел вглубь квартиры, и музыка опять заиграла.

— А я видел старушку лет сорока на пятом этаже! – вступил в разговор восьмилетний братик. – Это она играет!

— Не старушку, а старика, и постарше, лет даже сорока пяти, наверно, — вмешался в спор шестилетний брат. – Я точно видел, как он играл! Причем, на первом этаже!

На самом деле, меня эта загадка довольно сильно занимала, ну конечно, прежде всего из-за того, что невозможно было определить, в какой квартире находится невидимый пианист. Меня занимало то, что его никто никогда не видел. И то, что неизвестно даже, какого он пола. Но «занимало» — не означает «тревожило». Мне на самом деле было почти все равно, кто он такой. Мне только очень важно было, чтобы он не исчез. И вот это меня действительно тревожило – возможность того, что однажды в назначенный час я не услышу музыку из стоящей рядом многоэтажки.

Обычно я появляюсь в их доме в пятницу в полдень, помогаю хозяйке накрыть стол, жду, когда проснется самая маленькая сестричка, дарю ей очередные кубики и играю с ней… И, проделывая все это, на самом деле занимаюсь только одним: в тревоге посматриваю на часы и жду назначенного мгновения. Ровно в два из одного из окон соседнего многоэтажного дома, из неопознанного, сливающегося своей одинаковостью со всеми остальными окна, раздается музыка. И я облегченно вздыхаю.

Пришла пора рассказать о репертуаре невидимого пианиста. Он прост – никакого вам Моцарта или Брамса. Исполнитель, скорее всего, просто работает аккомпаниатором, и раз в неделю повторяет дома свой репертуар – в качестве тренировки, чтобы не забыть. И знаете, что он играет?

***

…Это было в тот год, когда я лично услышала Зов. Он зазвучал вдруг в моей комнате, и раздавался он с магнитофонных кассет, подаренных мне недавно обретенными мною друзьями. Это были ребята из одной компании, в которую вдруг случайно попала и я – московская студентка, которая до того была сдвинута исключительно на русской поэзии начала двадцатого века.

Поэзия начала века была расставлена обратно на книжные полки, где ей и было место. А все пространство комнаты, огромное пространство моей юной жизни, было отдано отныне другому. Оно было пронизано Зовом.

На кассетах были вперемежку хасидские мелодии, напевы Карлебаха и, главное, песни на восстанавливающемся иврите, песни борьбы и любви тех, кто воевал за мою землю и застраивал ее – ту самую землю, которая, как я вдруг выяснила в тот год, ждала и звала меня, как и тех ребят, которые мне подарили эти кассеты.

И вот теперь, спустя более чем тридцать лет, каждую пятницу эти самые мелодии звучали на весь Кирьят-Яреах, из неопознанного окна одного из его домов!

У невидимого аккомпаниатора оказался довольно обширный репертуар. Он начинался с хасидских напевов, продолжался ностальгическими мелодиями 40-х и 50-х и заканчивался современным популярными песнями, теми, которые так любят и в городе на горе, и в городе на море, и в третьем городе, том, что и с горой, и с морем, и конечно же – в Кирьят-Яреахе.

***

И однажды произошло то, чего я так боялась. Приехав в Кирьят-Яреах, я помогла хозяйке дома нарезать салат и разложить салфетки на субботнем столе, поиграла со своими маленькими родственниками и ровно в два часа привычно прислушалась к звукам за открытым окном, ожидая, чтобы наконец в один миг развеялся подступающий ужас от мысли, что музыка не начнется… Обычно этот ужас развеивался в назначенный час, с первым аккордом. Но в этот день он длился и длился, и ничего не начиналось, и весь мир замер и, прождав еще какое-то количество мгновений, куда-то рухнул… Тишина была невыносима. Нет, во дворе, куда я вышла, было полно звуков – и нежный звон под ветром подвешенных на террасе металлических колокольчиков, и мяуканье кошки, и дальние крики играющих детей… Не было только звуков, выходящих из-под пальцев незримого, поставленного тут судьбой навечно музыканта. Того, без которого – о, теперь-то я это знала, именно теперь я об этом окончательно догадалась! – не может существовать Кирьят-Яреах, все стены которого построены и держатся вибрациями Зова…

Постепенно следом за мной на улицу вышла вся семья.

– Где же музыка? – тревожно спросила хозяйка дома, мама жены моего сына.

– Ничего, сейчас он начнет, – неуверенно произнес ее папа.

– Не он, а она! – тихо произнесла их дочь.

– Да какая разница! Пусть уже начинает! – нервно отозвался мой сын и кивнул всей нашей высыпавшей на двор небольшой группе: – пошли, посмотрим.

Подхватив на руки малышку, хозяйка дома направилась к калитке. За ней бегом ринулись ее сыновья, следом все остальные. Мы прошли метров сто и остановились, ибо дальше двигаться было некуда. Мы влились в довольно большую толпу, собравшуюся у входа в многоэтажный дом, в одной из квартир которого жил умолкнувший пианист.

— Что случилось? – спросила я у одной из женщин.

— Горит наверху, наверно, на чердаке, — ответила она.

— Горит? – изумилась я.

— А вы не видели? Да, горит. А если не видели, что чего пришли сюда?

— Да мы тут рядом живем… — зачем-то пробормотала я, понимая уже, что мой нематериальный ужас начинает материализовываться.

Раздался вой сирены. Пожарная машина остановилась рядом с домом. Из нее выпрыгнули борцы с огнем и ринулись внутрь. Войдя вслед за ними и стоя вместе с еще несколькими любопытными на нижней площадке лестницы, я слышала и видела, как пожарные громко стучатся и звонят во все квартиры и выводят из них жильцов. Кому-то помогли спуститься и усадили на принесенный стул, кого-то спустили на руках, кого-то – прямо на инвалидном кресле. Жильцы дома толпились теперь внизу вместе с набежавшими отовсюду зрителями.

Убедившись, что все квартиры пусты и ничьей жизни происходящее не угрожает, пожарные несколько замедлили ход своей работы. Они почти меланхолично возились со шлангом.

— Почему вы не торопитесь? А если там люди остались? – накинулись на них из толпы.

— Людей там точно нет, мы всех вывели, — успокоил публику один из пожарных.

— Людей нет, но там где-то пианино, – негромко произнес мой сын.

— Молодой человек, у нас в доме нет никакого пианино. Ни у кого.

Эти слова произнесла одна из женщин в толпе.

— Вы живете в этом доме? – уточнил сын.

— Ну да. И, представьте, нас очень интересовало, кто из соседей музицирует каждую пятницу! Домовой комитет всех опросил, а у некоторых, кто не вызывал доверия, даже дома побывали. Так вот, у нас ни у кого нет пианино. Может быть, это вообще ВЫ играете? – вдруг грозно надвинулась она на моего мальчика.

— Нет-нет, что вы, это не я, — он изобразил шутливый испуг и спрятался за чужие спины.

— А кто же тогда?.. – тихо спросила мама жены моего сына.

Вопрос прозвучал, как обращение к Судьбе, и повис в воздухе.

Через полчаса все было закончено. Поднявшись напоследок на чердак и все проверив, отважные борцы со стихией разрешили жителям войти в дом и отбыли.

И тогда толпа, клубившаяся у дома, вся, до единого человека, ринулась внутрь. Часть осталась ждать лифта, те, кто помоложе, бросились вверх по лестнице.

Я прибыла примерно пятым по счету лифтом, наверху у чердачной двери к этому моменту толпилось уже довольно много народа. Внутри, за дверью, тоже было не продохнуть – и от все еще висящего в воздухе запаха дыма, и от тесной толпы, сгрудившейся вокруг какого-то предмета. Еще не успев протиснуться внутрь, я поняла, что это был за предмет.

— «Циммерман», небось, — вздыхал кто-то из тех, кому удалось пробраться поближе к останкам того, что, как уже и мне было понятно, только недавно было тем самым музыкальным инструментом, звуки которого врывались в предсубботний покой жителей Кирьят-Яреаха каждую неделю вплоть до этого дня.

— Да ладно, обычная «Беларусь», — вступил в разговор кто-то из соседей.

Кто-то наклонился, чтобы внимательно, как патологоанатом, исследовать то, что было перед нами, с целью более точной идентификации…

А мы с сыном и остальной родней, пробормотав друг другу «ладно, пошли», отправились восвояси, тем более, что пора было усаживаться за субботний стол. Невеселая это была суббота…

***

Через неделю сын позвонил мне. Он был взволнован.

— Жаль, что ты сегодня не приехала, — сообщил он.

— Ну, я же не каждую неделю к вам приезжаю. Разве вы меня ждали? – удивилась я.

— Тихо, — вдруг скомандовал он мне. – Слушай. Слышишь?

Видимо, он повернул телефон так, чтобы направить микрофон на источник звука, который я должна была услышать. И я услышала.

Там, где он находился, в Кирьят-Яреахе, звучала музыка.

— Соседи обошли все квартиры. Ты не поверишь. Весь наш район занялся расследованием. Ни у кого в этом доме нет пианино. Ни в одной квартире не играют. Понимаешь? Ну, хорошо, допустим, кто-то раньше играл на чердаке, но там теперь тоже нет пианино, оно сгорело. Мы поднимались полчаса назад, проверяли. Вот представь, мы стоим там, на чердаке, внутри пусто, и звучит эта музыка. Ты что-нибудь понимаешь?

— Кажется, да, — медленно произнесла я.

— Да?? – изумился сын. – Тогда объясни.

— Давай не по телефону.

— Ну хорошо. Но тогда ты приедешь к нам через неделю! – потребовал он.

— Приеду, — согласилась я.

Короче, как вы понимаете, у меня только неделя. Только неделя на то, чтобы понять, как рассказать про Зов тем, кто о нем не знает, — но лишь потому, что этот Зов звучит вокруг них со дня их рождения. Тем, кто, на их счастье, родился в том месте, где Зов разлит в воздухе и смешан со звуками, среди которых они выросли, и поэтому он для них не выделяется из окружающего мира. Тем, ради кого этот Зов нашел нас и привел к нашей цели. На нашу с ними планету. На нашу с ними выделенную землю. В их Кирьят-Яреах.

Реклама

Карнавал

Вначале я подумала, что это была совсем плохая идея — приехать в торговый центр именно сейчас. Да, нужно было срочно всякое купить, но можно было бы и отложить на несколько дней. Потому что именно сегодня, в канун Пурима, когда все школьники от мала до велика ходят разряженные в яркие однодневные сказочные костюмы и заполняют толпами торговые центры… В общем, сегодня точно не имело смысла заявляться сюда и лезть в эту толпу.

Я взяла чашечку кофе и пристроилась за столиком одного из кафе. Вокруг клубились ряды костюмированной тусовки. Маленькие принцессы и рыцари из младших классов в сопровождении родителей. Несчастные девочки-старшеклассницы в парчовых платьях всех цветов… Несчастные они потому, что все до одной обули сегодня новые туфли на десятисантиметровых каблуках, и самые умные из них уже держат обувь в руках и ходят босиком, а те, которые настоящие принцессы по жизни, продолжают героически ковылять, удерживая на лице улыбку.

Стайка старшеклассниц устроилась за столиком рядом со мной. На голове у одной из них были перья всех цветов, еще у одной — мышиные ушки.

И вдруг меня осенило. Что, если попробовать?! Сегодня именно тот день, когда нет никаких препятствий… Все обязательно должно получиться, вот просто нужно немедленно начинать! Это ж можно просто горы своротить!

Но вначале я все же решила связаться с Центром. Понимая, что, скорее всего, придется приложить усилия, чтобы получить разрешение на задуманное, я подыскивала в уме аргументы, одновременно нажимая кнопки на приборе для связи. Как хорошо, что он, будучи засунут в обычный розовый футляр, ничем не отличается от телефона! Никто вокруг не обращает на меня внимания, и я надеюсь, что так продлится и дальше…

Дежурный ответил довольно быстро. Выслушав меня, он сообщил мне, что я поехала мозгами, но согласился соединить с начальством.

— Ты, вероятно, сошла с ума, — ожидаемо ответил Главный на мою просьбу.

— Послушайте, но тут сегодня все разряженные, все вокруг разодеты кто во что, видели бы вы, что тут творится! — убеждала я. — Абсолютно никто ничего не заметит.

— Разряженные, вероятно, дети, а тебе сколько там лет сейчас? Забыла?

— Да нет же, нет, — убеждала я, — тут полно наряженных взрослых. Вон официантка с рожками-усиками, да, она, конечно, совсем молодая, но вон и продавщица в магазине напротив вообще вырядилась ведьмой! А неподалеку от меня сидит дядька в костюме медведя…

— Ну, хорошо, — послышалось из прибора связи, и я не поверила своему счастью. — Но только смотри же! Очень-очень аккуратно, и поставь безопасные настройки. На твою ответственность!

Я чуть не завопила вслух «уррраа!!!» Разрешение было получено. Теперь скорее же, скорее действовать!

Я открыла на приборе связи аппликацию под названием «исполнение желаний». Теперь нужно было сосредоточиться и выставить настройки. Радиус берем максимально возможный, имеющаяся у меня модель дает максимум метров двадцать. Дальше — уровень. Ну, хорошо, я обещала быть очень осторожной. Поэтому ставим уровень «только бытовые желания».

Теперь самое главное. Спокойно… Я сама все это затеяла, и нечего теперь бояться. Я вынула из сумки складную антенну и начала ее разворачивать и настраивать. Девочки за столиком рядом уже смотрели с интересом в мою сторону. Я расправила части кругового обруча и уложила нужным образом ткань-экран. Затем водрузила антенну на голову. Девочки восхищенно и одобрительно все это пронаблюдали и сообщили, что мне очень идет. Все-таки наша молодежь такая хорошая! Вот с этих конкретных девочек и начнем.

Я снова полезла в сумку и вынула пульт. Затем занялась изображением на экране прибора, добиваясь оптимального соотношения между радиусом охвата и максимально возможным качеством срабатывания. Внутрь окружности попадало все кафе, а в нем сидело, кричало и веселилось достаточное количество молодежи. И это замечательно, потому что действие прибора повлечет за собой в виде отдаленных последствий также изменения к лучшему в жизни всех тех, кто связан с этими детьми. Несколько человек на краю не попадает, это жалко… Впрочем, вот этот мальчик на инвалидном кресле должен попасть обязательно! Я немного отодвинулась на стуле, еще чуть-чуть подправила соотношение на приборе, и мальчик оказался внутри.

Ну вот, все готово. Теперь берем пульт и с его помощью ловим, собственно, желания… Вот они уже пошли списком на экране. Сдать получше экзамены на аттестат зрелости… Попасть в армии в нужные войска… Привлечь внимание красивого мальчика из параллельного класса… Чтобы бабушка выздоровела! Чтобы мама с папой передумали разводиться!

Ах вы, мои хорошие… А где же мальчик-инвалид? Я, кажется, забыла кое-что в настройках… Ну, вот, точно. Ставим галочку на пункте «включая чудеса, которые можно с натяжкой объяснить реальными причинами». Вот и желание мальчика появилось в списке. Все получится!

Я нажала на кнопку «upload» внизу под списком. В воздухе что-то как бы неслышно зазвенело, раздался звук, как будто бы лопнул воздушный шарик.

Вот и все. Я встала, кинула в урну бумажный стаканчик от выпитого кофе и пошла прогуляться — прямо в том виде, в каком была. Особого внимания я не привлекала, а маленькие дети даже оглядывали меня с одобрением. Спокойно, все в порядке, сегодня тут много таких. Выше нос, ведь сейчас я точно страдаю за самое правое дело на свете! Потому что, если получится то, что я задумала… Только нужно найти того, кто мне нужен. Как жаль, что я сама не подхожу! Но тут ничего не сделаешь, я всего лишь оператор, находящийся вне системы…

Наконец, я увидела то, что искала. Молодая пара ортодоксальных евреев в окружении множества детей сидела за столиком одного из кафе. Они-то мне и нужны.

Остановившись и повернувшись к ним спиной, я стала проглядывать список их желаний. Похоже, облом. Нужного здесь не нашлось.

Я расстроилась и хотела уже сдаваться, когда вдруг увидела то, что мне было нужно. Ну конечно, именно таких и надо было искать с самого начала!

Эта семейка явно приехала из одного из самарийских поселений. На мужчине была большая вязанная кипа, его жена скрывала длинные волосы под причудливо завязанным платком. Их окружало пятеро детей в карнавальных костюмах разной степени изобретательности. Все семеро жевали мороженное.

Полная надежд, я двинулась по направлению к ним, в нетерпении листая список желаний. Они уже попали в радиус действия прибора. Чтобы не перелистывать все подряд, я набрала в строке поиска ключевые слова: Храм, Машиах. И сразу вышла на нужную строчку!

…И кнопка «upload» не сработала. Вместо этого прибор зазвонил. Не в силах удержать тихий возглас разочарования, я поднесла свой «телефон» к уху.

— Мири, ты совсем очумела. Мы же договаривались! Что ты делаешь!

— Ну почему, почему же нельзя? — чуть не плача, спросила я в отчаянии.

— Это не твоя компетенция. И не моя. К сожалению. И вообще, хватит на сегодня. Отключайся и сворачивай оборудование.

— Хорошо, — сказала я упавшим голосом. — Сворачиваю. Только вот когда я теперь его снова разверну?

— Не раньше, чем опять создадутся подходящие условия, при которых ты сможешь остаться незаметной. Надеюсь, ты это понимаешь?

— Понимаю… Но почему, почему так? Почему антенна, которой мы пользуемся, так похожа на шляпу волшебниц из всяких сказок, а пульт является копией волшебной палочки из них же?

— Ну-ну, — ответил Главный, — не путай причину и следствие…

Роковые съемки, или Тюбик в Содоме

Вступление:

Вчера в Тель-Авиве состоялась многотысячная демонстрация защитников животных. Где-то там в ее рядах был мой старший двадцатидвухлетний сын Мати. Он веган с шестнадцати лет. Не спрашивайте, чем же я его выкормила. Помнится, после первоначального шока, — когда шестнадцатилетний ребенок заявил, что с сегодняшнего дня он не ест мяса (с этим я смирилась в тот же миг, молниеносно прикинув безмясное меню и поняв, что проблема решаема), а еще вообще-то с сегодняшнего дня он начинает двухнедельный переходный период, по истечении которого он не будет есть также и рыбу, молочное и яйца (вот тут мне стало плохо), — после того, как ко мне вернулось дыхание, я взяла себя в руки и сказала себе, что я сильная, я смогу, ведь мама — это я, и мой малыш по-прежнему будет сыт.

Я смогла. Я научилась делать вкусный рис и вкусные макароны, всевозможные супы и салаты, и даже приобрела диплом натуропата. И это не потому что я молодец, а потому что у меня не было выхода. Но речь совсем не обо мне. Речь даже не о Мати, который вырос вполне цельной личностью, благополучно живет в обожаемом им Тель-Авиве в большой квартире в компании еще четырех веганов и трех котов, прекрасно готовит и работает исключительно в веганских местах (даже несколько месяцев был секретарем какой-то организации по защите животных).

Однажды я написала в своем блоге в ЖЖ целый цикл статей под общей рубрикой «Полюбить Тель-Авив». Это было тогда, когда я, работая в Тель-Авиве и живя в его ближайших окрестностях, заставляла себя не просто смириться с тяжкой долей, но и полюбить ее. Люди делятся на иерусалимцев и тель-авивцев, так же как и, например, на питерцев и москвичей, причем это не зависит от места рождения или проживания. Я типичная «йерушалмит» и ею и умру, поэтому «полюбить Тель-Авив» — это был своего рода вызов. И у меня получилось. Я как бы вскрыла для себя изнутри этот город, который так по-настоящему любит мой сын. Я поняла, что именно он любит. И я согласилась, что это достойно любви. Нет, я не стала вегетарианкой, речь не о том.

Процесс понимания Тель-Авива, вживания в него, произошел у меня не сразу, а занял некоторое время. Цикл постов в ЖЖ под общим заголовком «Полюбить Тель-Авив» помог мне скорее смириться, но пока еще не полюбить. Но однажды я написала злой и пародийный рассказ о Тель-Авиве. Поставив в нем последнюю точку, я наконец-то вдруг ощутила, что чувствую к этому городу нежность, как к упрямому ребенку, с которым можно и нужно, тем не менее, найти общий язык. Мало того, можно и даже просто необходимо прислушаться к нему и выучить уроки, которые он готов тебе дать. Можно даже составить с ним «хевруту» — это такой чисто еврейский способ учебы, при котором двое учат вместе одну и ту же тему, делясь своим пониманием и этим друг друга обогащая.

Перед тем, как я поставлю сюда этот рассказ, — который начинался для меня как фельетон, но потом почему-то все-таки стал историей духовного пробуждения героя, попавшего в ситуацию мгновенного выбора, и даже закончился сценой его лирического ухода вдаль, по улицам уже любимого к тому времени автором Тель-Авива, — необходимо обрисовать атмосферу, в которой он был написан. А атмосфера, вернее, атмосферное (как и кровяное) давление, тогда у меня зашкаливало. Я работала на новостном сайте, а новости в тот период шли такие:

1. В Тель-Авиве на бульваре Ротшильда продолжается палаточная демонстрация протеста против цен на творог. Палатки пустеют, но пока еще не совсем.
2. Из Хамат-Гадер сбежало несколько крокодилов. Полицейские ловят их в темноте, пользуясь тем, что крокодильи глаза хорошо отражают свет фонарей.
3. Мертвое море мелеет и вот-вот обмелеет совсем. Принимаются к рассмотрению проекты по его спасению.
4. В Тель-Авив приехал фотограф Спенсер Туник, специализирующийся на массовых съемках обнаженной натуры. Он собирается снимать голых израильтян на Мертвом море. Желающие служить моделями могут позвонить по телефону…
5. Спенсер Туник опасается, что его работы могут раньше времени попасть в youtube.
6. Жители Бней-Брака организуют демонстрацию против Спенсера Туника…

Все это проходило через мою бедную голову, которая болела непрерывно. Однажды, ровно три года назад, по окончании рабочего дня (к счастью, я работала из дома) я просмотрела новостную ленту, выглядевшую примерно так, как указано выше, и, не отходя от компьютера, написала этот самый рассказ. Итак,

РОКОВЫЕ СЪЕМКИ, ИЛИ ТЮБИК В СОДОМЕ

Дисклеймер: Все персонажи выдуманы. Все возможные созвучия имен случайны. Те, с кем эти имена созвучны, не имеют к данному тексту ни малейшего отношения. Вернее, имеют, конечно, но исключительно в качестве подателей идеи, озарителей и вдохновителей, за что им огромное спасибо. А сами они совсем не такие, а, напротив, совершенно другие.

***

То, что в мире нет справедливости — это давно уже прописная истина. Даже повторять не хочется. И тем не менее. Тем не менее!

Вот, к примеру, какой-нибудь правый экстремист, простите, бравый программист, талантливый и умный, с полутора высшими образованиями и в общем-то не такой уж и маленькой зарплатой, — каждое утро ни свет, ни заря вынужден продирать свои несчастные совиные очи, чтобы тащиться куда-то выполнять задания начальника, иначе не видать ему этой (если по-честному, то все-таки совсем маленькой) зарплаты, как своих ушей. И квартиры, еще не выплаченной, не видать. Да и всего прочего скорее всего…

А взять Ярона Проказника. В свои тридцать с небольшим он устроен в жизни лучше некуда: образование среднее плюс полкурса колледжа, из которого его выгнали десять лет назад за неправильный ответ на вопрос «какой предмет вы пришли сдавать?» Знаний — ноль. Полезного жизненного опыта — минус… э… минус много. Зато на счету в банке — плюс много. Он и сам понятия не имеет, сколько именно. Знает только, что счет этот неисчерпаем и пополняется по мере надобности его родителями, почтенными жителями деревни миллионеров Кфар Шмарьягу.

Вот и поймите его правильно и не судите строго. Человек же должен оставить в жизни какой-то след! Человеку свойственно самовыражаться. В конце концов, об этом говорит и его личный психолог — тот, что таблетки выписывает.

Ярон недолго думал, где найти поле для самовыражения. В тех кругах, где он общался, было принято самовыражаться, отстаивая права животных.

Животных обижали все. Охотники, киббуцники, кулинары. Птичницы, доярки, досы. Повара… Да все на свете! Однажды, сидя на скамейке в тель-авивском парке, Ярон наконец определился. Пора, пора восстановить справедливость! Теперь он знал, что надо делать. Решительно встав и отшвырнув пинком путавшуюся под ногами уличную кошку, он твердым шагом направился к стенду, установленному неподалеку теми, кому предстояло в самое ближайшее время стать его лучшими друзьями и единомышленниками.

«Убедитесь сами:
шницели — с глазами!
Их едят,
а они глядят!» —

гласила надпись на плакате, а под ней был изображен — нет, не шницель, а петух с огромным и несчастным глазом, готовящийся стать шницелем.

Ярон взял протянутую ему листовку, попросил еще стопку и тут же, не отходя от кассы, принялся раздавать наглядную агитацию прохожим. Его жизнь наконец-то обрела смысл.

Все вышеописанное произошло около года назад. С тех пор он стал почетным членом общества защиты потенциальных шницелей. Он не остановился на этом и расширил свою деятельность. Он защищал даже тех, кому никак не грозило стать шницелем, тех, кто, напротив, жил себе мирно и счастливо, а, главное, сытно, не обращая ни малейшего внимания на ничуть им не мешавших посетителей фермы-заповедника, в котором они являлись экспонатами. Да, даже таких существ избрал Ярон в качестве субъектов опеки. Все равны! Свобода всем без разбора! Долой оковы!

Итак, предисловия закончены, и наступил ответственный момент. Мы встречаемся с одним из главных героев нашего повествования в очень напряженной обстановке. Вокруг тьма, и лишь вдали маячит фонарик смотрителя крокодильей фермы. Ярон проник сюда незамеченным и готовится к ответственной операции.

Тихо. Только плеск по воде хвостов его подопечных… Ну, с Богом.

Ярон еще раз внимательно огляделся в темноте и открыл клетку.

Минут десять ничего не происходило. Но постепенно началось какое-то движение. К радости их освободителя, пленники поняли, что преграды больше не существуют. Неторопливо и без суеты, как и полагается внутренне свободным тварям, они отправились на все четыре стороны.

Обитатели крокодильей фермы, расположенной на речке Иордан неподалеку от Мертвого моря, вырвались на свободу.

***

Стивен Тюбик был творцом. Именно так он себя определял с тех пор, как его впервые назвал этим словом один из критиков его искусства. Несчастный критик, которому необходимо было это самое искусство описать для своего издания, просто не нашел другого определения. Художник? Но Тюбик ничего не рисовал. Художник в широком смысле этого слова? Но и в широком тоже как-то не срасталось. А вот творец — подошло. Ведь Тюбик действительно творил, и творил такое…

А все начиналось вполне обычно. Тюбик любил работать с обнаженной натурой, что для творца, в общем-то, вполне нормально. Он так и умер бы, наверно, неизвестным и неоцененным, фотографируя себе потихонечку эту самую натуру и выставляя ее в своем блоге и в самолично зарегистрированной виртуальной галерее, если бы не счастливый случай, подсунувший ему однажды (кажется, в его френдленте) цитату, в которой утверждалось, что количество непременно переходит в качество. Дальше все было просто.

Тюбик дал объявление о том, что готов сфотографировать в обнаженном виде всех желающих. В изумлении наблюдал он онлайн, как росло число этих желающих. Изумление его относилось к тому факту, что никто до него не додумался до такой простой мысли.

Желающих набралось триста человек. Снимать их каждого по-отдельности было слишком трудоемко. Тюбик построил их так, чтобы все одновременно влезли в кадр, и запечатлел этот строй для истории. И стал творцом.

Постепенно он оброс известностью и связями. Его творения, то есть результаты жизнедеятельности его неплохой профессиональной фотокамеры, размещали различные профильные издания. А он ездил по разным странам и проводил там локальные мероприятия по отсъему радостно сбегающейся к нему со всех сторон голой натуры. Его модели сами плохо понимали, зачем им это надо, но сбегались исправно. Если некоторые из них мечтали словить острые ощущения, то во время действа они обнаруживали, что ощущений-то нет, просто вроде как находишься на нудистском пляже, где, по большому счету, очень мало что достойно попадания в поле зрения, а то, что достойно, то и дело заслоняется свободно передвигающимися гораздо менее достойными деталями пейзажа. Даже еще хуже – на пляже хоть можно, прикинувшись овощем, нежится на солнце и наблюдать за этим самым пейзажем, а тут приходилось все время выполнять распоряжения творца. В общем, в каждой стране массовку удавалось отснять всего один раз, а затем двигаться дальше, оттачивая в голове новые творческие идеи – например, о том, что в следующем по счету государстве надо бы попросить этих… моделей, да, так вот, надо бы их попросить хором поднять руки. Или ноги. Или…

И вот однажды в своих блужданиях Тюбик обнаружил себя в одной молодой солнечной стране, в аэропорту имени одного из ее основателей. Ничего особенного, просто подошла очередь этой страны. Общая очередь. Страна отличалась некими особенностями, о которых периодически шла речь в новостях, но Тюбик специально накануне проштудировал гугль на тему радиуса действия ракет типа «град» и убедился, что в этой стране есть достаточное количество мест, куда они пока что не каждый день долетают. Начать он решил с одного из них – а именно, с Тель-Авива, который вслед за своими соотечественниками считал столицей это удивительной страны. Ну, со «столицей» у него чего-то не заладилось – в первый раз в жизни ему не удалось договорится с официальными лицами, которых он всегда считал своими лучшими ценителями. Но ничего страшного, существовали и запасные варианты. Вот с другой стороны от столицы, если проехать лежащую на расстоянии часа пути столицу (тут Тюбик немного запутался, но решил не зависать) и двигаться дальше практически по прямой, находится такой географический артефакт – море, но мертвое. То есть море они убили, а теперь пытаются реанимировать. Для покупки реанимационного аппарата нужны деньги. А добыть их можно с миру по нитке, но для этого потенциальным жертвователям надо как минимум показать портрет пациента в привлекательном интерьере.

И Тюбика осенило. Он предложит им снять свою полузагорелую массовку на фоне этого самого, к счастью, еще не похороненного моря! Тут уж, как и ожидалось, официальным лицам было нечего возразить, а некоторые из них даже заболели энтузиазмом, подхваченным у Тюбика. И место будущего действа было определено. «Я спасу Мертвое море!» – провозгласил он. И официальные лица радостно подхватили его слова.

Далее все шло по обычному сценарию. Желающих принять участие в массовке оказалось больше, чем могли вместить в себя не вполне живые пляжи умирающего водоема. Пришлось даже делать отбор, но в конце концов все формальности были утрясены. Тут, правда, вступила в действие еще одна особенность этой страны – часть ее граждан, а именно, та, которая не только в жизни не даст себя раздеть, но и не согласится расстаться ни с одним из многочисленных излишних в жарком климате предметов своей ритуальной одежды, пообещала показать новоявленному творцу кузькину мать. Но и эта проблема решилась очень просто, поскольку данная часть граждан каждую неделю на один день выпадала из общего напряженного распорядка жизни и переселялась куда-то в свой счастливый мир, где в течение целых суток отчаянно отдыхала. Вот как раз на этот самый день и была назначена съемка, в расчете на то, что потенциальные создатели помех будут в это время все равно что на другой планете. И этот расчет оказался правильным.

***

И вот настал долгожданный день. Еще до рассвета организаторы и участники массовки были доставлены автобусами на державшееся до того в строгом секрете место. Лучи восходящего над стальной поверхностью водоема солнца осветили уже раздетых и подготовленных к священнодействию статистов. Некоторые из них как-то бессознательно ежились и пытались уменьшиться в размерах, а некоторые, напротив, покорно и радостно смирились со своей участью, но и те, и другие стояли смирно, ощущая небывалое единство и готовые за компанию проделать все, что от них потребуется. «Да уж… за компанию они, пожалуй, и повесятся…» — удовлетворенно подумал Тюбик, но тут же, вспомнив о том, что он творец, устыдился этой мысли и взялся за дело, то есть, принял командование парадом. «Руки вверх! Поприветствуем солнце!», — кричал он в мегафон, — «А теперь легли на воду и замерли! Так, а теперь опять руки вверх! Никого не интересует, что вы не умеете плавать! Здесь у вас ничего не тонет!»

Неподалеку от творца и хозяина этого действа расположился, в кругу своих коллег, корреспондент иностранного телеканала «Двести». Поскольку из всего словарного запаса языка аборигенов он знал только несколько слов, лежащих на пересечении двух великих древних языков – иврита и его собственного, а международными языками и вовсе не владел, он не очень понимал суть происходящего. Он видел перед собой, как некий дядька выступает с трибуны, а толпа голых людей его радостно приветствует, и считал, что истолковать сие двояко невозможно. «В Израиле прошла оригинальная акция протеста против оккупации, — строчил он на своем «ноуте». – «Демонстранты разделись догола и выразили этим свое несогласие с политикой правительства».

Он отложил «ноут» и предался воспоминаниям о том, как пять лет назад уже посещал эти места, в рамках своих рабочих обязанностей на родном канале. Ну, то есть, не совсем эти, а соседнее северное государство, с которым Израиль в те времена пытался разрешить возникшие недоразумения военным путем. Он помнил лучший эфир тех дней, когда он радостно кричал в микрофон на всю свою великую страну: «Ливанская ракета попала по израильскому судну! Вполне возможно, да, да, никак нельзя исключить, что среди израильтян имеются огромные потери. Повторяю, это вполне возможно, потому что подобное уже случилось однажды: метко посланная бойцами ракета привела к многочисленным жертвам среди израильских моряков, смертельно ранив по крайней мере восемнадцать человек!» Он понимал, что увлекся и умножил количество потерь среди израильтян на слишком большой коэффициент, но выдуманный этот коэффициент доставлял ему такое ни с чем не сравнимое наслаждение, что он не мог удержаться от того, чтобы отправить его в международный эфир, вслед своим радостным надеждам на то, что подобное везение вполне может повториться.

Эта привычка – предаваться сладким мечтам – не оставила его и сейчас, повлияв на содержание текста, который он как раз собирался послать в свою редакцию. «Надо отметить», — вербализовал он, наконец, свои чаяния в завершающей фразе почти готового репортажа о демонстрации протеста, — «что это, судя по всему, последнее развлечение израильтян перед ожидающей их долгой полосой бедствий, революций, войн, землетрясений и ураганов». Тут он сообразил, что немного перегнул палку, и зачеркнул последнее слово.

Тем временем Тюбик, командовавший своим парадом, вошел во вкус. Он ощущал, что его несет на крыльях вдохновения. Поэтому он не сразу обратил внимание на то, что кто-то теребит его сзади за штанину, но через некоторое время осознал, что теребят его как-то очень настойчиво, словно пытаются невербально передать некий важный посыл. И поняв это, он, наконец обернулся.

И заорал. Громко, все еще держа перед губами микрофон. Участники массовки поняли это так, что командующий подает им пример, и подхватили громкий и, как им показалось, приветственный крик, обратив его, ясное дело, к солнцу, как и было сказано. Мощнейшая звуковая волна, не имевшая себе прежде никакого подобия, поднялась в воздух и одновременно ушла вглубь под воду. И дальше, вглубь земли.

И вот там, в этой самой глуби, она нарушила какое-то очень непрочное равновесие. Пласты почвы, которые и прежде-то в этом сейсмически неустойчивом районе удерживались на месте каким-то чудом, сдвинулись под напором сильнейших звуковых колебаний. Одновременно где-то в недрах открылась щель, давшая возможность подземным водам изменить свое русло… Воды из Кинерета хлынули в Иордан, воды из Иордана хлынули туда, где их с таким нетерпением и уже без всякой надежды ждали…

Между тем у Тюбика земля уходила из-под ног. Вначале в переносном смысле. Потому что он, не отрываясь, глядел в глаза существа, привлекшего его внимание ласковым прикосновением к штанине. У существа был длинный хвост, являвшийся продолжением его грязного длинного тела. И это бы еще ладно. Но у существа еще была пасть. И она медленно открывалась…

Спасло его то, что земля вдруг ушла из-под ног в буквальном смысле. Между ним и библейским чудовищем (вы ведь не удивитесь тому, что в мгновение ока Тюбик начал мыслить в библейских масштабах?) образовалась трещина в почве, и пасть крокодила сомкнулась в воздухе над этой трещиной. «Содом какой-то», — подумал теряющий сознание творец, и это была его последняя мысль перед тем, как над ним сомкнулись воды временного небытия.

***

Тюбик медленно приходил в себя. Очень яркий солнечный свет пробивался сквозь сомкнутые веки. Было невыносимо жарко. Сознание возвращалось урывками и прорывалось на поверхность неровными фразами. «Я творец, — вспоминал он, – зовусь я Тюбик…»

Наконец он смог открыть глаза и приподняться на локте. Первое, что он увидел перед собой, не могло быть реальностью. «Ничего себе… Я спас Мертвое море!», — и он опять откинулся на песок, не в силах поверить самому себе.

И тем не менее, все было именно так. На том месте, где еще час назад стыла свинцовая гладь, там, где совсем недавно был берег с соляными камнями, — теперь блестела на солнце ярко-голубая водная поверхность, усеянная чудесными мелкими волнами, набегающими на берег веселым прибоем. Этот самый прибой подступал прямо к тому месту, где возлежал наш герой.

Вдруг Тюбик подскочил от ужаса, вызванного пришедшей к нему мыслью: «О, Боже! Они утонули!» Однако оглядевшись по сторонам, он успокоился. Сверкающие просторы воскресшего моря бороздили полицейские катера, в небе летали вертолеты, неподалеку небольшая группа людей быстро натягивала на себя шорты и футболки. Никакого волнения и отчаяния вокруг не наблюдалось. «Ну, обошлось», — облегченно подумал он.

На шоссе вдали что-то мелькнуло на солнце, превратившись через мгновение в вереницу автобусов, быстро приближающихся к пляжу. Едва они подъехали, из них буквально вывалились радостные толпы, с громким гиканьем бросившиеся в волны возрожденного моря, на ходу срывая с себя одежду.

— Кто вас сюда пропустил? – отчаянно кричал полицейский, обращаясь к водителю одного из автобусов, — а если сейчас начнутся афтершоки?

— Да пошел ты! Это же наше Живое Море! – прокричал ему, обернувшись, водитель, в мгновение ока оказавшийся, вслед за своими пассажирами, у самой полосы прибоя.

Тюбик встал и на дрожащий ногах двинулся к своему грузовичку. Он понимал, что нет шанса отыскать кого-то из сотрудников или помощников. Поэтому, бросив последний взгляд на сияющую водную поверхность, усеянную белыми барашками и головами ошалевших от счастья пловцов, он сел за руль и, раздираемый противоречивыми, но в большинстве своем возвышенными чувствами, взял курс на столицу – сначала на одну, а затем, миновав ее, и на другую.

В какой-то момент ему показалось, что из багажника раздается странный шорох. Но одно из множества возвышенных чувств, роящихся в сознании, тут же его отвлекло, и он предпочел сосредоточиться именно на нем. Поэтому ничто не помешало сну нескольких длинных скользких тварей, полчаса назад забравшихся в припаркованную на пляже машину и теперь вместе с ним державших путь в Тель-Авив.

***

Ярон Проказник пребывал в прекрасном настроении. Только что проведя очень удачную тайную операцию по спасению живых существ от ограничивающих их свободу оков, он вернулся в Тель-Авив, чтобы принять участие в намечающейся на вечер огромной демонстрации на площади имени различных древних и не очень израильских царей. Демонстрацию проводила организация, членом которой он имел честь состоять. Участники сего мероприятия собирались потребовать от израильского правительства немедленно выпустить на волю всех обитателей рамат-ганского сафари.

Сунув подмышку огромный плакат с надписью «Обезьяны такие же люди, как и вы!», он двинулся к площади, споткнувшись по дороге о какое-то серое грязное бревно. Бревно лениво шевельнуло хвостом, огляделось вокруг и сделало знак своим собратьям. Зубастые обитатели опустевшего крокодильего заповедника переглянулись и, пожелав мысленно друг другу удачи, двинулись в разные стороны. Один из них направился к нескольким палаткам, стоящим неподалеку. В палатках протестовали против… нет, вроде бы не против оккупации, как, скорее всего, подумал бы корреспондент иностранного канала «Двести», а впрочем, неважно, все равно ведь, в конечном итоге, против оккупации. Крокодилу было абсолютно все равно, против чего протестовала его пища.

А между тем Тюбик, переполняемый возвышенными чувствами и осознанием своей роли в мироздании, бродил по Тель-Авиву, крепко прижимая к себе камеру, с которой еще не успел никуда перекинуть снимки — результаты своего последнего творческого акта.

Непоправимое произошло в тот момент, когда он на минуту отвлекся, разглядывая небольшую демонстрацию людей в черном, одетых так, как будто количеством имеющихся на них предметов одежды они пытались хоть частично компенсировать то безобразие, против которого, собственно, и протестовали. Он прошел бы мимо, но ему показалось, что на одном из их плакатов, написанном на условно-английском языке, хотя и шрифтом Раши, значилась его фамилия.

И вдруг он, как и утром на Мертвом Море, ощутил, как кто-то ласково теребит его за штанину. Тюбик помертвел. О, только не это! Какой придурок их сюда привез? Он обернулся и увидел лик врага. Вся жизнь пронеслась у него перед очами, и он уже готов был сдаться и без борьбы перейти в лучший мир, но в последний момент его осенило, — вернее, угасающее сознание подсказало ему в отчаянии единственный жест, которым он мог откупиться от неминуемой гибели. Он сдернул с плеча и засунул прямо в пасть чудовищу свою камеру, а затем бросился бежать. Гигантский крокодил машинально проглотил невкусную наживку и неторопливо кинулся в погоню за своей улепетывающей жертвой.

Оторвавшись от преследователя, Тюбик остановился в конце бульвара. Перед ним расстилалась огромная площадь, забитая до отказа людьми. Он принялся изучать транспаранты, которые реяли над головами, благо, они были все же более читаемыми, чем тот, на бульваре, где ему померещилось его собственное имя и который он так и не разобрал. Здесь тоже на тех транспарантах, которые были переведены на английский, катастрофически не хватало гласных букв, но они по крайней мере были сделаны шрифтом Times New Roman. Поэтому, задействовав интуицию, Тюбик все же понял, что перед ним были защитники животных. Подивившись их немалому количеству для такой в общем-то небольшой страны, он устало присел на автобусной остановке и стал наблюдать.

И вдруг…

«Тюбик! Это он!» — раздался истошный девичий визг, и все взоры обратились на него. Через минуту он оказался в центре толпы, был приподнят над землей и бережно перенесен через улицу на площадь, а затем поднят на трибуну.

Затуманенным взором наблюдал он, как вся площадь, подхваченная единым порывом и не переставая скандировать: «Тюбик! Тюбик! Сфоткай меня, Тюбик!», бросила плакаты и начала синхронно раздеваться, в экстазе кидая одежду прямо под ноги и топча ее. Когда средний процент обнаженности достиг примерно 99,9, над площадью в едином порыве взвился ввысь лес рук, приветствующих уже часа три как скрывшееся за горизонтом солнце.

Чувство, которое испытал он в этот миг, не могло сравниться по силе даже с тем, что изведал он же сам этим утром на Мертвом море, превратившемся по его повелению в Живое. Нет, то, что он испытывал сейчас, было выше. Это был апофеоз. Это было счастье, творческое счастье в чистом и ничем не замутненном виде. Глупым чиновникам не удалось сгубить его мечту снять голую массовку в Тель-Авиве. Судьба сама привела его сюда, на эту высшую точку «столицы», и распростерла перед ним море голых тел. Рука его потянулась к камере… и обнаружила на ее месте пустоту.

Знаете ли вы, что такое облом? Нет, вы не знаете, что такое облом. Вслед за апофеозом творческого счастья бедный Тюбик испытал апофеоз потери. Он затравленно оглянулся, увидел у кого-то рядом в руках мыльницу-автомат, и с криком: «Дай! Дай на секунду!» впился зубами в пальцы несчастного, сжимающие почти игрушечный фотик. «Не дам!» — зарычал в ответ своему кумиру голый покусанный демонстрант, еще пять минут назад тащивший его сюда на руках.

И вскоре уже наблюдал помутившимся взором несчастный Тюбик, как все вокруг достают из сумок и из карманов брошенных брюк и рубашек фотоаппараты разных габаритов, телефоны, гаджеты всех видов, умеющие запечатлевать уходящий миг, и снимают, снимают, снимают с трибуны то, что принадлежит во всем мире только ему… Это его идея, его копирайт, его творческая мысль. Вот эта: всех собрать, раздеть и велеть приветствовать солнце – это же он придумал! Он! Это он – творец! О, несчастные плагиаторы, вот сейчас, в эту минуту зачеркивающие смысл всей его жизни…

Первые ролики на ютюбе начали появляться буквально через четверть часа. Вскоре по запросу naked tel-aviv можно было найти уже десятки, а потом и сотни сюжетов.

Никто не заметил, когда Тюбик исчез с трибуны. Никто не обратил внимания на то, что он добрался до бульвара и, перешагнув через какое-то грязное бревно, побрел прочь от голых людей, праздновавших его праздник без него. Он шел и потерянно бормотал, пытаясь восстановить хотя бы кусок своей прежней идентичности: «Я — творец. Зовусь я Тюбик. От меня вам всем ютюбик…»

***

— Так, мое терпение кончилось, — сказал Аврааму его Собеседник. – Если ты немедленно не найдешь мне вон там, среди всех этих придурков, хоть одного праведника, пеняйте все на себя.

— Погоди, погоди. Я обязательно найду. Дай мне пару часов.

— Пара часов у тебя есть. Но не больше.

— Хорошо, хорошо, — праотец вздохнул и принялся внимательно, с использованием новейшей техники, сканировать улицы Тель-Авива.

***

Натянув одежду и так и не поняв, состоялась ли в результате их «демонстрация миллионов» в защиту рамат-ганских хищников, Ярон Проказник решил наконец двинуться в сторону дома. Сегодня был очень длинный и насыщенный день, самый насыщенный за всю его жизнь.

Из палатки на бульваре Ротшильда торчал длинный серый хвост. Ярон подошел поближе и пригляделся: за откинутым пологом спал совершенно счастливый нарик в обнимку с тем, что он принимал, видимо, за свою галлюцинацию. Использованный шприц валялся рядом. Крокодил мирно покоился в дружеских объятиях, сжав свою пасть в подобие улыбки и прикрыв глаза.

Из-за поворота вырулила полицейская машина, из нее выскочило несколько ментов, державших в руках огромные фонари. Они принялись шарить лучами фонарей по всему бульвару.

— Тсс… Лежи тихо! — прошептал Ярон, обращаясь к крокодилу.

И все бы обошлось – тело животного полностью сливалось с грязным полом палатки, и заметить его в темноте было крайне трудно. Но тут, себе на беду, чудовище открыло глаза, и в них как в огромных зеркалах отразился свет фонарей.

— Есть! Один здесь! – закричали полицейские и кинулись к палатке. Один из них держал в руках большой шприц.

— Ты попал, друг, — горестно произнес Ярон, пятясь подальше от палатки. – Ну, ничего, они, слава Богу, не убийцы, они тебя сейчас усыпят и отправят домой. Так ты не переживай, я через неделю опять к вам, лаз в заборе я хорошо замаскировал…

Но крокодил не согласился с его доводами. Направленный на него шприц ему не понравился. Он, видимо, не захотел уподобиться обитателю палатки, с которым только что дремал в обнимку.

И крокодил открыл пасть. Ярон понял, что менту, подошедшему ближе всех к его подопечному, конец. Без вариантов. То есть шприц свой он воткнуть не успеет.

Другие полицейские, как назло, замерли вокруг в оцепенении. Ярон в отчаянии оглядел их всех, но шприца больше ни у кого не было. Зато у одного из них из незастегнутой кобуры торчал пистолет.

Нет, это было совершенно невозможно. То есть, я хочу сказать, что того, что произошло дальше, быть просто не могло.

…Крокодил упал замертво. Полицейский, которого он успел свалить на землю и не успел только сжать челюсти на его горле, ошалело пытался отдышаться и отодвинуться подальше от трупа чудовища.

А Ярон, отбросив пистолет, сел прямо на грязный тротуар и зарыдал.

— Ну, парень, ты герой, — произнес один из ментов, подходя к зареванному защитнику животных, после того, как закончилась немая сцена и все немного опомнились. – Ты спас человеческую жизнь!

— А ты придурок, — услышал он в ответ. – Вы все придурки. Ни один из вас не стоит и когтя на его мизинце, — и Ярон, протянув руку, погладил грязную шершавую шкуру убитого им друга.

***

— Вот! – издал праотец победный клич, водя мышкой по экрану. – Вот праведник! Надеюсь, Ты понимаешь, чего это ему стоило?

— Да уж, это посильнее «Фауста» Гете, — раздался ворчливый ответ. – Ну, хорошо. Пусть живут на этот раз. А там посмотрим.

***

А Ярон уходил вдаль, хлюпая носом и утирая слезы, которые подступали вновь и вновь каждый раз, когда в его мозгу проносился неувядаемый образ мертвого хищника. Проходя через парк, он машинально взял на руки и успокоил шарахнувшуюся было от него кошку.

Ярон Проказник, спасший, сам того не ведая, Тель-Авив от небесной кары, шагал в будущее. Справа и слева лежали улицы и бульвары плохо различаемого им за пеленой слез города, переполнившего чашу Божественного гнева и едва избежавшего Высшего Суда…

Он знал одно – ему нельзя оглядываться.

За десять часов до салюта

1.

Мама осталась дома, а я поехал на церемонию на военное кладбище, потому что сегодня День Памяти. А послезавтра утром мне уже опять надо возвращаться на службу. Мой старый компьютер сломался, я, в принципе, обходился и так, с помощью телефона, но мама уговорила меня купить новый, чтобы «не портить глаза». Мы решили, что я потрачу на него свой разрешенный кредит на карточке, а она добавит остальное. В общем, мы должны были встретиться в торговом центре сразу после церемонии.

В киоске рядом с входом на кладбище можно было купить кока-колу или еще какое-нибудь питье. Я забыл дома бутылку с водой, потому что вообще поехал с пустыми руками. Это было ошибкой, очень хотелось пить. Пришлось доставать кошелек. Я только ненадолго задумался — кока-колу или содовую? Почему-то хотелось и то и другое. Вообще-то я очень люблю кока-колу, но тут по непонятной причине я уставился на бутылку с содовой. Погодите, это все не глупости, это важно. Потом поймете. Я не мог выбрать между кока-колой, которую обычно предпочитаю, и содовой, от которой почему-то не мог оторвать взгляд. И затем вдруг купил и то, и другое, сказав себе, что пить хочется очень сильно, одну бутылку я уничтожу сейчас, а одну возьму про запас.

…Я увидел его в толпе, и, удивившись и желая рассмотреть подробнее, двинулся по направлению к нему. Он был моего возраста, и он был солдатом, как я. Но у него была немного странная форма. Поначалу я решил, что он иностранец. Обстановка была там такая, все друг другу свои, как родные, понимаете? Я обычно так не делаю, но тут я подошел и сказал «шалом». Он поздоровался в ответ и представился: «Меня зовут Яаков». Я тоже назвал свое имя. Затем он вдруг начал расспрашивать меня, как пройдет церемония, где кому надо находиться и так далее. Он говорил немного странно — казалось, что он выучил иврит по какому-то старому учебнику. Впрочем, все становилось на места: он не израильтянин, хоть и еврей, он здесь в гостях, поэтому, кстати, такая странная форма. Наверно, военная форма той страны, где он живет и служит, но что это за страна? Надо запомнить и потом посмотреть в интернете. А впрочем, чего стесняться, лучше просто спросить.

— Ты откуда?

— Из Хайфы, — ответил он. Возможно, он решил, что я хочу знать, где он остановился в Израиле. Не стоило углубляться, не место и не время. Очень хотелось пить, я открыл бутылку с кока-колой и протянул ему вторую, содовую. Он улыбнулся и поблагодарил.Тут вокруг усилилось движение, и я понял, что уже время пробираться к цели.

Я двинулся к той могиле, возле которой мне было назначено находиться в то время, когда будет звучать сирена. Дело в том, что в армии, когда нас отпускают домой на День Памяти и День Независимости, нам велят прийти к одиннадцати часам — к тому времени, когда звучит сирена — на военное кладбище в своем городе, и не просто прийти, а каждому найти определенную могилу. Каждый солдат ЦАХАЛа должен в этот момент отдать дань памяти одному из погибших солдат. Каждый — определенному. Погибших распределяют в этот день между срочниками Армии обороны Израиля.

И я отправился искать могилу того солдата, которого «распределили» мне. Каждая могила имеет адрес, как и дом живых, поэтому это оказалось не сложно.

Там уже находилась его семья — очень пожилые родители и еще две женщины помладше, видимо, сестры. Я подошел к ним и поздоровался. Объяснил, что я здесь делаю. И они сразу же принялись рассказывать мне о нем. Я не буду пересказывать то, что услышал от них, потому что речь не о том. Не о нем. Точнее, не о нем конкретно. Он был молодцом и героем. Просто мой рассказ — о другом.

Потом звучала сирена, мы стояли молча, и его родители и сестры тихо плакали. А меня все время почему-то тянуло оглянуться по сторонам. Но я стоял смирно до конца звучания сирены, и лишь затем бросил быстрый взгляд вправо.

Солдат в странной форме, — в израильской форме, я уже некоторое время назад понял, что никакой он не иностранец, — с засунутой в карман бутылкой содовой все это время стоял, оказывается, совсем рядом с нами.

Поскольку, как я уже сказал, я к этому времени все понял, то я быстро обернулся влево, где суетилась, вытирая слезы, семья моего подопечного, прибирая памятник и проверяя горящую свечу. Мне нужно было только одно: поймать в поле зрения их всех вместе, и тогда все будет хорошо. Но ничего не получалось. Когда я смотрел на них, я не мог видеть его — он оказывался за спиной. И я понял, что то, что я хочу, мне просто никогда не удастся, законы природы не позволят, те самые, которые только что были так удивительно нарушены.

— Передай им, что у меня все хорошо, — произнес он у меня за спиной на своем немного устаревшем иврите. Я опять обернулся и больше уже его не увидел. Тогда я повернулся к его родителям и сестрам и сказал:

— У него все хорошо.

— Конечно, у него все хорошо, он ведь в раю, — тихо ответила одна из женщин.

Зазвонил телефон, и я отвлекся на разговор с мамой. Мы договорились с ней встретиться около магазина электроники в торговом центре, и я, попрощавшись с семьей «своего» солдата, двинулся к выходу с кладбища.

2.

Мой сын поехал на траурную церемонию на военное кладбище, а после этого мы договорились встретиться с ним в торговом центре, чтобы купить ему новый компьютер.

Через некоторое время после того, как отзвучала сирена, я позвонила ему, и мы условились, где именно он будет меня ждать.

По дороге, которая шла мимо военного кладбища, я видела, как множество людей, одетых в белое с синим, садятся в припаркованные машины и стоят на автобусных остановках. Родные погибших солдат… Это их день. Я попыталась представить, как сегодня вечером, всего через десять часов после памятной сирены, все они будут смотреть праздничный салют в честь дня рождения Страны. И потом праздник, а за ним и пришедшие будни закружат их в своей суете. И только будет в их душе вечно находиться одно особенное, нетронутое место, где всегда тихо…

Мы с сыном купили ему компьютер и решили пообедать прямо здесь, в китайском ресторанчике. Не так часто в последнее время мне удается так долго находиться с ним вдвоем и разговаривать, разговаривать… Я бы длила эти часы бесконечно, но все-таки нужно вернуться домой, приедет его девушка, которая тоже служит в армии, и моя собственная «армейская должность» дальше будет называться «аидише маме» и ограничится обеспечением сытого и удобного отдыха моим воинам.

Но пока он был полностью моим, и я расспросила его сначала о сегодняшней церемонии, а затем о буднях его службы, выясняя подробности до того края, до которого он был согласен мне их сообщить. Он не просто отвечал на вопросы, а иногда пускался в подробные рассказы из своей армейской жизни, и это было захватывающе интересно…

Мы сели за столик в большом ресторанном пространстве торгового центра, у окна, с видом на море.

— Вот, смотри, это они, — сын показал на занявшую столик через два ряда от нас очень пожилую пару, и с ней двух женщин помоложе. — Это семья того солдата, с которой я сегодня познакомился.

Мы доели и двинулись к выходу. Когда мы проходили мимо их столика, сын подошел к ним, чтобы еще раз попрощаться. Перед пустым местом рядом с одной из сестер стояла открытая бутылка содовой.

— Яаков любил содовую, — пояснила одна из женщин. — Больше всего. Никакая кока-кола ему была не нужна, нам это казалось таким странным…

Перед тем, как мы уже почти ступили на эскалатор, сын вдруг резко остановился и помахал кому-то рукой. Я обернулась и увидела мальчика его возраста в немного странной военной форме, сидевшего за тем столиком, рядом с которым мы только что стояли, обмениваясь прощальными приветствиями. Он махал нам, и я помахала ему в ответ.

…- Мама, не плачь. Ну, хотя бы, пока не доедем до дома, — попросил сын.

Грустный ослик с надписью «Доколе?»

Начало этой истории мне рассказал мой младший сын, который проходит сейчас тиронут (курс молодого бойца) в очень суровых частях в знойном и пыльном Негеве. Продолжение я узнала… Ну, в общем-то, сложно объяснить, откуда. Дело в том, что и я сама невероятным образом оказалась замешанной в этой истории, и не только в роли почти уже окончательно свихнувшейся «аидише мамаши», аж три недели не видевшей своего кровиночку, но и в качестве непосредственной участницы, даже, похоже, сыгравшей решающую роль, — ну, так получилось… Пока все звучит очень запутанно, но сейчас увидите, как это раскрутится.

О том, как эти самые кровиночки, малыши, мизинклы иногда вдруг чудесным образом преображаются в суровых вооруженных мачо, мне вряд ли стоит рассказывать — это известно на собственном опыте многим израильским мамам. Ну, и о том, как это пережить, тоже рассказывать не надо, это познается только на опыте. В общем, перейдем к сути.

В пятницу утром, когда курица уже была вынута из морозилки, расписание поездов Беэр-Шева-Хайфа, давно выученное мною наизусть, на всякий случай еще раз проверено – а вдруг внезапно изобрели очень-очень скорый поезд, и он способен одолеть это расстояние в два раза быстрее? — короче, когда осталось только дождаться, когда этот самый экспресс Беэр-Шева-Хайфа, промчавшись через всю страну, доставит мне моего ребенка, — вдруг раздался звонок.

— Мама, — сказал Эран, — нас задерживают на базе на пять часов.
— Что?! Как?! Почему?! — залепетала я растерянно.
— Ничего не случилось, — терпеливо, тоном взрослого, успокаивающего младенца, или же психиатра, привыкшего ко всякому, продолжил сын. — Я просто приеду на пять часов позже. Нас задержали.
— Но почему?!
— Ну, понимаешь, в армии все очень сложно. Я потом объясню, — и разговор прервался.

Я прикинула, выполнен ли уже мой недельный план по звонкам его командиру, поняла, что давно перевыполнен годовой, и, покорившись судьбе, побрела на кухню.

Он приехал не на пять, а всего на три часа позже, и вечером за субботним столом, сидя между мной и своей подружкой Ади, посередине процесса, который Ади называет «пинат литуф», — что означает на иврите такой уголок в зоопарке, где детям дают погладить всяких мелких зверюшек, типа кроликов и козликов, и они их, бедных, со всех сторон очень интенсивно наглаживают, а в данный момент «кроликом» меж двух огней был Эран,- все-таки рассказал о том, что там случилось.

— Представьте себе пустыню, — повествовал он, и я ее живо представила, потому что не так давно была у него на базе на «родительском дне», который, по замыслу армии, должен был меня успокоить, а на деле сыграл прямо противоположную роль. — Ну, пыль, песок, жара, бедуины, вокруг бродят ослы… И вышка, на ней дежурный. И вот этот дежурный видит, как мимо тихо так и спокойно проходит осел. Грустный такой ослик… И на этом ослике написано: «Ад матай?» («Доколе?» — иврит). …Ну, короче, командир объявил, что пока тот, кто это написал, не придет к нему и не признается, никого домой не отпустят.

— Да уж… А кто это сделал? – поинтересовалась Ади.
— Понятия не имею.
— Вас же отпустили через три часа, то есть раньше крайнего срока.
— Да.
— То есть, получается, что кто-то сознался?
— Наверно. Я не узнавал, я просто хотел уже уехать домой.
— А какого цвета был осел? – тихо спросила я, почему-то держась за сердце, да нет же, оно у меня вроде здоровое…
— Не помню. Белого, вроде, во всяком случае, светлого, надпись на нем была темно-коричневая, или даже черная, очень четкая. А это важно?
— В таком случае я знаю, кто это сделал… — тихо сказала я.
— Да? Откуда же ты можешь это знать?
— Я знаю, кто это сделал, — повторила я.
— И кто же?

Я посмотрела на заинтригованных детей и спокойно ответила:

— Это сделала я.

— Ааа… Ну конечно, как я не догадался, тебе надо было меня задержать, потому что у тебя курица не была готова, — весело произнес сын, и застольная беседа, состоящая из армейских баек, прерываемых кстати и некстати тревожными вопросами: «А коленка у тебя больше не болит? А кремом от солнца ты пользуешься?», — потекла дальше своим чередом.

И пусть они мне не поверили, но, поскольку это сделала я, то я точно знаю, что именно произошло…

***

— Мама, а почему ты сказала, что это ты написала на осле «Ад матай«? — спросил меня сын следующим вечером.

И тут я чего-то испугалась. Да, это сделала я, но я больше не хотела признаваться в содеянном, я попыталась забрать свое уже сделанное признание обратно, превратить его в шутку, запутать следствие… Нет, я не сделала ничего плохого, конечно, но я не люблю быть в центре внимания, а, сами понимаете, если все узнают…

— Ну, видишь ли, когда я услышала про белого ослика, да еще с такой надписью…
— А, ну да, знаю я эту твою любимую каббалу: осел — «хамор«, а материальная действительность — «хомер«, и поэтому Машиах будет сидеть верхом на белом осле.
— Все правильно. Именно поэтому. У меня сразу возникла ассоциация…
— Да. Я так и понял. Потому что ассоциация. И еще потому, что это и на самом деле ты написала.

Ну, вот что теперь делать? Попробовать отшутиться?

— Конечно, ты и сам догадался, у меня курица была не готова…
— Да ладно. Я узнал твой почерк.
— Почерк, говоришь? Это почерк всех матерей ребят из вашей дивизии! Всех матерей солдат ЦАХАЛа! И всех их отцов. И всех вообще, ты слышишь, всех нас! Доколе нам по утрам в воскресенье отправлять вас обратно в армию! Доколе школьники будут вынимать из почтового ящика первые повестки из военкомата! Доколе стране придется воевать!

Ад матай?! — донесся тоненький голосок из комнаты сына, и мы быстро направились туда, чтобы взглянуть на экран компьютера, который только что включила Ади. Она читала новости… Нет, ничего особенного. Обычные израильские новости обычного вечера субботы…

***

Наутро в воскресенье, оставшись одна, я все же позвонила в очередной раз командиру Эрана. Я только хотела еще раз ему напомнить, что у сына болит коленка и… ну, в общем, понятно. Командир по имени Дан, как всегда, проявил чудеса терпения по отношению ко мне. Мы с ним вообще отлично ладим. Подозреваю, что у него висит на стене памятка, сделанная главным армейским психиатром, под заголовком «Как вывести пациентку из истерики (рекомендуемые ответы на телефонные звонки солдатских матерей)», и он ей скрупулезно следует. Поэтому беседа прошла как всегда в радостных и оптимистичных тонах. Но под конец мы с ним вдруг сказали почти одновременно:

— Извини меня, пожалуйста, за то, что я сделала эту надпись на осле, и тебе пришлось задержать солдат…
— Извини меня, пожалуйста, за то, что я задержал твоего сына на целых три часа, притом, что это я сам сделал эту надпись на осле…

Потом мы помолчали. Тоже одновременно.

Потом Дан произнес мягко:

— Давай сделаем так. Сначала ты мне расскажешь, как ты это сделала, а потом я тебе расскажу, как это сделал я.
— Хорошо. Как я это сделала… Ну, очень просто. Я читала фейсбук. А у меня в фейсбуке все ждут Машиаха…
— Ну, у меня, положим, тоже, но никто из моих друзей пока что не смог вмешаться в реальность.
— Да нам и вмешиваться особенно не пришлось…

И я рассказала ему, как все произошло. О том, как я увидела картинку-коллаж, где была Стена Плача, а за ней возвышался Третий Храм. Как сохранила себе эту картинку, нашла в гугле фотографию белого ослика, открыла фотошоп и потратила часа два, чтобы вписать его в сюжет. Это было непросто, тем более, что я за это время раз десять, наверно, проверила свой телефон – а вдруг он испортился, или сам собой случайно отключился звук? Вот сейчас оживлю экран, а там хорошие новости! …Шла третья неделя такой особенной части «тиронута«, когда связи с сыном не было несколько дней подряд.

— В общем, кто-то написал в комментарии под этой картинкой: «Ад матай?» — и я скопировала эту надпись и перенесла на ослика на картинке…
— Молодец! – перебил меня мой собеседник. – Все ясно. Ты написала на картинке на осле «Ад матай». В фотошопе. Я все правильно говорю? – я так и не поняла, был ли в его голосе оттенок иронии.
— Ну да. Я написала на белом ослике «Ад матай».
— Но как этот самый твой ослик из фотошопа забрел к нам на базу, черт побери!.. Извини…
— Я не знаю. Я только знаю, что я написала «Ад матай». На белом осле.

***

— Это я виноват, — повторил человек средних лет, в гражданской пропыленной одежде, сидевший напротив командира.

Дан устало смотрел на своего собеседника, который, оказавшись вдруг сидящим на стуле напротив, пробудил его своей репликой ото сна, застигшего командира прямо за рабочим столом. А между тем, ему снилось, как он только что поставил наконец точку под закорючкой вопросительного знака, отложил кисть, а белый холст почему-то медленно побрел от него прочь…

За стенами палатки нетерпеливо ждали сотни его молодых подчиненных, а дома каждого из них еще более нетерпеливо ждали родители. Он сам уже на протяжении почти трех часов раскаивался в своем решении держать их накануне субботы лишних пять часов на базе.

— Это я, а не они. Отпусти ребят.
— Но кто ты такой?
— Я же тебе говорю, — я тот, из-за кого на осле написано «Доколе?»
— Ты отец кого-то из солдат? Как ты попал на базу? — продолжал устало допрашивать Дан своего странного собеседника. Тот был одет в шорты и футболку, на голове его была небольшая вязаная кипа, — командир мог бы поклясться, что пять минут назад ее не было, впрочем, он, скорее всего, просто не заметил.
— Ну, пусть так. Пусть. Я отец одного из солдат. Как прикажешь…
— Кого именно? И как ты прошел на базу? — настаивал Дан.
— Не волнуйся, я не обходил охрану. Охраняют твою базу очень хорошо. Я же говорю, они не виноваты. Никто из них не виноват. Виноват только я один. Поэтому я и здесь, и прошу тебя: отпусти их.

Командир протер глаза, потому что понял, что на голове его собеседника по крайней мере на протяжении последних двух минут красуется панама болотного цвета, а обут он в немодные сандалии — кажется, много лет назад они назывались «танахийот».

Он зажмурился, потом открыл глаза, и перед его взором предстало именно то, что он только что для пробы визуализировал: его визави на этот раз был одет в полный прикид обитателя иерусалимского района Меа Шеарим.

— Ну, ты же понял правила игры, да? — спросил он, заправляя пейсы за уши. Потом снял шляпу, под которой оказалась большая черная кипа, и продолжил: — я буду выглядеть так, как ты захочешь. Все, что захочешь. Только отпусти ребят. Я и так уже очень виноват перед ними. И не только перед ними…

Внезапно у командира в глазах вспыхнула отчаянная, огромная надежда. Он уставился на собеседника, потом вскочил и стукнул кулаком по столу:

— Так какого черта! Почему ты медлишь, черт тебя побери! У меня огромный минус в банке, мой брат три месяца не может найти работу и, кажется, собирает документы в Канаду, а мой отец неизлечимо болен!
— Отпусти солдат в отпуск, — тихо повторил его собеседник. — Надеюсь, ты понял, что они не виноваты.
— Конечно, они не виноваты. Потому что это я написал на осле «Ад матай«! И это обращено к тебе, черт побери!
— Ты их отпустишь? — настаивал сидящий напротив него человек, и командир, протирая глаза, в которые, кажется, попал песок, уже и не пытался уточнить, как именно тот выглядит в данный момент. Он отвернулся, чтобы взять телефон, и через минуту, вновь обернувшись к выходу из палатки, ничуть не удивился тому, что в ней, кроме него, никого нет.

— Все свободны, — сказал он в телефон. — Никто из них не виноват. Да нет, никто не сознался. Это я сознаюсь: я сам написал на осле «Ад матай«. Да, я. Потом объясню. В общем, через пять минут чтобы на базе никого, кроме дежурных, не было…

Командир отключил телефон, закрыл глаза и прошептал: «Ад матай?..«.

***

Человек сидел на земле, вытянув ноги, прислонившись спиной к дереву с мелкой колючей листвой. Место его отдыха располагалось на холме. Он видел перед собой песчаную пустыню и невысокие горы на горизонте. Он находился здесь уже пару часов. Он не торопился, ему нужно было принять решение. Он обдумывал разговор, в котором участвовал сегодня утром. Рядом с ним стояла бутылка от кока-колы с потрепанной этикеткой и облупившейся пробкой. В этой емкости, заполненной наполовину, была вода, набранная из-под крана на ближайшей военной базе. Иногда он отпивал глоток и тщательно завинчивал пробку обратно. Время от времени он закрывал глаза, и, когда открывал их снова, пейзаж менялся.

Человек, сидевшей на холме среди песчаной пустыни, достал из кармана телефон. Связь была плохая, но страница фейсбука в конце концов появилась на экране. Но еще раньше, чем это произошло, пока аппарат с трудом искал сеть, внимание его хозяина отвлекло нечто, происходящее за пределами экрана.

Краем глаза он уловил вокруг движение. Справа и слева. И понял, что это не ветер.

Он выпрямился на вершине своего холма, наблюдая невероятную картину. Вокруг со всех сторон, от линии горизонта, к нему двигались ослы.

В Негеве бродит много бедуинских ослов, в том числе и без присмотра. Но эти не бродили. Эти целенаправленно шли. Они направлялись к одной точке в центре круга, и этой точкой посередине Вселенной был он.

У всех ослов на боку были видны нанесенные темной краской буквы.

«Нет, нет», — думал человек, в отчаянии глядя на приближающиеся к нему ожившие немые упреки, которые медленно сжимали кольцо. – «Я знаю, что все думают, что пора. Но пока еще… Еще не…»

Он опустил голову в отчаянии, и его взгляд упал на экран телефона.

…Ну, так совпало, что именно за пару секунд до этого я решилась поделиться наконец с миром своим созданным в фотошопе шедевром.

Как я оказалась в его ленте? Я думаю, что он был на меня подписан. И на вас тоже. Да, и на вас…

Короче, в этот момент на экране он увидел то же самое, что происходило вокруг него. Он увидел еще одного — моего — ослика с надписью «ад матай?«.

И еще он увидел Храм.

И тогда он спустился с холма и сел на оказавшегося ближе всех ослепительно белого ослика.

Он медленно направился на север, возглавив караван, и остальное стадо потянулось за ним следом. Сгущались сумерки, поэтому невозможно было заметить, когда и каким именно образом исчезли с боков каждого из ослов уже ненужные надписи «Доколе?», большие и маленькие, каллиграфические и небрежные, сделанные разными почерками, темно-коричневой и черной краской…

Состоявшееся паломничество

Песах – это один из праздников, когда положено совершать паломничество в Иерусалим. Вот положено, и все, и хоть ты тресни. Пусть даже машина как раз только что продана, поскольку нет возможности возобновить страховку и тест.

 

И пусть даже представить трудно, до какой же степени не хочется таскаться по вокзалам и автобусным станциям. Лень, просто невероятно лень напихивать сумку всем необходимым, искать расписание автобусов и поездов, и потом буквально силком вытаскивать саму себя из дома… Я лучше обойдусь, я лучше высплюсь, этот святой город сто лет жил без меня и давно уже забыл о моем существовании…

В общем, подъем, зубную щетку, смену одежды в пакет с собой, зарядник для телефона, фотик-мыльницу в сумку. Залезть на доставшие уже до печенок сайты железнодорожной и автобусной компании, позвонить подруге, у которой собралась ночевать… Все готово, можно выходить из дома. Я уже еду, и с этого момента даже лень не может заставить меня повернуть назад, просто потому что двигаться вперед – проще. Автобус катит по 6-му шоссе, вокруг красота, надо бы ее озвучить. Наушники в уши, и лезем в YouTube. Ищем что-то дорожное… Вот, Kitaro, Silk Road. Волшебная музыка о волшебном Шелковом Пути. Как раз подходит для паломницы, обожающей попадать в волшебные миры. А на подъезде к Иерусалиму, конечно же, Vangelis, Conquest of Paradise, а как же иначе?

…Я вообще-то боялась этой встречи с Городом. Я давно в нем не была. Прежде мне всегда удавалось настроиться на его волну и попасть в параллельный мир, где находится Истинный Иерусалим и где живут истинные иерусалимцы. А что будет теперь? Говорят, там все сильно изменилось. Жители Иерусалима так неистово ждут Мессию, что даже построили для его удобства трамвайные пути и пустили по ним серые вагоны, перекопав для этого весь город. Трамвай у них давно уже ездит, а Мессия так и не пришел.

Мало того, что без меня они пустили этот самый трамвай, который занимает значительную часть пространства города и ведет себя так величественно и неторопливо, что даже некоторые автобусы, вероятно, из зависти и подобострастия, пытаются под него мимикрировать, копируя его своей хвостовой частью. Мало того, что узкую пыльную торговую улицу Яффо превратили в широкий пустынный проспект, передвинули Давидку, стерли диагональную разметку для пешеходов на «еврейском перекрестке» и нарисовали порталы в иные миры (интересно, действующие ли?) на боковых стенках пары высоких домов – и все это без меня. Иерусалимцам всего этого мало. Они еще превратили мое любимое кафе в обувной магазин… Но стоп, здесь надо подробнее, потому что именно отсюда начинается эта история.

Вернемся чуть-чуть назад, в тот момент, когда я садилась на центральной автобусной станции в 18-й автобус, которым полжизни назад, когда здесь жила, часто пользовалась. Вместо того, чтобы двинуться, как прежде, по улице Яффо, он покорно свернул направо, признавая неоспоримое преимущество трамвая, которому теперь принадлежит тут все. И оказался, — и я вместе с ним в его чреве, — на улице Агриппас. Мимо ресторанчика «Мама», который уже по крайней мере половину моей жизни существует и именно так называется… Ну, пробка на Агриппас была во все времена, а теперь тут еще и автобусы добавились, так что ничего удивительного, что мы сразу застряли и поползли еле-еле. Но вот то, что маршрут автобуса, в котором я в тот момент находилась, как выяснилось, пролегал через Истинный Иерусалим — вот это было не то чтобы совсем неожиданностью, но такой радостью, и таким облегчением!

Я всегда в Иерусалиме попадаю сюда. Я очень боялась на этот раз здесь не оказаться. Мои страхи были напрасными! И не подумайте, что я имею в виду какую-нибудь географическую определенность, вроде улицы, или района, или рынка… И то, и другое, и третье существуют одновременно и в повседневном, и в Истинном Иерусалиме. Так вот мне-то надо было в Истинный!

В Истинном Иерусалиме живут мои любимые персонажи, и среди них, например, те самые, которые одеваются одинаково, как Армия Всевышнего, и своими молитвами держат этот мир. И не думайте, что я говорю об ортодоксальных евреях, квартирующих в Меа-Шеарим, живущих на наши с вами налоги, паразитирующих на трудовом народе, не дающих нормальным людям спокойно ездить по субботам и есть свое сало, голосующих по команде за свои партии, вынуждающих всех остальных поддерживать только им выгодный статус кво, прогоняющих женщин на задние сидения в автобусах… Нет, конечно же нет, я говорю о других, о тех, кто каждое утро встает ни свет ни заря, чтобы выпросить у Всевышнего милости для нас всех на грядущий день, и даже чтобы выпросить у Него этот самый день. О тех, кто поддерживает в рабочем состоянии кирпичики этого Мира – буквы Торы, трижды в неделю вынимая их из пыльных шкафов самого нижнего мира Вселенной, сдувая пыль с их мантии и короны и вознося их своим голосом к Истоку, где они черпают энергию жизни и проливают ее на нас всех, черпают и проливают… О тех, кто никогда не выходит из своего узкого мирка, называемого условно Бней-Брак или Меа-Шеарим, или даже Бейт-Шемеш, не потому, что все они поголовно больны страхом открытых пространств, а совсем-совсем напротив – потому что за стенами их собственного огромного, необъятного мира, в наших «светских» тесных улицах и коридорах, они все умерли бы от клаустрофобии и задохнулись бы от недостатка необходимого для их жизни особого Вселенского эфира. Даже я порой без него задыхаюсь, хотя, казалось бы, так хорошо уже приспособилась… Ну ладно, обо мне чуть позже, пока еще немножко о них… Сегодня в Истинном Иерусалиме царил праздник. Его жители, одетые как на подбор, служители Армии Всевышнего, плотной веселой толпой, с детьми и младенцами, двигались за окном моего автобуса по улице Агриппас. Сегодня был один из дней праздничной недели Песаха, и они радовались и танцевали, и держали на руках своих маленьких мальчиков и девочек, несущих воздушные шары – частично видимые, а частично – ощущаемые, заполненные тем самым Вселенским эфиром. Их было много, гораздо больше, чем вместила бы улица Агриппас там, внизу, в обычном Иерусалиме. Они несли с собой праздник, свой и наш праздник, и через них он лился в наш мир.

Вот автобус миновал рынок, и я двинулась к выходу из него, нажав на кнопку и просигнализировав водителю, что я уже прибыла туда, куда стремилась, что я благополучно попала внутрь своего Города, и своего Праздника. Выйдя наружу, перейдя улицу и оказавшись наконец, после промежутка в несколько долгих Бог весть чем заполненных лет, на рынке Махане Иегуда, расположенном в Истинном Иерусалиме, я глубоко-глубоко, долго-долго входнула, чтобы сразу вобрать в себя весь этот запах, все это счастье, все самые лучшие дни моего прошлого, которые я провела этом месте Истинного Мира.

Я прошла через рынок. Дальше – направо по улице Яффо, неожиданно просторной, не похожей на себя, новой Яффо, где по-царски неторопливо движется Трамвай. И вот уже заполненная праздничной толпой улица Бен-Иегуда. Когда я вырасту большая, ой, ну, то есть, когда я смогу полностью осознать свою суть, я буду жить именно здесь, на Бен-Иегуда, в каком-нибудь крошечном съемном углу с высоченными, достигающими Небес, потолками. И не спрашивайте, куда же я при этом дену с таким трудом добытую у судьбы собственную квартиру в Хайфе. С квартирой в Хайфе все в порядке, я собираюсь в ней жить, стареть и умирать. Я же не говорю, что я покину ее в этой жизни, это просто не получится, ведь я еще не выросла большая, и не осознала своей сути…

Так вот, двигаясь дальше, я прошла улицу Бен-Иегуда до конца, потому что именно в ее конце находится мое любимое кафе. Не спрашивайте, откуда у меня здесь любимое кафе, не обижайте меня, ведь я же на самом деле жила здесь ровно полжизни назад.

Вот и вывеска моего кафе. Сегодня, конечно, не получится отведать в нем мое любимое блюдо – любовно приготовленные хозяевами — венгерскими евреями — картофельные оладьи, которые я всегда заказывала с яблочным пюре. Хотя, они же картофельные, и если без муки…

Я глубоко задумалась над тем, являются ли мои любимые картофельные оладьи, которые я полжизни назад ела в этом кафе, кошерными к Песаху. Прикинула, как бы я сама стала готовить картофельные оладьи. Наверно, обычную муку можно заменить на мацовую… И в этой глубокой, глубокой задумчивости я переступила порог кафе, и, наверно, не только кафе… В общем, уже в следующую минуту я с радостью увидела, как эти самые оладьи хозяйка несла на подносе кому-то из посетителей, и ужасно обрадовалась, что оладьи присутствуют и в пасхальном меню, и я сейчас именно их и закажу.

Хозяйка за мои прошедшие полжизни ничуть не изменилась, но я этого не заметила, потому что была уже не здесь, и этих последних полжизни не было. Там, где я была, я заказала, конечно, оладьи, и яблочное пюре, и апельсиновый сок. С аппетитом пообедала, расплатилась, вышла и пересекла улицу Бен-Иегуда, затем, сделав несколько шагов вправо, вошла в подъезд и поднялась по лестнице с высокими ступенями на самый последний этаж, отперла дверь и вошла в помещение книжного магазина. Только что закончился мой обеденный перерыв, сейчас подтянутся посетители, а через полчаса придет хозяин заведения Изя Малер, который платит мне, конечно же, копейки, но ведь впридачу к деньгам я получаю здесь в пользование весь этот огромный мир Истинного Иерусалима, и улицы Бен-Иегуда в нем, и еще плюс к этому и наших покупателей!

Первым после перерыва зашел Миша Генделев. Он поздоровался, некоторое время двигался вдоль полок, иногда снимая и перелистывая книги и сразу ставя их обратно. Затем подошел к стойке и рассказал мне о том, что я и так уже знала – что он вышел из состава израильского Союза Писателей. Он даже объяснил, почему, но я инстиктивно пропустила это мимо ушей, поскольку как раз сама в эти дни собиралась вступать в этот самый Союз. Забегая вперед, скажу, что – так и не вступила, просто потому что на самом деле не хотела вообще никуда вступать. В том числе и в новую затею Генделева — школу поэзии, — в которой он как раз предложил мне принять участие. Мы поболтали еще немного, а затем он ушел по своим поэтическим делам. Непоэтические дела его были не очень хороши, я это знала из его недавно сочиненного двустишья, которое он мне продекламировал: «Сначала отключают свет и воду, потом белки, жиры и углеводы».

Следующим посетителем оказался Савелий Гринберг, сочинитель необычных стихов и палиндромов. Я не была с ним знакома до того, но, как выяснилось, он пришел сюда именно с целью это знакомство завести. Накануне он познакомился с моим мужем, который гордо сообщил ему, что его жена, то есть я, тоже пишет стихи. Савелий Гринберг заинтересовался, и они вдвоем пошли в кафе, где муж вручил ему оказавшуюся у него с собой подборку моих стихов, приготовленную для передачи в какую-то редакцию. Поэт взял у него эту подборку и в течение часа (муж утверждал, что даже дольше, но мне все-таки трудно в это поверить) вчитывался в эти несколько листочков, читал их буквально насквозь. Если бы он поставил своей целью неизвестно зачем выучить их наизусть, то за это время можно было сделать это несколько раз. После этого он вернул моему мужу подборку и пошел в магазин, чтобы посмотреть на меня. Про их часовое совместное сидение в кафе я узнала от мужа впоследствии, а сейчас, глядя на меня, Савелий Гринберг просто произнес: «А, вот вы какая… симпатичная… а я, знаете, только что видел ваши стихи, мне ваш муж показал. Но, к сожалению, я успел только чуть-чуть их пролистать». А затем он подошел к книжной полке, взял с нее какой-то тоненький стихотворный сборник и уселся в углу – читать. И я смогла воочию наблюдать, что значит для него «читать» — впитывать в себя каждую букву, затем каждый слог, затем, наконец, каждое слово, и только потом весь текст – собственно, это мое предположение, что он поступал именно таким образом, но иначе — что еще можно делать со страницей, если внимательнейшим образом всматриваться в нее в течение длительного времени?

Потом приходило еще много людей. Поэты. Просто книголюбы. Пенсионеры, которые раз в месяц в день получения пенсии посещают два места – русский магазин, где берут баночку красной икры, и магазин Малера, откуда уносят несколько томиков…

Когда магазин на минуту опустел, я вышла за дверь, чтобы поместить объявление в нашей стенной газете. Стенгазета магазина Малера висела рядом со входом и гостеприимно предоставляла свою белую бумажную площадь любому, кто желал на этой площади высказаться. Мы с Малером были уверены, что никто из самозванных и самодеятельных авторов стенгазеты никогда не нарушит присущего ей высокого ироничного стиля. Газета существовала непрерывно. Когда на ней не оставалось живого места, ее снимали, прятали в архив и вешали чистый лист. Здесь размещали и серьезные деловые объявления, и всем известные сплетни в обработке авторов, и добрые пародии друг на друга. Образчиком типичной публикации в стенгазете магазина Малера могут служить, например, такие вирши: «Швут Ами у нас ешива очень строгого режима. Как Макар своих телят, всех гоняет Пантелят». Или: «Скажи, мой друг, идя дорогой Бешта, такое пузо отпускают нешто?» Все заинтересованные лица, конечно же, были в курсе, о ком идет речь, и получали неизбывное удовольствие от творчества друг друга.

Наконец, когда я уже немного устала от наплыва посетителей, пришел мне на подмогу хозяин этой веселой лавочки – Изя Малер собственной персоной. Еще до того, как я начала у него работать и вообще познакомилась с ним, я составила о нем представление по небольшому рассказу-сплетне. В Иерусалиме жил себе русскоязычный религиозный еврей по фамилии Вагнер. Однажды, встретившись с ним на улице, Изя Малер с победным видом, хоть и со свойственной ему задумчивостью, произнес: «Ага! Вагнер! А вот музыка Малера, кстати, в Израиле не запрещена!»

Изя Малер был хозяином и самодержцем небольшого в те времена иерусалимского русскоязычного книжного царства. В подобном тель-авивском заведении властвовал Болеславский. И больше книжных магазинов для русскоязычной публики в Израиле не было. Продукция, которая в них продавалась, поступала двумя путями: или ее поставляли израильские и американские книгоиздательства, или же приносили на комиссию посетители. Последний источник давал возможность приобрести тот советский дефицит, о котором мечталось и который не достался когда-то в прежней жизни. Моя небольшая зарплата – а вы помните, что я работала не столько ради нее, сколько ради того, что к ней прилагалось – вот этой атмосферы, этих описанных выше посетителей и вообще ради права хозяйничать в небольшом русскоязычном оазисе, возвышающемся над Иерусалимом, на последнем этаже дома на улице Бен-Иегуда, — так вот, вся моя все же существовавшая небольшая зарплата растворялась на книжных полках, преображаясь в продаваемую мною продукцию. Просто я вела на листочке учет, — в левом столбце — сколько потрачено мною на книги, с учетом утвержденной Изей для меня скидки, и в правом столбце – сколько мне положено было бы получить денег за свою работу, если бы не существовало левого столбца. Под конец месяца цифры всегда сходились. Нет, не подумайте, что я умирала с голоду, — я работала у Изи не на полную ставку, и это не было моим единственным источником дохода.

Изя Малер любил и ценил тексты, созданные как известными авторами, так и его приятелями, мало кому известными. Ему удалось, не прилагая к этому особых усилий, окружить себя теми, кто творил ценную для него продукцию – письменную речь.

В этот день в магазине Малера побывали все мои любимые персонажи, говорящие на русском языке, и это дало мне возможность их здесь для вас перечислить. Были и другие, не вместившиеся в это повествование. Иерусалим половину моей жизни назад держал в своих ладонях, — в которых всегда хватало места всем и всему, — небольшую довольно своеобразную русскоязычную коммуну. Нет, мы не были никакой официальной коммуной, но мы были ею на духовном уровне. Это косвенно подтверждалось хотя бы тем фактом, что мне никогда не удавалось пройти по Бен-Иегуда, или по Кинг Джордж, или по Яффо, и не быть окликнутой кем-то, принадлежащим к этой духовной коммуне, или самой не окликнув кого-то, принадлежавшего к ней. Мы любили книги, мы писали стихи, мы тосковали по оставшимся в России и на Украине родным. Мы писали длинные бумажные письма. И главное, мы дышали иерусалимским воздухом – неведомым теперь воздухом тех времен, когда в Святом Городе еда была кошерной, мысли — высокими, а радости и заботы – общими. Кто и когда разбил эту чашу?..

В этот день я, как всегда, ушла из магазина последней, и на середине лестницы остановилась, чтобы положить в сумку ключи. В кармане сумки я нащупала свой «Сони-Эриксон» и решила позвонить младшему сыну. И тут меня окатило волной… Изя ушел за две минуты до меня, я успею его догнать! И тогда он останется здесь, живой и невредимый…

Я кубарем слетела с лестницы, выскочила из подъезда и оглянулась. Лохматая шевелюра Малера, не запрещенного в Израиле, мелькала в толпе метрах в ста от меня. Я бросилась вслед.

Я его догнала. «Изя, у нас Барухом родились два сына, замечательные мальчики. А из Текоа мы потом уехали…»

Он не оглядывался. И уже зная, что это не он, и что ни ему, ни Мише, ни Савелию я никакими путями не смогу передать эту совершенно необходимую им информацию, я все же, остановившись, произнесла ему вслед, то есть, просто в пространство Истинного Иерусалима: «Нас здесь теперь очень много. Нас… или их… не важно… И мы много читаем. И пишем. Тебе было бы интересно…»

…Истинный Иерусалим меня не предал. Даже после этой неудавшейся погони он не выпустил меня из своих объятий. Я понуро побрела назад, к подъезду, из которого только что выскочила. Пройдя его и взглянув на другую сторону улицы, я нашла вывеску своего любимого кафе.

Название было то же самое. Только размещался там теперь обувной магазин. И ничего, совсем ничего нельзя было сделать с этим фактом. И не было ни единой возможности выяснить, подавали ли они в Песах кошерные оладьи с яблочным пюре…

…Подруга позвонила и сообщила, что обед стынет. А я на самом деле была уже очень голодна, ведь мне так и не удалось поесть с того момента, как я вышла из дома и отправилась в Иерусалим.

Осторожно, пытаясь не выпасть из ладоней Города, тихими шагами, удерживая внутри свой праздник и свое состоявшееся паломничество, я двинулась по Кинг Джодж в сторону Яффо. Да, автобуса же там нет, вспомнила я. Ну, ничего, так я пешком… Усталость, которая навалилась на меня – она ведь не настоящая, это просто эхо второй половины моей жизни, начавшейся незадолго до того, как я уволилась из магазина Малера и уехала из Иерусалима.

Но усталость была все же довольно ощутимой, и я села отдохнуть на автобусной остановке. Вынула телефон. Проверила почту, заглянула в фейсбук, затем в начало френдленты Живого Журнала, обнаружила там длинный пост одного из своих любимых авторов и решила, что лучше почитаю дома с компьютера.

Спрятав телефон и подняв глаза, я снова различила мелькнувшую в конце улицы шевелюру Изи Малера. На этот раз я не стала бросаться в погоню. Я просто тихо произнесла, обращаясь к нему, и к Савелию, и к Мише: «Вам бы понравилось…»

Твое настоящее имя

1.

В последний раз Ирка регистрировалась на сайте знакомств десять лет назад. После того, как один из пользователей того сайта написал ей: «что такая женщина, как вы, делает на сайте знакомств?», она подумала: и в самом деле, что? И долгое время этой интернет-нишей совсем не интересовалась.

Но годы шли, сыновья выросли и собирались уходить из дома в свою собственную жизнь, и однажды, проснувшись в выходной день в пустой квартире и так и не сумев придумать, ради чего вообще стоило просыпаться, она решила повторить попытку. Тем более, что эти самые сайты развелись в последнее время, как грибы после дождя, и можно было перебрать несколько и найти более или менее приличный. А если не получится, может, даже к шадхену пойти.

Но до шадхена не дошло. Она застряла на первом же сайте, на котором начала регистрироваться.

Это был очень глючный сайт. Она ввела свое имя, фамилию, прикрепила фотографию и нажала на кнопку «дальше». После чего получила предупреждение на красном фоне: «Вы ввели неправильное имя!»

Ну, ничего себе! — возмутилась она. «Неправильное имя! Откуда они знают мое правильное имя, интересно? Видимо, хотели написать «вы ввели имя неправильно», ну, там, цифра в середину попала, или языки перемешались, бывает. Грамотеи! Это надо же так сформулировать! «Вы ввели неправильное имя»!

Она провела процедуру еще раз, очень внимательно проверяя каждую букву, появлявшуюся на экране. Имя, фамилия, еще раз присоединить фотографию. Все нормально, никаких ошибок нет. Нажимаем «дальше».

«Вы ввели неправильное имя», — невозмутимо сообщила ей надпись на экране.

Ах, так! Почините сначала свои глюки и научитесь правильно писать! — подумала она и вернулась было в гугль, чтобы найти другой сайт знакомств. Но что-то внутри остановило ее, и она решила сделать еще одну попытку зарегистрироваться на глючном сайте.

На этот раз она написала не «Ирина», а «Ира». Вдруг их программа по совершенно необъяснимой причине так реагирует на последовательность букв «ирина»?

Но опять появилось красное окошко. Уже занеся руку, чтобы окончательно убраться отсюда подальше, она вдруг остановилась, сообразив, что на этот раз ответ в окошке изменен. Теперь надпись гласила: «Введите своенастоящее имя«.

«Ну, ничего себе!», — почти задохнулась она. — «Они знают, что это имя, видите ли, не настоящее. Да меня все Иркой зовут, Ирина я только по документам…»

Вдруг она поняла, что всерьез пытается объяснить кому-то — сайту этому, что ли? — как ее зовут. И доказать, что имеет право на собственное имя.

Она еще раз машинально перечитала надпись на экране: «Введите свое настоящее имя«.

Неизвестно, что заставило ее играть по навязываемым ей мистическим правилам. Но она вдруг решительно напечатала в строчке имени: Иегудит. И ниже — свою девичью фамилию.

Чуть дрожащей рукой она нажала на «Enter». Открывшийся экран был теперь совсем иным. Регистрация прошла успешно.

Она отложила мышку и опустила руки на колени, пытаясь побороть дрожь.

Именем Иегудит ее хотела назвать бабушка. Ирка узнала это позже от нее самой. Бабушка безуспешно билась с ее родителями, предлагая разные уловки: ну, назовите Юдит, а звать будете Юлечкой… Но она же Иегудит, вы должны дать ей именно это имя! В честь ее прабабушки…

Сказать, что родители пошли на компромисс, было бы натяжкой. Они не назвали ее, конечно, ни Иегудит, ни Юдит. Они дали ей обычное имя, которое нравилось им самим и еще примерно десятой части их сверстников и современников. Ее назвали Ириной, а бабушке сказали: видишь, мы сохранили первую букву от имени Иегудит, так ведь делают. Считай, что мы назвали ее в честь прабабушки Иегудит…

Сайт знакомств об этом знал.

Так и не овладев собой полностью, она все еще дрожащей рукой взялась за мышку. Машинально стала искать, где на сайте поиск. Теперь, когда она завела свою анкету, ей должна же быть предоставлена возможность просматривать анкеты пользователей. Где-то тут должна быть полоска, где можно задать возраст и другие параметры для поиска… Но ничего подобного не находилось. Продолжая внимательно исследовать экран, она обнаружила надпись: «Ваш выбор». С этой надписи вела куда-то ссылка. И она ее нажала.

…Когда она увидела открывшуюся перед ней — одну-единственную! — анкету, она сразу поняла, что поиск окончен. Не только потому, что фотография человека на экране показалась ей родной сразу и безоговорочно, так, как будто она открыла не случайный сайт в интернете, а собственный семейный альбом. И не потому, что по «параметрам» — возрасту, росту, привычкам, любимым занятиям, хобби, в конце концов, по стилю, которым были заполнены графы анкеты, — это человек ей полностью подходил. Нет, не только поэтому.

А потому, что этот сайт, на котором она его нашла, заставил его тоже написать свое настоящее имя.

Краем глаза она заметила внизу на экране, что в ее почтовый ящик только что попало новое письмо. Перейдя в окно, где была открыта страница с ее почтой, она увидела в строке «отправитель» то же самое имя, что и в выданной ей «глючным» сайтом анкете. А в строке «тема» стояло: «Ну, наконец-то ты здесь зарегистрировалась!»

2.

Да, это было как у Сапковского, в одной из ее любимых книг, которая заканчивается вопросом к главной героине, только что прошедшей огонь и воду и наконец-то оказавшейся в прекрасном раю: «Почему так долго? Что задержало тебя?»

Спустя несколько месяцев она спросила мужа:

— А как ты думаешь, туда, где спрашивают твое настоящее имя, может попасть каждый?

— Я думаю, да, не может быть, чтобы только мы с тобой были единственными посвященными, — предположил тот.

— Ну, допустим, человека всю жизнь звали Васей, и никаких подводных камней здесь нет. Более того, имя это он получил не просто так, а в честь деда. То есть, это и есть самое что ни на есть его настоящее имя. И что было бы, если бы такой Вася зашел на тот самый сайт, где я нашла тебя? И этому сайту нечего было бы возразить ему, и он зарегистрировал бы его как Васю. И… выдал бы ему, как мне, единственную ждущую именно его анкету, его судьбу?

— Наверно, да, — но только в том случае, если бы этот Вася знал свое настоящее имя.

— Так оно же — Вася…

— Видишь ли, Вась много. Как много и женщин по имени Иегудит. Но далеко не все они знают, в честь кого и почему их именно так зовут.

— Так дело в памяти?

— Видимо, да. Ведь найти свою настоящую «половину», вторую часть от общей с кем-то души, — это такой дар, который далеко не все получают. Большинство так и умирает, никакую «свою половину» не найдя. Мы с тобой, кажется, случайно нащупали что-то вроде алгоритма поиска. Похоже, надо просто знать, кто ты на самом деле и где твои корни. И тогда, опираясь на корни, можно будет отыскать и соседнюю ветвь…

— Просто знать, кто ты?

— Да, просто знать, кто ты. И откуда. И что именно ты должен продолжить. И почему именно ты. И какое твоенастоящее имя.

3.

Эта идея бродила в ее подсознании с того дня, когда она при помощи того самого «глючного» сайта знакомств нашла свою судьбу. Бродила, но никак не выплывала на поверхность. Это была даже не идея, а потребность и необходимость сделать нечто, что раньше было никак невозможно, потому что раньше она даже не догадывалась о самых главных вещах. Теперь она знала гораздо больше.

Она взяла лэптоп и открыла Gmail, разлогинилась и нажала на «регистрацию нового пользователя». Затем тщательно заполнила поля регистрационной формы. Имя — Иегудит. Фамилия. Юзернейм — имя и фамилия, разделенные точкой, — ее настоящие имя и фамилия…

И опять, как и при исследовании ею того мистического сайта знакомств, ее руки дрожали, когда она открыла свой новый почтовый ящик. Необходимо было не только унять дрожь, но и набрать полную грудь воздуха, чтобы не задохнуться.

Потому что, как и следовало ожидать, ее только что заведенный почтовый ящик был полон.

Она вглядывалась в список отправителей непрочтенных писем.

Здесь были письма от ее бабушки. Той, с которой она попрощалась навечно двадцать лет назад в аэропорту Шереметьево.

И от дедушки, погибшего в 1943 году под Ленинградом, которого она, понятно, знала только по фотографиям.

И от целой вереницы тех, кто был родным ей по крови и по духу и с кем не довелось в жизни встретиться, — или не пересеклись во времени, или просто развела судьба.

И от десятков ее предков, проживших долгую и иногда даже счастливую жизнь, в городах всей Европы — и в еврейских местечках Польши и Литвы.

И от других — погибших в течение сотен лет в погромах или относительно недавно — в печах Освенцима, или расстрелянных у ям и оврагов…

И от прабабушки по имени Иегудит.

И от старшей сестры, которой у нее никогда не было.

И от ее так и не рожденной дочери…

…И все это было, конечно же, слишком, хотя она и была к этому готова.

Но она открыла и прочитала эти письма, одно за другим, поскольку они и так ждали ее слишком долго.

Когда они ушли

1.

— Вот выборы опять скоро… У меня сотрудница есть, — прожевав кебаб и покачивая в воздухе вилкой, вещала Нина, — религиозная. Так представляешь, я ее спросила, за кого она будет голосовать, а она говорит, что ее муж спросит своего раввина, и как он скажет, так они оба и сделают. Нет, ну ты подумай только! Как же так можно — не думать совсем своей головой!

— А ты сама, собственно, за кого голосуешь? — поинтересовалась Майя.

— Я? Я, как и в прошлый раз, голосую за нашего главу правительства! — звенящим голосом продекламировала Нина.

— Погоди. — Майя чуть не поперхнулась. — За нынешнего нашего главу правительства?

— Ну да! — торжествующе ответила ее собеседница, накладывая грибочков. — За него, то есть за его партию! А чем они плохи?

— А… погоди… а касамы в Сдероте, в Ашкелоне? А недавняя война? А постоянная угроза и с севера, и с юга?

— А при чем тут касамы? Это разве он их кидает?

Майя было открыла рот, но Леня, ее муж, встрял в разговор, взяв на себя миротворческую миссию. Он попытался обратить все в шутку:

— Тихо, женщины! Будете голосовать, как мы с Юркой вам укажем! Правильно говорю, Юран?

Юрий, Нинин муж только ухмыльнулся и предложил налить еще. Леня, однако, отказался, сославшись на то, что он за рулем, и ехать уже пора, и путь домой им предстоит не близкий.

— Да уж, вы забрались! — протянула Нина. — Вот ушли бы вы оттуда, и никаких нигде касамов сразу бы и не было, и мир бы настал!

Майя не ответила. Ей хотелось поскорее убраться из этого гостеприимного дома. Она с самого начала ехать не хотела, но нельзя же было срывать мужу традиционную встречу с однокашником.

2.

— Нет, я этого никогда в жизни не пойму… хоть убей! Как можно не видеть связи между очевидными вещами! — горячилась Майя, глядя вперед, туда, где их фары вырывали из полной тьмы все новые кусочки узкого двухрядного шоссе. — Мы бы ушли отсюда, и им бы сразу мир наступил! Да на них град ракет немедленно обрушился бы со всех оставленных нами высот. Мы ее, дуру, можно сказать, собой заслоняем…

— А и ладно… Ну, заодно и ее заслоняем. Главное, что нам здесь хорошо, — заметил ее умный муж, и ей оставалось только с ним согласиться, тем более, что впереди уже показались огни их родного поселения, и все ее мысли перенеслись вперед, домой. Мальчишки, конечно же, еще не спят. В интернете засели, небось. На каком-то форуме они сидят уже несколько месяцев. Очень увлеклись этим своим форумом, и спать их по вечерам не загонишь.

Конечно же, она как в воду глядела. Орен и Итамар, сидя каждый за своим компьютером, обменивались вслух краткими им одним понятными репликами и бешено колотили по клавишам. Все они сейчас такие, век информации… Интересно, что же дальше будет, лениво подумала она. Наверно, этот их виртуальный мир все больше начнет вытеснять реальный. И люди совсем разучатся жить, как положено. Хорошо хоть, дети получают религиозное образование, рассуждала она про себя, вот оно-то их, как это ни парадоксально, к реальности и привязывает. Никуда им не деться от необходимости три раза в день прочитать молитву, лучше в синагоге, чем дома. А там и общение с живыми людьми, а не с форумными призраками…

3.

— Ну, и как там твои друзья молодости, папа? — изобразил интерес их хорошо воспитанный старший мальчик, оторвавшись от компьютера.

— Да ничего, ничего. Тянут помаленьку. Вот только маму вашу рассердили.

— Да? А чем?

— Говорят, вот если вы, поселенцы, оттуда (то есть отсюда) уйдете, будет нам сразу мир и счастье.

И тут их сыновья почему-то переглянулись.

— Что случилось? — удивилась Майя.

— Да ничего, мам, — бросил Итамар и снова углубился в экран.

Но его старший брат вдруг произнес странные слова.

— А ты не думаешь, что пора им сказать?

— Чего еще сказать? — перепугалась Майя. В ее мозгу мгновенно пронеслись мысли о том, что, наверное, ее собственные дети не хотят жить в доме, где они родились! Им надоела опасность на дорогах, надоело кого-то «заслонять»…

— Я знаю, мам, о чем ты подумала, — сказал Орен.

— Вы… что, хотите отсюда уехать? — произнесла она упавшим голосом, пытаясь быстро выработать в себе отношение к совершенно неожиданной ситуации, в которую она вдруг попала.

— Да нет, ты что! — почти хором ответили сыновья, и у нее отлегло от сердца. Не нужно ничего вырабатывать, никакого отношения. Все в порядке, все по-прежнему…

— Мы действительно хотим отсюда уехать, — продолжил сын, и Майю опять на мгновение бросило в жар. — Но только временно.

— Временно? А зачем? — тупо спросила несчастная, ничего не понимающая мама.

— Мы знаем очень хорошее место, куда можно временно съездить, — осторожно подхватил разговор Итамар.

— Съездить? Там вы хотите съездить за границу? Собственно, почему бы и нет? Подумаем, прикинем наши возможности, посчитаем, может, летом и съездим… А куда вы хотите?..

— Нет, мы не хотим заграницу… В Америку там, в Европу, или еще куда. Ты не понимаешь, — продолжил младший.

— А куда же?

— Хотите, мы вам прямо сейчас покажем место, где мы хотим немного пожить? — спросил Орен.

— Конечно, хотим, — ответила Майя и подошла к нему ближе, в уверенности, что показывать это самое место ей сейчас будут на компьютере, какой-нибудь туристический сайт, наверное.

Но сыновья встали с места. И, один за другим, двинулись к двери из комнаты, затем к выходной двери на улицу. Ничего не понимающие родители, недоуменно переглянувшись, пошли за ними.

4.

— Ну вот, закрыто, — разочарованно протянул Орен, подергав за ручку двери синагоги.

— Может, я быстро сбегаю за ключами к Якову? — предложил Итамар.

— Да не надо, не обязательно же туда заходить.

Родители продолжали недоуменно переглядываться. Сказать, что они были заинтригованы, — это ничего не сказать. Но они молчали, ожидая развязки.

Итамар отправился в обход синагоги и в какой-то момент резко затормозил и остановился.

— Вот здесь. Здесь, — он протянул руку и погладил стену здания, — арон кодеш. Мы достаточно близко, правильно? Разве стена помешает?

— Да нет, конечно, не помешает! Ты гений, — с мягкой язвительностью пробормотал его брат.

— Ну и отлично. Я прочитаю, ладно? А ты в следующий раз…

— Да какая разница! Я и не претендую. Не важно, кто читает.

На этом месте они оба, наконец, соизволили оглянуться на молчавших родителей.

— Просто закройте глаза, и все. Потом, когда станет светло, можно будет открыть, — кратко проинструктировал их Орен, и они оба тут же послушно зажмурились. И уже через пару минут терли веки, пытаясь привыкнуть к брызнувшему снаружи яркому свету.

5.

Майя и Леонид оглядывались по сторонам. Они вместе с сыновьями стояли на холме рядом с невероятно прекрасным зданием, которое, казалось, излучало свет.

Все, казалось бы, осталось по-прежнему. Вещи и предметы вокруг выглядели так же, как и раньше, но вокруг струился такой свет, такой покой и такая радость, что сразу же становилось понятно, что они попали в другой мир.

Мальчики начали взбираться на холм, и родители немного потерянно побрели за ними. А за холмом…

За холмом стоял их дом. Их собственный дом, прекрасный, выложенный иерусалимским камнем, с достроенным вторым этажом, который в их мире пока что был только мечтой… Его окружал волшебный сад, — нечего и говорить, что в той реальности, которую они только что покинули, большая часть этого сада тоже пока еще существовала только в Майином воображении.

— А… мы где? Мы живы? — вдруг задала она вопрос, ощутив проснувшийся в ней глубинный страх.

— Мам, ну ты что? Мы уже сто раз здесь были! — ответил Итамар.

— Ну, спасибо, что хоть на сто первый раз уважили предков, с собой захватили, — заметил Леонид почти нормальным тоном.

— Лень, ты в порядке? Ты так говоришь спокойно, будто ничего не происходит, — тихо спросила она, когда дети ушли вперед.

— Я в порядке. И ты в порядке. А вот похоже это все на мир после прихода Машиаха, — сказал ее муж очень серьезно и торжественно.

— О, Господи, — вырвалось у нее непроизвольно. — Так это бывает? Такое счастье — бывает? После прихода Машиаха, говоришь? Впрочем, вам, мужчинам, виднее. Так, говоришь, не надо бояться?

6.

Они стояли вчетвером на вершине холма.

— А где же дома соседей? — спросила Майя. И действительно, все за пределами их собственного сада скрывалось в дымке, как будто бы в ясный — очень ясный! — день откуда-то пришел совершенно неуместный туман.

— Они остались там, вместе с их хозяевами, — пояснил Орен. — В том-то и дело, что дома приходят сюда вместе с теми, кто в них живет. Вот поэтому мы и сможем все вместе, всем поселением, то есть всеми сразу, другими тоже, поселениями, на время сюда переехать. Просто пожить. Понимаешь? Они на время — совсем ненадолго! — останутся без нас. Это будет лучше всякой предвыборной пропаганды.

— Эээ… Вы сами это придумали?

— Нет, не я лично, и не Итамар, а один у нас на форуме… Это форум поселенцев, точнее, детей поселенцев. Закрытый форум, вход только для своих. Там ребята и девчонки из всех-всех поселений. Мы долго думали вместе, как нам организовать предвыборную пропаганду. И ничего не могли придумать, пока кто-то из одной шомронской деревни случайно не нашел путь сюда. Просто вдруг однажды неожиданно для себя сюда попал… Это на самом деле очень просто, нужно только… Не важно… То есть, не сюда, конечно, он попал, а в ту часть этого мира, где находится его собственное поселение. Он рассказал всем, и кое-кто попробовал то же самое у себя. И мы попробовали, и у нас получилось! Нужно только, находясь недалеко от свитков Торы, то есть лучше всего в синагоге, сказать такие особые слова, типа заклинания.. Ну, не просто сказать… Не важно… И тут же оказываешься здесь. Это получается во всех поселениях. И еще в Иерусалиме. А в других местах ребята пробовали, но это там не работает. Не знаю, почему.

Некоторое время они молчали. Свет, исходивший не только от солнца, но, казалось, и из земли, и от их сада, и от каждого растения, приносил удивительный мир и покой.

— Как здесь хорошо… Какое здесь счастье… — бормотала Майя. — Только, я думаю, если я сейчас войду в этот мой новый дом, я не захочу возвращаться. А как мы попадем домой? — спросила она и подумала, что не очень-то и торопится…

— Тем же путем. Не бойся, — успокоил ее Итамар.

— Эй, мальчишки, а когда вы приходили сюда без нас, наш дом тоже здесь оказывался? — спросил Леонид.

— Да, только без второго этажа и без маминого сада, но зато там вместо наших компьютеров были новые, с самыми-самыми новыми деталями и такими штуками, про которые мы и мечтать не могли!

7.

Они брели в темноте к себе домой, в свой собственный одноэтажный дом с несколькими недавно посаженными деревьями вместо сада. Возвращение прошло благополучно. Но, когда они уже подходили к двери, из темноты вдруг вынырнул местный алкаш Василий.

Нет, конечно же, в их поселении, как и в других, существовала приемная комиссия. Но, тем не менее, в нем имелся свой алкаш!

Никаких комиссий Вася, конечно же, не проходил, да и не прошел бы, поскольку не соответствовал никаким критериям. Просто он откуда-то взялся однажды — возможно, вывалился из автобуса, в который перед этим попал по пьянке, спутав со своим. Да так тут и прижился на окраине в караване, восхитившись окружающим пейзажем. Подрабатывал он грузчиком в местной лавке, и никто его не выгонял, поскольку отличался он добродушием и никому не мешал.

Но на этот раз Василий пребывал в некотором обалдении. Скорее всего, оно объяснялось просто – например, опустошенной недавно емкостью. Но, если приглядеться, становилось ясно, что человек не просто выпил, а человек при этом еще очень сильно удивлен.

— Ой, а вот ваш дом… на месте… да… А то смотрю тут недавно, а дома-то вашего и нет. Все есть, а на месте вашего — пустое место, трава растет. А вот он тут! Вернулся. И вы тут! — Вася не мог нарадоваться тому, что в его мире все встало на свои места. Поделившись с семейством своим действительно ценным наблюдением, он, покачиваясь, удалился.

— Ага, — тихонько пробормотал Леонид, — значит, когда мы все вместе уходим туда, наш дом не только появляется там, но и одновременно исчезает здесь.

— Понимаешь, папа? — подхватил Итамар, — это значит, что мы все, все поселенцы одновременно, можем на время отсюда уйти! И поселения исчезнут – на время! И тогда они все поймут, эти ваши друзья, которые маму расстроили.

— А ты не боишься, сынок, что их здесь без нас и прикончат, хамасы-то с хизбаллами? Не боишься пускать нечисть с ракетами на место нашего поселка?

— Нет, — спокойно ответил сын. — Не боюсь. С ними ничего не случится.

— Почему ты так уверен в этом?

— Мы уже обсуждали это на форуме, папа. Ведь мы никуда не денемся. На самом деле, мы продолжим их охранять, оттуда. Это еще проще, чем так, как мы делаем сейчас. Что мы делаем? Мы просто занимаем это место, живем здесь. И молимся. И все. И Всевышний за это посылает чудеса. А там — мы не только сможем молиться еще лучше, там мы на самом деле загородим путь ракетам. Ты понимаешь? Ничего не будет, они только испугаются и все поймут.

— Да, понимаю… — задумчиво произнес отец.

8.

Таинственный форум в интернете, населенный поселенческой молодежью, не затихал ни на секунду в течение нескольких недель. И хотя никто из посторонних об этом не подозревал, там, под защитой секретных паролей, шла напряженная работа по согласованию действий.

Наконец, все было готово. Это значит, что все взрослое население еврейских поселков было проинформировано, всех недоверчивых сводили на кратковременные экскурсии и убедили в необходимости задуманного действия.

В назначенный час синагога поселения, в котором жили Леонид и Майя с сыновьями, была переполнена. Все были взбудоражены и взволнованы. На женской половине матери держали на руках грудных детей и успокаивали носящихся вокруг малышей. Мужчины сидели немного растеряно на своих обычных местах.

А вперед вышли подростки. Мальчики на мужской половине, девочки на женской. Они были спокойны и сосредоточены.

Орен подошел к биме и сделал едва заметный знак. Едва подросшие дети, готовые повести за собой старшее поколение, как по команде опустили глаза в молитвенники. И тогда Орен произнес про себя несколько слов.

И в синагогу хлынул свет.

…Они выходили из дверей и, жмурясь, протягивали руки к новому прекрасному миру, в котором очутились. И вот уже молодые матери, окруженные потомством, направились через зеленый, весь в прекрасных цветах, луг, к своим преображенным домам, — им некогда было давать волю чувствам, поскольку их время никогда и нигде — и здесь тоже! — не принадлежало им самим, — хотя это их ничуть не огорчало. Они направились в свой рай, каждая — в ее особый, давно уже построенный ею в мечтах дом. И были в этом раю чудесные сады, блестящие от чистоты плитки на стенах кухонь, посудомоечные машины последней марки, самые удобные кухонные комбайны и самые лучшие сковородки.

А мужчины задержались, потому что пришло время молитвы. По всей территории волшебных гор Иудеи и Самарии, — преображенных гор! — неслась ввысь молитва, такая, какой еще никогда не слышали ставшие такими близкими небеса.

…Но ничего этого не существовало в том мире, из которого они только что ушли. Мало того, — там исчезло даже то немногое, что еще держало этот самый мир в относительной целости и сохранности — синагоги и дома поселенцев. Исчезли все поселения!

На одном из голых холмов, покачиваясь, стоял подвыпивший мужик и остолбенело глядел на стены синагоги, постепенно таявшие на глазах. В своей жизни Вася, конечно, много чего наблюдал, — в тех не совсем реальных мирах, в которых он постоянно пребывал, еще не то можно было увидеть. Но на этот раз он чувствовал, что это по-настоящему! Все его соседи куда-то отправились, а его оставили одного.

И он, зарычав от отчаяния, бросился в дверь исчезающей синагоги.

— Леня! — различил он очень-очень далекий женский крик. — Леня, ты видишь Васю? Вон он, в дверях, еле заметный! Леня, мы не можем его оставить там одного!

— Сейчас, Майечка, ты права! — послышался ответ, и Вася почувствовал, что кто-то схватил его за ворот рубашки и куда-то потянул. Внутри исчезающей на глазах синагоги было темно, поэтому он не разглядел, кто же это его тащит… Но вдруг ему в глаза брызнул свет!

Вывалившись из дверей на яркую зеленую траву, алкаш Вася повалился на землю и уснул так блаженно, как никогда прежде.

— Видишь, папа, оказывается, мы можем забрать с собой сюда Васю! — прокомментировал оказавшийся рядом Итамар.

— Да, это так. И, возможно, для меня это сегодня самое главное открытие, несмотря на то, что день был не очень скучным, — задумчиво ответил сыну Леонид.

9.

В течение нескольких безумно счастливых недель они не думали не о чем. Они жили в раю, в мире, в котором уже пришел Машиах. Сказать, что им было хорошо, это ничего не сказать.

Но потом… потом у них закончились отпуска. Начали подходить к концу школьные каникулы. Они соскучились по своим тель-авивским и хадерским родственникам, наконец!

А кое-кто соскучился и по одноклассникам. Вернее, по одному-единственному однокласснику, тому самому Юрке, с которого, собственно, все и началось. То есть, все произошло бы, конечно, и без Юрки… Хотя… Начало этой удивительной истории странным образом совпало с пожеланием Юркиной жены, которое она высказала тогда Майе. Нина желала всем поселенцам «уйти оттуда». Ну, вот они и ушли.

Леонид очень переживал и скучал. Он больше так не мог.

…Орен сразу согласился выполнить небольшую просьбу отца. Они заглянули в синагогу, и сын провел таинственную процедуру по переносу их обоих в прежний мир.

Едва они оказались в темном помещении синагоги их поселения, существовавшего в обычном мире, как Леонид схватился за телефон. Да и то, действовать-то надо было быстро, потому что вокруг шла стрельба. Отец и сын на всякий случай не стали выяснять ее источник. Орен все же выглянул на секунду из окна и тут же пригнулся снова. Мир за стенами был безрадостным. Мало того, что не было домов их поселения, — так на их месте еще и стояли ракетные установки с готовой к запуску начинкой.

Леонид быстро набрал номер друга и отчаянно зашептал в трубку:

— Юран, ну, как вы там?!

— Ленька!!! — крик в трубке едва не оглушил его. — Ну, где же вы!!! Когда вы вернетесь? Мы больше не можем! Тут, кроме прочего, всего один туалет на всех!

— Какой туалет? Где?

— Где-где! В убежище, где же еще? Как вы все ушли, так мы отсюда не вылезаем!

— Из туалета? — обалдело уточнил Леонид.

— Из убежища, придурок! Ты же знал, что так будет, и Майя знала, она пыталась Нинке что-то объяснить, значит, знала! Как же вы могли уйти, если знали, чем это кончится? Как вы могли нас бросить?

— Слышь, это мы их бросили, — тихо пробормотал Леонид, повернувшись к сыну.

— Чего? — раздалось в трубке.

— Да ничего. Это я не тебе. Держитесь там, мы скоро вернемся!

Не тратя времени на прощание, он прервал беседу и быстро кивнул сыну:

— Давай, действуй!

И правда, пора было уходить, поскольку снаружи заинтересовались внезапно проявившимися в реальности стенами синагоги. За окнами послышалась стрельба, в дверь колотили.

Но они успели. Успели уйти в свой чудесный, сказочный мир, до того, как орки в зеленых повязках ворвались в исчезнувшую на их глазах дверь, ведущую в исчезнувшее помещение.

10.

Возвращение надо было хорошо спланировать. Это было понятно. Так же как и было более чем понятно, что не только возвращение неизбежно, но и сроки давным-давно поджимают. Тель-Авив был в немалой опасности, и уже давно.

Поселения назначили единый час и даже единый миг возвращения. Это было необходимо, поскольку мир, который их ждал, был слишком темным, и в их отсутствие стал еще темнее. Разрядить тьму можно было только одновременным, единым натиском.

И опять они собрались в синагоге, и опять Орен вышел вперед, одновременно с юношами из других поселений, готовившимися к переходу в других синагогах, на других холмах. Был исход Субботы.

Старый раввин внимательно вглядывался в губы подростка, когда тот шептал «тайное заклинание». Он успел разглядеть то, что ему было нужно, до того, как вокруг погас яркий свет, сменившись более тусклыми красками привычного, покинутого ими несколько недель назад, мира.

…Они вернулись. В синагоге стояли сумерки, и все молчали. Возможно, им не очень хотелось выходить наружу. Но кончались каникулы и отпуска, а тель-авивские родственники и друзья не просто скучали, а очень-очень сильно тосковали под землей о своих поселенцах…

Перед тем, как выходить, они подождали, пока снаружи стихнет стрельба и растают вдали испуганные истерические крики. Их дома возникли из пустоты на своих местах, а это значит, что боевые расчеты, обслуживающие находившиеся на их месте ракетные установки, испарились туда же, откуда пришли — в черную пустоту. Они вернулись, чтобы занять свои дома и свои холмы, убрать с них пустоту, которая никогда не бывает пустой, ибо туда, откуда уходит свет, немедленно проникает тьма.

— Послушай, но ведь ты же просто читал «Шма Исраэль». Это и есть ваше таинственное заклинание? — спросил у Орена старый раввин.

— Да. Но не просто читал. А читал с правильным намерением, как вы нас учили, — ответил мальчик и помахал рукой оглянувшемуся на него Васе, на заплетающихся ногах бредущему к своему каравану…

Телефон

1.

Лет двадцать назад человек, бредущий в одиночестве по улице и при этом громко разговаривающий и жестикулирующий, вызвал бы у окружающих однозначную реакцию: «Во псих!». Но время летит, и все мы уже давно в курсе, что прохожие, на первый взгляд беседующие сами с собой, вполне психически нормальны, просто мы не заметили, что их шевелюра или борода скрывает наушники и микрофон. И что в кармане у них имеется телефонный аппарат, разумеется.

Но не все в жизни так однозначно…

Чтобы в моей стране столкнуться с неоднозначностью и получить пищу для сердца и для ума, достаточно всего лишь посетить ее столицу. Даже ненадолго. Даже не отдаляясь особо от иерусалимской центральной автобусной станции.

Два «полупразничных» дня в середине Песаха, когда можно ездить на транспорте, оказались у меня перегружены давно откладываемыми делами. Поэтому так получилось, что, приехав в Иерусалим, я через два часа уже покидала его, чтобы в тот же день успеть еще и в Хайфу, где мне предстояло… Не важно, что. Дела, одним словом.

Удобно пристроившись в автобусе Иерусалим-Хайфа, номер 940, я достала листочки с судоку и приготовилась заняться гимнастикой для ума, поглядывая в перерывах в окно на нашу прекрасную страну. Одним словом, собралась с удовольствием провести ближайшие два часа. Оглядевшись, я обнаружила вокруг довольно разношерстную публику. Никто, впрочем, мне не собирался мешать. На соседнем сидении обнималась и шепталась молодая парочка, прямо передо мной сидел пожилой человек в черном костюме и черной кипе и разговаривал по телефону. Тем же самым занималось довольно много прочих пассажиров — вокруг стояло непрерывное журчание, составленное из чужих телефонных бесед, в котором я почти не различала слов, а улавливала только интонации — люди что-то рассказывали, расспрашивали, делились новостями.

Когда автобус миновал прекрасные иерусалимские окрестности и узкий зеленый коридор и достиг привычной для глаза и поэтому менее интересной для меня равнины, я углубилась в судоку, отмечая краем слуха, что религиозный пассажир на сидении прямо передо мной за все это время так и не прервал начатой им еще на станции телефонной беседы. Он говорил что-то своему собеседнику — спокойно, рассудительно и даже с какими-то философскими интонациями. Потом замолкал ровно на такой промежуток времени, который достаточен для того, чтобы выслушать такой же рассудительный и философский ответ невидимого мне участника этого диалога. Потом вступал опять. В какой-то момент мне удалось ухватить краем уха кусок этого разговора. Я тут же отложила свою почти законченную японскую головоломку и прислушалась. Ибо дело того стоило.

Этот иерусалимский пассажир обсуждал по телефону какое-то интересное место из Гемары. И в этом пока еще не было ничего особенного. Возможно, он беседует со своим товарищем по ешиве, или со своим равом, подумала я. Скорее даже с равом, потому что он все время спрашивает и, судя по всему, получает исчерпывающие ответы. Я сидела и улыбалась, и эту улыбку можно было объяснить моим теплым отношением к иерусалимцам вообще и к пожилым религиозным иерусалимцам, не прерывающим изучение Торы даже в автобусе, в частности. Но само по себе происходящее не было так уж интересно, поскольку я слышала только вопросы и не имела понятия о получаемых ответах.

Через некоторое время видимый мне участник данного диалога меня немного разочаровал. Очевидно, устав от ученых предметов, он перешел к обсуждению того, что видел вокруг себя и за окном. Все так же спокойно текла его речь, несколько реплик — и выслушивание ответа. «Ты видишь, какие цветы там посадили? Это так красиво! Они сделали себе довольно красивый город», — говорил он в телефон, и его собеседник, видимо, соглашался, хотя, конечно же, находясь на другом конце «провода», не мог видеть в этот момент того, на что ему указывали. Затем разговор перешел к обсуждению того, что происходило в автобусе. И тут вдруг досталось молодой парочке, которая ворковала в обнимку на сидении через проход. Надеюсь, они этого не слышали, потому что даже мне стало неприятно. «Совсем распустилась эта нерелигиозная молодежь! — пожаловался мой сосед с переднего сидения своему невидимому телефонному собеседнику. — Ты видишь, как они ведут себя на людях! Разве можно так!»

После этого разговор опять перешел на обсуждение ученых вопросов Гемары, и я вздохнула с облегчением и навострила уши в надежде, что, возможно, хотя бы из реплик только одной стороны мне удастся извлечь какую-то интересную информацию. И тут вдруг разом упала пелена и все прояснилось. Потому что старик наконец-то назвал по имени своего собеседника.

«Понимаешь, Создатель Вселенной, Ты это сделал не совсем правильно. Или, если я не понимаю, то Ты должен объяснить мне…»

Дальше я почти не слушала. Трудно описать, чего было больше в моих ощущениях — разочарования, очарования, умиления, улыбки — подобной той, которую может вызвать смешной и при этом наделенной моралью анекдот… Старик на сидении впереди меня очевидно страдал «иерусалимским синдромом». Даже не в самой тяжелой форме. Он не считал себя Мессией, он просто разговаривал по телефону со Всевышним.

Я опустила глаза к своим бумагам, быстро расправилась с почти готовым судоку и принялась за новый. И только краем слуха до самого конца поездки я улавливала обращение «Создатель Вселенной», временами проскальзывавшее в диалоге, который все еще вел мой сосед с переднего сидения. В чем ни на минуту не смог бы усомниться посторонний наблюдатель, так это в том, что он слышал не монолог, а именно диалог — правильной длины паузы для ответов гармонично вписывались в речь беседующего с Создателем Вселенной полусумасшедшего иерусалимского старика.

Я уже не сомневалась, что никакого телефонного аппарата у него нет. Я даже убедилась в этом, внимательно разглядев его с того наблюдательного пункта, который был мне доступен.

Все нормально. Человек беседует с Богом. Какие могут быть вопросы?

2.

По прибытии на хайфскую центральную автобусную станцию я отправилась искать остановку следующего автобуса, который мне предстояло почтить своим присутствием, чтобы добраться до конечной цели своего путешествия. Вначале я не нашла его и только впустую сделала круг по станции. И вдруг я остановилась, увидев того самого пожилого пассажира, диалог которого со Всевышним я выслушивала в течение последних двух часов.

Я сразу убедилась, что ошиблась, и телефонный аппарат, по которому происходило это общение, реально существовал. Старик прижимал его к уху и продолжал что-то в него говорить. Странно, что в автобусе я этого аппарата не заметила.

Когда я подошла ближе, собеседник Бога вдруг сказал в трубку: «Шалом!». Да, он попрощался! После этого он поднес аппарат к лицу и старательно нажал на нем какую-то кнопку — видимо, отключился. А потом он обратил внимание на меня.

Затем произошла странная вещь — он вдруг улыбнулся и протянул мне аппарат. В руки мне он его, однако же, не отдал, а положил на скамью и кивнул на него со словами: «Хочешь тоже поговорить?». Как человек религиозный, он не мог коснуться руки посторонней женщины. Но он явно мне этот аппарат дарил.

Конечно, психически здоровый человек не поступил бы так, как он — не отдал бы без всякого повода телефонный аппарат, пусть даже старый и плохой, первой встречной. А он явно намеревался предоставить мне его в безраздельное пользование, поскольку оставил его лежать на скамье и быстро направился к автобусу, поднялся в него и исчез в неизвестном направлении.

Ну, и как бы вы поступили, оказавшись в непосредственной близости к телефонному аппарату, по которому некто только что беседовал со Всевышним? Наверно, так же, как и я. Я протянула руку и взяла аппарат, озираясь в поисках кого-то, кто указал бы мне, где на этой станции расположено бюро находок.

Впрочем, я сразу же убедилась, что, возможно, моя попытка и не стоила особых усилий. Аппарат выглядел старым и вообще сломанным. Я задумалась, как же поступить, продолжая искать взглядом информационное бюро или кого-то, похожего на работника станции.

И тут вдруг аппарат ожил. Видимо, на него поступил входящий звонок. Я нажала на «ответить».

Загорелся экран, но на нем ничего не появилось. Звука тоже никакого не было.

Это был очень старый, давно вышедший из моды телефонный аппарат. Я некоторое время смотрела на его маленький пустой горящий экран. Потом вдруг испугалась, что не успею, и поднесла его к уху. Неуверенно сказала: «да?». Ответа не последовало. Экран продолжал гореть.

И в этот момент я поняла, что другого шанса у меня не будет. Никогда в жизни. И если я сейчас этот шанс не использую, то лучше сразу умереть. Потому что все дальнейшее уже будет полностью лишено смысла. Потому что в этой минуте сконцентрирована суть всей моей прошедшей и будущей жизни. Потому что я родилась ради этой минуты.

От этого ощущения у меня пробежал холодок по спине. И все же я оглянулась, ища более или менее уединенный уголок, где никто не мог бы услышать тот разговор, который я собиралась начать. Я нашла такой уголок, бросилась к нему, прижалась к стене у запасного выхода, где не было поблизости ни одного человека, и, вслушиваясь в потрескивания на другом конце «провода», унимая дрожь в голосе, произнесла:

«Послушай, Создатель Вселенной…»

Я отдышалась и продолжила:

«Я сначала только скажу главное, а потом я, может быть, кое о чем спрошу Тебя. Знаешь, у меня много вопросов… Но можно, сначала главное?

Пожалуйста, пусть мои мальчики будут счастливы. Всю жизнь. Всю их долгую жизнь. Пусть у них эта жизнь хорошо-хорошо сложится. А сейчас пока, сначала, пусть они хорошо сдадут экзамены на аттестат зрелости. И пусть, когда они пойдут в армию…» — тут я немного захлебнулась, но справилась с собой и продолжила, уже сбивчиво, часто дыша: «Пусть они в этой армии получат какие-нибудь хорошие армейские специальности. И пусть они отслужат легко. И пусть после этого они пойдут учиться, и заведут счастливые семьи…

И пусть у меня пройдет бессонница, остеохондроз и головные боли.

И пусть у меня хоть немного, — ну, любым возможным способом, Ты лучше знаешь, каким именно, — увеличится месячный доход.

И пусть у моей сестры закончатся поскорее эти дурацкие неприятности со страховой компанией.

И пусть моя подруга выздоровеет…»

Я перевела дух. На этом месте я уже, в принципе, была готова перейти к части «…для всех, и пусть никто не уйдет обиженным», только еще немного напрягла память, чтобы не упустить ничего самого важного для «близкого круга».

Но конечно же, я не успела…

3.

Они приближались неумолимо, и говорили между собой достаточно громко, так что я не могла не услышать и не понять. Молодая пара — немного взъерошенный мужчина в немодных очках, внимательно озирающийся вокруг, и с ним черноволосая полноватая женщина, которая тоже крутила головой и при этом ему выговаривала:

— Ты тратишь время, давай поищем бюро находок, и если там нет, то ничего не поделаешь, купим новый. Он же вообще испорчен, — когда я позвонила, то был только щелчок.

— А может, он просто отключился, батарейка разрядилась, — и тут они увидели меня, и, конечно же, узнали у меня в руках тот предмет, который они искали.

Ну, понятно, что я почувствовала себя идиоткой. И перед этими людьми (поскольку я держала в руках потерянный ими телефонный аппарат и не могла даже объяснить, как он ко мне попал, ведь эти объяснения выглядели бы по-дурацки, и лучше было молчать), и перед Создателем Вселенной…

Я протянула им их телефон, предварительно нажав на кнопку прерывания разговора…

— О, спасибо! Спасибо! — обрадовался мужчина. — Где вы его нашли?

Я молча показала на скамейку, на которую незадолго до того иерусалимский сумасшедший положил телефон, чтобы передать его мне.

— О, да, конечно! Мы здесь сидели, и он выпал у тебя из кармана! — воскликнула женщина.

Они еще раз всячески поблагодарили меня, взяли аппарат и направились к автобусу. Я машинально двинулась в том же направлении и нашла наконец нужный мне маршрут. Автобус уже собирал пассажиров, и я вошла в него — следом за парой, которой только что отдала чудесный телефон.

Я села и постаралась расслабить мышцы, чтобы унять дрожь. Ничего страшного не произошло. Никто не слышал моей просьбы к Богу. А экран тогда зажегся потому, что они, эти растяпы, звонили на свой номер, разыскивая аппарат. Телефон, к счастью, сломан, поэтому они меня не слышали. Они же сами сказали, что слышали только щелчок.

Все в порядке. Никто меня не слышал.

На этом месте размышлений на меня навалилась неизбывная тоска, и начала подбираться издалека привычная боль в затылке…

…- Дай, дай я позвоню, — вдруг раздался голос с сидения, расположенного позади моего.

— Да как ты позвонишь-то? Он же сломан…

Эти ребята, потерявшие и нашедшие свой телефонный аппарат на хайфской центральной автобусной станции, сидели сзади меня и пререкались. Мне это было уже не интересно. Чудесная и трогательная история, начавшаяся в Иерусалиме и, видимо, подаренная мне этим прекрасным городом, закончилась, подумала я.

И тут меня подбросило на сидении. Потому что я машинально продолжала прислушиваться к тому, что происходило сзади.

А там мужчина в немодных очках, понажимав на кнопки телефонного аппарата, тихим, немного извиняющимся голосом произнес:

— Шалом! Послушай, Создатель Вселенной, извини, у меня только один маленький вопрос…

Дверь Изгнания

1.

Я понимаю, что не у меня одного здесь имеется эта проблема. Более того, я знаю сразу нескольких ребят, которые, как и я, во время боя думают о том, как бы поскорее созвониться с семьями. Ну, если посчитать с точки зрения теории вероятностей, то нас тут должна быть чуть ли не половина таких, чьи дома находятся сейчас под обстрелом. Жители Севера.

Но сейчас я спокоен. Как раз накануне этого боя мне удалось поговорить с мамой. После чего я опять посадил батарейку телефона, потому что пришлось в течение нескольких часов сделать еще несметное количество звонков… Но, слава Богу, мне удалось в результате все уладить! Это очень большая, просто огромная удача, — то, что у меня это получилось, и я знаю, что мама, папа и братик с сестричкой сейчас вне опасности.

А было так: вначале я дозвонился на мамин телефон. Не могу сказать, что этот разговор улучшил мое настроение. Они решили эвакуироваться. И это было замечательно! Я наконец-то не буду думать без передышки о том, что они в опасности, и смогу спокойно воевать. Но первая проблема заключалась в том, что выехать из Нагарии моей семье было не на чем — папина старенькая машина, как всегда, не на ходу. А вторая проблема — что ехать им, вообще-то, совсем некуда… Так вот, мама рассказала, что кто-то подбросил их до Хайфы, и там им удалось сесть на автобус, идущий в центр страны. Автобус доехал до центральной автобусной станции в одном из городов центра, они вышли из него… И поняли, что самое разумное — просто остановиться, где стоишь, расстелить одеяла на земле и уложить на них детей, чтобы те хоть немного поспали. Потому что двигаться дальше им было совершенно некуда. Они увидели рядом какой-то скверик, находивший на перекрестке, и разложили свой «бивуак» под деревом. Я позвонил им ровно в тот момент, когда мама пела малышам колыбельную, и они, от безысходности, послушно пытались заснуть на земле, но, видимо, были так измучены, что это у них плохо получалось.

Конечно же, вы не осудите мою маму, когда я скажу, что она было в истерике. «Даниэль, — кричала она в телефон, — я понимаю, что тебе не до нас, но ты можешь хотя бы что-то посоветовать?»

И случилось чудо: именно в момент нашего разговора по телевизору, стоящему на столе в комнате, где я находился, начали передавать телефоны штаба, который собирал данные добровольцев, желающих разместить у себя семьи беженцев с севера, которым некуда деваться. Я судорожно схватил клочок бумаги, записал телефоны, сказал маме, что скоро перезвоню, и бросился организовывать им дальнейшее существование… Я не сразу дозвонился до этого штаба, но в конце концов мне это удалось. Там взяли мой телефон, спросили состав семьи, обрадовались, что нет домашних животных, сказали «ммм…», выяснив, что имеется двое маленьких детей, и пообещали помочь.

Полчаса я ужасно нервничал, судорожно сжимая в руках телефон, пока он наконец не зазвонил. В трубке раздался милый и спокойный женский голос. Моя собеседница сообщила, что она из Рамат-Авива, и ее семья будет рада поселить у себя семью солдата, находящегося на передовой. У них как раз есть свой ребенок, который с удовольствием составит компанию моим братику и сестричке. У них есть для моих родных даже не одна, а две комнаты! Я благодарил ее со слезами на глазах, а она отвечала, что для нее самой это просто единственный выход — она не в состоянии была бы жить сейчас в своем большом доме с двумя пустующими гостевыми комнатами… Я дал ей телефон мамы, потом через час перезвонил. Мама была ошарашена и не могла прийти в себя от радости. Она только приговаривала: «Даниэль, вот бы и ты сейчас был с нами…» Она рассказала, что хозяева их временного жилища приехали за ними в этот самый скверик, доставили к себе домой, и они сейчас располагаются в своем новом временном, но удобном пристанище. Она уже даже уложила детей, в отдельной комнате… Я подумал, что все-таки нам здорово повезло, даже в мелочах, потому что другие беженцы ютятся большими семьями в чужих гостиных, мешая хозяевам и наживая себе невроз…

2.

Нормальные люди после боя засыпают сразу и обходятся без сновидений. Ну, а я, в таком случае, ненормальный. Сон, не дававший мне покоя в течение последнего года, снова заявил свои права, едва я сомкнул веки. Я разозлился. Я считал, что уж сегодня-то я точно заслужил спокойный отдых. Разозлился я так, что сразу проснулся.

Сон явно обитал в своих эфирных пространствах где-то рядом, и я чувствовал, что он бросится на меня, едва я прикрою глаза. Но почему, почему сейчас?! Ведь он не приходил долго, во всяком случае я, казалось, забыл о нем с того момента, как меня мобилизовали в Ливан.

Но потом я понял. Поняв, я встал, вышел наружу, чтобы глотнуть воздуха.

Лучше было даже не пытаться заснуть. Я понял, почему вернулся мой кошмар. Понял, за что он зацепился.

Это была одна из сцен, а точнее, завершающая сцена этого самого сна, преследовавшего меня на протяжении последнего года. Двое детей в грязной одежде, с замученными личиками, спящие то ли на полу какого-то общественного здания, то ли прямо на земле, положив головки на рюкзаки. Те двое детей, которых я год назад собственноручно вышвырнул из их дома, а потом их с семьей выбросили среди ночи из автобуса на перекрестке, поскольку у водителя кончился рабочий день. Всего лишь фотография, обошедшая интернет ровно год назад. Совместившаяся с той картиной, которую описала мне сегодня мама по телефону…

Меня cотряс озноб, когда я ощутил перед собой своим не вполне бодрствующим сознанием образ некоего замнувшегося круга.

Я вернулся в постель. Я обязан был спать — обязан был хотя бы перед ребятами, которым в завтрашнем бою не нужен невыспавшийся товарищ по оружию, от которого одни помехи… И я попытался заснуть.

Да, этот кошмар преследовал меня уже год. Но на этот раз он получил развитие. К нему добавился сюжет, которого не было прежде. Теперь во сне я пытался по телефону найти семью, которая приютит у себя детей с той самой фотографии. Наподобие чудовищ, порождаемых «сном разума» Гойи, передо мной проходили бесчисленные экраны телевизоров. На них были длиннющие списки, просто сонмы номеров телефонов. И я во сне звонил по каждому из них, и везде получал отказ, отказ… А потом приплыл огромный экран, и на нем был знакомый телефон — тот самый, по которому удалось днем найти решение проблемы. Я обрадовался во сне невероятно, и немедленно набрал этот номер, зная, что теперь дети спасены. В ответ мне принялись милым женским голосом что-то объяснять про две огромные детские комнаты, которые имеются — внимание! — не у той, с кем я говорил, а у этих самых детей, которых я прошу спасти. Я отчаянно кричал, что их комнаты у них были раньше, а сейчас они разрушены, в них попала ракета… нет, простите, там не ракета была, а бульдозер — почему бульдозер? бульдозер врага? не может быть! — ладно, потом разберемся… Я кричал ей, что их комнат больше нет. А она отвечала, что зато у этих детей есть много денег, которые привез им этот бульдозер, прежде чем начал разрушать их дом. Тогда я перезвонил на перекресток, на тот перекресток, который на фотографии. И мне ответили, что да, деньги были, но они их уже отдали за то, чтобы иметь возможность уложить здесь, вот на этом полу, своих детей…

3.

Я проснулся и некоторое время просто лежал с открытыми глазами. На этот раз я получил во сне только окончание своего «любимого» кошмара. Зато с продолжением.

Начало на этот раз придется просмотреть наяву, то есть просто вспомнить. Обязательно вспомнить. Да оно и не уйдет от меня, я же не умею, как йоги, контролировать мысли. Итак, год назад…

Год назад я стоял перед дверью красивого белого дома и думал, что я просто не стану ее открывать. Что если я ее не открою, и не откроет тот, кого пошлют мне на смену, а затем и тот, кого пришлют третьим, то она так и останется закрытой. И за этой закрытой дверью спокойно лягут спать. И то страшное и черное, что повисло над этим прекрасным поселком, само собой уползет в свое логово.

На мне была солдатская форма, но поверх нее было надето это самое черное, кусок черной ткани, являющийся частью того, что мы сюда принесли. Я оглянулся и понял, что если я не открою эту дверь, то идущий за мной это сделает обязательно. Я ничего не выиграю. Зато для себя лично я много проиграю. Нет, я готов проиграть для себя лично, чтобы спасти положение. Но я его не спасу.

И я нажал на ручку двери. Она была отперта.

Часть из них вышли сами, часть пришлось вести за руки, одного парнишку тащили вчетвером. Но вскоре все они были в автобусе, и мы перешли к следующему дому.

Вечером весь поселок горел, целой оставалась пока только синагога. Я вошел туда. Там скорее плакали, чем молились. И там был их раввин — как оказалось, житель того самого дома, с которого для меня все началось. Он посмотрел на меня сначала с равнодушным презрением, но потом, видимо, наткнулся на мой взгляд. И всмотрелся в глаза. И обратился ко мне:

«Ты знаешь, что ты сделал? Ты открыл Дверь Изгнания. Теперь будет невероятно трудно ее опять закрыть…»

И больше он мне ничего тогда не сказал.

4.

Пора закругляться, потому что сама эта история в реальности уже замкнула все возможные круги. Мне осталось только рассказать о моей второй встрече с раввином того самого поселения.

Он оказался в группе резервистов, присланных сегодня нам в помощь. Нас довольно быстро развели на разные позиции, но мы с ним встретились на пару минут и успели обменяться несколькими фразами.

Он меня узнал сразу, и я его тоже. Он кивнул, но не улыбнулся, и я подошел к нему.

— Как мне закрыть Дверь Изгнания? — спросил я без всяких предисловий.

И потом вдруг я спонтанно рассказал ему обо всем, в двух словах, — сначала о судьбе своей семьи, а потом и о своем сне о других, прошлогодних «детях с перекрестка».

— Мою семью приютили замечательные люди. Они приняли их под свой кров. Как ты считаешь, это означает, что мы начали закрывать эту Дверь? — спросил я его.

Он покачал головой. И не ответил.

И тут меня осенило.

— А если я найду тех детей с фотографии? Я посвящу этому столько времени и сил, сколько нужно. Я знаю, что они могут быть сейчас и в гостиничном номере, за который их родителям нечем платить, и в караванном городке, и даже в палатке на очередном перекрестке. Так вот, я их найду и… Ну, например, создам добровольческую организацию, которая им поможет так, как помогли моей семье. Я совершенно уверен сейчас, что я смогу, я не пожалею сил. Скажи, тогда — эта Дверь закроется?

— Нет, — ответил он. — Пока еще нет.

— Но почему? Может быть, она закроется, когда они будут жить в своих новых постоянных домах? Ну, тогда-то точно закроется, верно?

Но собеседник мой опять покачал головой и спросил:

— А что именно, по-твоему, должно измениться после того, как эта Дверь опять закроется?

— Как это, что должно измениться? Не будут больше падать ракеты, превратившие в изгнанников полстраны, весь Север! Если закроется Дверь Изгнания — не будет изгнания!

— Видишь ли, все очень просто. Чтобы завершилось Изгнание, мы должны закрыть ту самую дверь, которую ты открыл год назад. Совершенно случайно для тебя это оказалась дверь именно моего дома. К сожалению, вас, готовых налечь на эту Дверь и повернуть ее на петлях, оказалось достаточно.

— О чем ты говоришь? Мы не налегали…

— Да что ты? Вспомни, разве тебе легко было тогда открыть мою дверь? Ты именно налег на нее — на эту Дверь в своей душе…

— Так послушай, — осенило меня, — если эта Дверь — в моей душе, то я должен закрыть ее — там? Но тогда я ее уже закрыл!

— И что? Что-то изменилось? В результате того, что ты закрыл эту Дверь в своей душе — твоя семья уже может вернуться домой?

— Нет, конечно. Но, наверно, должно пройти время, чтобы все утихло…

— Ну, разумеется, через некоторое время все утихнет, и настанет тишина. Временная.

— Почему временная?

— Я же тебе объяснял: вы открыли Дверь Изгнания. Теперь мы все вместе должны ее закрыть.

— Но что ты имеешь в виду? Дверь твоего тогдашнего дома? Но ее нет, как нет и дома! Там же сейчас сидит на развалинах одна только выпущенная на волю нечисть с «кассамами», ты знаешь это не хуже меня. Как мы можем туда прийти и закрыть дверь несуществующего дома?

— Мы должны прежде сделать его существующим, — ответил раввин.

— Как именно? Или мы должны изгнать оттуда ракетчиков? Но ты же сам знаешь, что это невероятно трудно, — мы там давно ведем боевые действия, а толку? А потом — ну, допустим, мы их как-то прогнали, — мы что же, должны затем убедить правительство туда вернуться, восстановить поселения? Ну, извини меня, это же совсем нереально. А после этого — мы должны добиться от правительства реальных компенсанций (а не призрачных, уже растраченных вами не по вашей вине на проживание в гостиницах), реальных компенсаций на восстановление ваших домов на их местах?!

— Я не знаю, как, — ответил мне раввин из разгромленной мною год назад деревни. — Я знаю только, что в реальном мире Дверь Изгнания — это дверь моего разрушенного дома в моем уничтоженном поселке. Именно ее необходимо обратно закрыть. Закрыть, чтобы мы могли спокойно уложить детей и самим лечь спать за этой дверью.