Текоа без Инны…

Я не могу представить себе Текоа без Инны Винярской. В те незапамятные времена, когда мы — молодая бесшабашная парочка — приехали туда жить, она была душой это поселения. Она была также душой множества поселков по всей Иудее, Самарии и Газе. Она была их создательницей, она в буквальном смысле слова строила эту страну.

Она руководила той самой легендарной организацией «Амана», которая, пока еще было можно, основывала новые поселения. Как они их основывали? По их рассказам, так: останавливали кавалькаду автомобилей у подножия холма, выходили и начинали спорить: на этой горке или на соседней? Почему-то я очень ясно представляю себе эту сцену, и мне видится, что каждый раз в споре побеждала Инна, а ее коллеги-мужчины, более молодые, ей уступали. Потом на выбранную «горку» завозили караваны, и на ней начинал быстро расти новый поселок.

Каждый день она ездила по подопечным поселениям, общалась с жителями, решала возникающие проблемы, — могла утром направиться в Газу, объехать четыре места и вечером вернуться уже с севера, из Самарии. Я знаю это наверняка, потому что не один раз ездила вместе с ней. Возвращались мы поздно ночью, и Инна шутила, что мы не должны бояться, — в случае, если она заснет за рулем, машина знает дорогу домой… А однажды зимой 1990-1991, во время саддамовских бомбежек, ночью на подъезде к Текоа нас застала сирена, и по радио зазвучали указания — немедленно надеть противогазы и зайти в защищенную комнату, а тем, кто в пути, остановиться… «Ага, сейчас», — прокомментировала наша водительница. «Попадание ракеты пока не зафиксировано», — вещал диктор. В этот момент с горки, мимо которой мы проезжали, посыпался град камней, в защищенное стекло машины попал крупный булыжник. «А вот и попадание!» — весело отметила Инна.

Я могу рассказать множество таких историй… Но придется избежать этого соблазна, иначе получатся многотомные мемуары.

Именно благодаря Инне Винярской я так хорошо узнала, прочувствовала и полюбила настоящий Израиль. Ее уютный гостеприимный дом с видом на плоскую вершину Иродиона был для меня вторым домом. К Инне я приводила знакомиться всех своих друзей, по мере того, как они репатриировались в страну и добирались к нам в гости в Текоа. Инна находилась со мной в больнице, когда я рожала своего первенца. Она помогла мне найти новый дом и перевезти в него свою семью, когда мне пришлось покинуть Текоа…

Я виделась с ней и в последующие годы, одно время даже довольно часто, на организованном ею семинаре переводчиков в Доме Ури-Цви Гринберга в Иерусалиме. Я привозила к ней в гости в Текоа своих подросших детей и восхищалась ее перестроенным домом, который теперь был похож на уютно свернувшуюся улитку, с лестницей-раковиной, у которой в пролетах — двери в комнаты внуков хозяйки, а в окнах — все тот же Иродион, но еще и новые дома поселения, которых не было прежде.

А два года назад она позвонила мне и пригласила в гости. Сказала, что срочно. Мне трудно описать этот визит, я тогда еще пыталась, искала слова, чтобы выразить вдруг накрывшую меня черную тоску по безвозвратно уходящему прошлому, и не смогла. Мы попрощались, и я уехала с мыслью, что нужно вернуться еще раз как можно скорее… Не успела.

Реклама

О Бялике

Все-таки самое лучшее в Хайфе — это культурная программа :)) Например, сегодня в Мерказ Магене Роман и Инна Чернявские рассказывали о Бялике. Я, вроде, и до того знала, что Бялик — это потрясающе, а Бялик плюс Жаботинский (который был его основным переводчиком) — это потрясающе вдвойне. Но они так здорово об этом напомнили! И так хорошо, что именно сейчас мне об этом напомнили. Я услышала много нового, а то, что новым для меня не было, ожило под другим углом восприятия.

Бялик — это, конечно, прежде всего «Сказание о погроме». Но и еще — потрясающая лирика. И еще — то, что было для меня лично самым важным — тоска еврейской души, тема забытой Традиции, плачущей Шхины. И тема Мессии.

Если бы я стала писать текст под названием «Мой Бялик», то сначала я рассказала бы о том, что для меня он начинался с попавшей тридцать пять лет назад в руки самиздатовской распечатки, с потрясения, с заучивания наизусть, потом — взятия напрокат пишущей машинки… я сделала восемь тонюсеньких экземпляров под копирку и раздала самым любимым своим друзьям. А один экземпляр взяла с собой на еврейский семинар на «явочной квартире». В самом разгаре туда заявилась милиция. Милиционер, ворвавшийся в квартиру первым, кричал в рацию: «Нахожусь на объекте!» Я быстро скрыла листочки со стихами, которые планировала и пока еще не успела подарить хозяевам квартиры, в рукаве свитера, и сидела и рассчитывала, как бы так незаметно встать и спрятать сверток в сумку, когда потащат в кутузку… Милиция (на самом деле КГБ, конечно) искала компромат, и он там был. На этих самых моих листочках. Потому что там, среди прочего, было «Сказание о погроме» — текст пророческого уровня, написанный в начале 20-го века.

Я тогда не думала именно в таких терминах — «пророческого уровня», я услышала такую характеристику этой поэмы только сегодня, от Инны и Романа. Но я думала тогда о том же, хоть и другими словами и в других образах. Я думала о том, что эта поэма — один из источников нашей силы. Что мы больше не будем «осколками человека», показанными здесь Бяликом. Что мы другие. Что у нас есть своя страна, где мы можем быть самими собой, и никакие преграды больше не встанут больше между нами и нашей сутью.

И закончить этот импровизированный отчет, он же мемуар, я хотела бы на менее торжественной и более лирической ноте. Просто приведу целиком кусочек из «Автобиографических отрывков» Хаима Нахмана Бялика:

«Понимаю, то, что я видел, не могло произойти в действительности. Но мы с моим сердцем знаем: все, что видели – видели воочию, и никогда сердце мое не сомневалось в этом.

Серебряная ночь. Я стою на улице у ворот нашего двора. Справа от меня – лес, слева – степь. Над головой небо, небо. А передо мной – невысокая горка с крутыми склонами, покрытыми зеленой травой, сверкающей тысячами капель росы в таинственном, призрачном лунном свете. Склон холма поднимается все выше и выше, пока не оканчивается маленьким белым домиком на вершине. Все дремлет, обмершее, застывшее, окутанное легкой вуалью серебристо-синей дымки. Как вдруг – две вереницы гномов, с чистыми детскими лицами, в черных одеждах идут по холму в сторону леса; и как будто песня – невыразимо сладостная песня, едва слышная, сокровенная, безмолвно льется в сердце. Льется от них – в мое сердце. В мое сердце. Потому что слышал я ее не слухом, а сердцем.

Они прошли своим путем, не обратив на меня внимания, а я глядел им вслед, пока они не скрылись из виду. Я помню, как, войдя домой, обнаружил, что потерял дар речи. Ухватившись за край материнского передника, я силился сказать «мама» и не мог. Слово «мама» застыло в моей гортани – и осталось там по сей день.»

Вот за такой добычей товарищи милиционеры выезжали в тот день «на объект». Да только руки коротки!

«Я просто села в самолет…»

Я читаю у себя в ленте в фейсбуке записи сразу нескольких репатриантов, которые сейчас учатся в ульпане. Я очень люблю позитивных репатриантов. Я сама такой была почти тридцать лет назад.

Ребята, с которыми нас вместе поселили тогда в иерусалимской Бейт-Гиоре — помните? Вы все сейчас у меня в фейсбуке во «френдах». Нас было пятеро москвичей, чудом вырвавшихся из полной безысходности, из отчаяния, из ожидания самого худшего и готовности к самому худшему. Вернее, нас было немного больше, но в центре абсорбции для малосемейных под названием Бейт-Гиора мы оказались впятером — две семьи и одна «одиночка». Мы приехали вместе, вернее, с разницей в один день, в начале июля 1985 года. И вместе пошли в ульпан.

Ульпан нам был не нужен — иврит мы знали, все на разном уровне, но уж точно не ниже уровней гимель-далет. Но мы обязаны были ходить в ульпан, чтобы нам платили хоть какие-то деньги — тогда все было не так, ежемесячное пособие выдавалось при условии посещения ульпана.

Это был ульпан Эцион. Я плохо его помню. Припоминается веселая румяная училка… которая однажды не пустила нас в класс, на следующий день после того, как мы хором прогуляли. Помню, как я пыталась объяснить ей за всех, что у нас была уважительная причина. Мы не могли прийти вчера. Мы собирались, но как раз утром узнали, что в Москве арестовали одного из наших друзей. «Это не повод!» — воскликнула она и отправила нас к директору. В кабинете директорши я повторила то же самое объяснение. «Это не повод пропускать занятия!» — услышали мы и здесь тоже. И тогда мы вышли из этого кабинета и поехали домой, чтобы больше в этот ульпан не возвращаться. Мы не могли объяснить этим людям, неспособным даже представить себе жизнь вне известных им рамок, почему арест товарища по борьбе за выезд в Москве — это повод ни о чем больше в тот день не думать, и быть не в состоянии ехать туда, где придется петь на занятиях веселые песенки в компании беспечных репатриантов из США, из Франции…

Наши мужья пошли тогда учиться в ешиву и одновременно начали работать, а мы с Маринкой записались в другой ульпан. Это был женский религиозный ульпан в Баит ва-Гане, и он был привязан к какому-то учебному заведению для американских девочек, которые приезжали поучиться в Израиле, ну, а на занятия ивритом туда ходили и посторонние — репатриантки из окрестных районов.

Страна была тогда, как и мы, моложе на тридцать лет. Она была совсем молодой. В ней было много репатриантов отовсюду, и всем было о чем рассказать другим. У всех был разный опыт и разный путь к вожделенной цели, которой мы наконец достигли. И вот на занятии учительница попросила нас всех по очереди рассказать, как мы приехали в Израиль. Начали с нас с Маринкой. Мы, как могли, одна за другой, коротко рассказали о том, как мы стремились в свою Страну, как учили иврит и Тору в Москве, в подполье. Потому что все было в подполье — будни и праздники. Я рассказала еще, как незадолго до отъезда в Москве нам с мужем ставили хупу в подполье, в «явочной» квартире вместо зала торжеств, с дежурившими под окнами гебешниками в черных автомобилях, переписывавшими наших гостей… Репатрианты из СССР, даже и без таких историй, были тогда в диковинку, потому что уже давным-давно их в Израиле почти совсем не было — тот тонкий-тонкий ручеек иммигрантов, которому удавалось прорваться через железный занавес, полностью перетекал в Америку.

Короче, мы выступили со своими рассказами, а за нами подошла очередь девочки из Ирана. Она встала и коротко рассказала о том, как они большой группой с проводником пешком переходили ночью границу. Они тоже были готовы к самому худшему. И некоторые из их группы не дошли — погибли на этой границе и по дороге. Но некоторые благополучно добрались до Израиля.

Затем подошла очередь ученицы-американки. Она встала и некоторое время молчала. Потом попросила учительницу: «Можно, я не буду рассказывать? После того, что я только что услышала, я не могу о себе рассказывать. Потому что я просто села в самолет и прилетела в Израиль…»

В ямку бух

— Сделай ей «в ямку бух», — предложил сын. Я сидела на диване в окружении большой семьи своих израильских, совсем не русскоязычных, родственников и держала на руках самую младшую из них, чудесную девятимесячную малышку.

О’кей, «в ямку бух» — развлечение как раз для этого возраста. Мои дети его обожали, и, как выяснилось, помнят до сих пор. Делается это, если кто не знает, так: читается некий сакральный текст в сопровождении ритуальных действий, в результате имеем радостное дитя и не менее радостного взрослого-исполнителя.

Текст такой:

Поехали, поехали,
мы едем за орехами (все это время ребенок в спокойном ритме качается на коленях),
по кочкам, по кочкам (здесь клиента надо довольно высоко пару раз подбросить на коленке, постепенно нагнетая атмосферу),
по ровненькой дорожке (здесь, чтобы усыпить бдительность, жертву опять покачивают пару раз спокойно),
в ямку — буууух!!! (это кульминация, клиент опускается почти до самого пола и при этом радостно хохочет).

Вот только одна проблема — никто из сидящих в комнате, кроме меня и сына, не поймет ни слова из этого заклинания. Это нехорошо… Я на пару секунд задумалась.

И воспоминания вырвали меня на некоторое время из этой комнаты, из этой уютной обстановки, в которой я уже привыкла за последние годы проводить все еврейские праздники. Память унесла меня далеко, в те времена, когда мои собственные малыши были как раз в этом возрасте… Нет, немного постарше — один из них уже отправился в муниципальный детский сад.

— Ты знаешь, что он у тебя выражается высоким стилем? — спросила меня воспитательница моего трехлетнего сына. — У него богатый словарный запас.

Понятно, что на этом месте я расцвела от счастья. И воспиталка решила, что это для меня как-то слишком много — не стоит допускать, чтобы я заодно и о себе вообразила Бог знает что.

— Ну, ты же понимаешь, что это не твоя заслуга! — добавила она.

Я промолчала, не видя смысла вступать в дискуссию. Нет, я не обиделась, — на то, чтобы обижаться, мне тогда не хватало жизненных ресурсов, а воспитывать воспитательницу было бы с моей стороны по меньшей мере странно.

При этом, конечно же, именно мой иврит на самом деле стал причиной «высокого стиля», которым выражался мой ребенок. Сейчас все объясню. Вначале немного фактов о том, как росли мои дети. А росли они так: я не ставила перед собой задачу обучить их русскому языку. Погодите возмущаться и просто ответьте на вопрос: вам приходилось когда-нибудь растить в одиночку двух гиперактивных мальчишек, постоянно разбегающихся в разные стороны? Я имею в виду — в полном одиночестве, то есть и без бабушек-дедушек тоже? Вот просто совсем одной? Поверьте, в подобной ситуации, усугублявшейся еще и экономическими проблемами, у вас не было бы желания и возможности обсуждать и применять теории о пользе или вреде двуязычия. Вы просто делали бы то, что делать необходимо. Как это делала и я. Нет, конечно, я общалась с ними и пела им песенки на русском тоже, иначе откуда бы они знали про «в ямку бух». В моем репертуаре просто не было достаточного количества ивритских песенок и развлекалок. Но в садике они слышали иврит, да и дома от меня тоже, и уж точно всегда в те моменты, когда мне надо было им что-то внушить, или просто сказать так, чтобы они хорошо поняли — я переходила на иврит.

Я растила детей нормальными израильскими гражданами, без навязывая теней и следов собственного прошлого. И, надо сказать, у меня это получилось, а тени прошлого их родителей — в частности, интерес к русскому языку и знание этого языка на достаточно высоком уровне (а еще знание наизусть многих строф из «Евгения Онегина» в переводе Шленского) — настигли их без моего участия, обернувшись не тенями, а светом, не странностями, а преимуществом. Никакого «бух» в «ямку» между культурами не произошло, все слилось очень органично. Как мы с ними общаемся сейчас? Очень просто. Дети говорят со мной на иврите, я с ними говорю на русском. Иногда все же перехожу на их родной язык, или начинаю заполошно пояснять на нем что-то из сказанного, но они в таких случаях всегда меня покровительственно успокаивают, объясняя, что все прекрасно поняли из моей русской речи.

Вернемся в их детство. Книжки в нашем доме покупались на иврите. Я старалась не пропускать популярных и новых детских хитов. У Эрана была любимая книжка под названием «Облако Эрана». У Мати, поскольку никто не догадался ничего написать о мальчике по имени Мати, была зато любимая книжка под названием «Трактор Шауль», и спал он в обнимку не с пушистым медведем, а с пластмассовым трактором по имени Шауль. В общем, вместо русских народных сказок я без зазрения совести забивала детям головы творчеством израильских народных сочинителей.

Но понятно, что «высокий стиль» — это не от трактора Шауля с его папой-трактором и мамой-тракторихой. Высокий стиль, которым выражался мой малыш, исходил из бытовых бесед с его собственной мамой. Со мной, да, что бы об этом ни думала его не очень тактичная воспиталка.

Нет, я не знала иврит идеально, и сейчас тоже он у меня всего лишь такой же, как и у большинства репатриантов, проживших в Израиле десятки лет, не более того. Но речь же шла не об уровне языка, а о «стиле»! Стиль моего иврита был заложен в моем первом годичном ульпане в Москве, где мне преподавал мой же однокурсник, выучивший иврит годом ранее. Секрет здесь в том, что мы оба с ним, как и часть остальных учеников, были по профессии математиками. Мы «взяли» этот иврит логикой, поэтому все эти биньяны и вообще грамматика уже на довольно раннем этапе перестали нам мешать — мы их просто поняли и пошли дальше. А дальше была лексика — из старых учебников, от старых учителей — тот самый «высокий стиль»! И мы им овладели без помех! Ну, а мой второй, «продвинутый» годичный ульпан вообще проходил под руководством Авигдора Левита, человека, родившегося в Израиле и в шестнадцать лет приехавшего с родителями в Люберцы строить коммунизм. С коммунизмом, как мы знаем, у них не очень получилось, но зато в качестве преподавателя аутентичного иврита он вполне преуспел. Засада была в том, что его вполне живой иврит был несколько устаревшим и старомодным. На уроках мы без конца разговаривали фактически на иврите первопроходцев! — и вот вам и вторая, наверно, основная причина моего «высокого стиля». Мы не учили «эйх коръим леха», мы учили «ма шимха». И так далее.

Конечно же, я и не думала насильно лишать своих детей «русской культуры». Я брала от нее все, что было в пределах доступа, не прилагая при этом со своей стороны особенных усилий. Я не покупала книжки на русском, потому что не собиралась их им читать и требовать от них самих приобретения навыков русского чтения. «Теремок» и «Рассеянный с улицы Бассейной» стояли у нас на полке в ивритской интерпретации Леи Гольдберг. Но зато я покупала кассеты с русскоязычным мультиками, ведь устный русский у них был на слуху, и они могли там почти все понять.

Сейчас просто расскажу трогательную историю. Однажды в субботу мы пришли в гости к нашим соседям в благословенном Маале Адумим, в котором мы тогда жили. Нас пригласили на трапезу, а после еды все крутившиеся тут же дети, вместе с детьми ближайших соседей, в общем количестве примерно пятнадцати человек, в возрасте где-то от четырех до восьми лет, собрались вместе на еженедельный субботний детский урок по недельной главе Торы. Им предстояло проделать совсем недалекий путь до квартиры учителя, по дороге не надо было переходить шоссе, поэтому взрослые просто выстроили их в колонну парами, поставив впереди малыша, который хорошо знал дорогу, и скомандовали «вперед и с песнями». И теперь представьте картину: колонна детишек, девочки в субботних нарядах, мальчики в кипах и белые рубашечках с торчащими из-под них цицит, строем отбывает на урок Торы, ведущий чеканит шаг и запевает, и все подхватывают:

«В Африке шакалы,
в Африке гориллы,
в Африке большие
кро-ко-ди-лы…»

Пение замирает вдали, и я понимаю, что только что наблюдала идеал интеграции культур страны исхода и страны проживания в сознании второго поколения эмигрантов.

…Вернемся, однако, к реальности. «В ямку бух», говорите, для израильской девочки без всяких русских корней? Ну, хорошо. Будет вам «в ямку бух».

אנחנו נוסעים
כדי לקנות אגוזים
בדרך עפר
בכביש הישר
ופתאום —
!!!לשלולית — בווווום

Иерихонские трубы

Вчера, прочитав заголовки о восстановлении в Москве «железного феликса», я поначалу испугалась, и успокоилась только, убедившись, что это не по-настоящему. По ассоциации я вспомнила давние события из своей жизни, тоже связанные с испугом — и еще с этой самой ненадолго всплывшей сейчас, а тогда прочно торчавшей напротив Детского Мира «железкой».

Я тогда изучала иврит в группе одного известного преподавателя. На одном из занятий нас переписала милиция, и через несколько дней после этого ко мне прямо на работу пришел некто в штатском, желавший «беседовать». Приключения такого рода не были редкостью в тех кругах, в которых я тогда вращалась, и вызывали довольно сильные неприятные эмоции, а попросту говоря, вполне обоснованный страх. В тот день после работы — а может быть, и через несколько дней, я не помню точно, — мы с подругой Таней пошли прогуляться пешком по Москве. Мы добрались до самого центра и оказались на площади перед Детским Миром. В этот момент я поняла, что подруга, в отличие от меня, желавшей просто пройтись пешком, чтобы отвлечься, с самого начала нашей прогулки имела вполне определенную цель, и мы ее достигли. «Вот, смотри. Разве ты его не боишься?» — спросила она, указав на грозный памятник. — «Ну, боюсь. И чего? Иврит не учить? Документы на выезд не подавать?» — «Да нет, я этого не прошу, — сказала Таня. — Я просто боюсь за тебя, и согласна, что делать-то нечего.» — «А зачем мы тогда сюда пришли?» — «Просто так. Хотела тебе его показать, напомнить. Не знаю, зачем». Так, не зная, зачем, болтая на разные темы, мы гуляли по площади. Поскольку памятник занимал на ней значительное место, то так получилось, что ходили мы вокруг него. Кругами.

Вы не поверите, но только вчера я поняла, зачем мы туда пришли и что мы там делали. Поняла по ассоциации, вспомнив о завтрашней годовщине соглашений Осло.

«Вначале Газа и Иерихон.»

Иерихон! Город-крепость, павший после того, как еврейские воины семь раз обошли вокруг его стен! Прогнав страх перед врагом, понимая, что другого выхода у них нет. На седьмом круге они затрубили в трубы, и стены пали.

Памятник Дзержинскому пал через десять лет после того, как мы с подругой несколько раз обошли вокруг него. Но на самом деле стены пали гораздо раньше. Для меня они пали в июне 1985 года, когда я и еще примерно двадцать моих друзей, посреди полного отчаяния и готовности ко всему самому худшему, на фоне полной безнадежности, совершенно неожиданно получили разрешение на выезд в Израиль.

История повторяется во второй раз в виде фарса, и именно таким повторением и было вчерашнее «возвращение» Дзержинского на Лубянскую площадь. Он не будет там никогда больше стоять по-настоящему — не зря же мы с подругой обошли его тогда семь (ну точно, не меньше) раз, сообщив ему этим о том, что в наши планы входит обрушить все стоящие перед нами стены — а конкретно, мы собираемся выучить иврит и уехать, и сделаем это. Я понимаю, что у россиян сейчас период отчаяния и готовности ко всему. Но не надо забывать, что во второй раз повторить историю можно только в виде фарса. Что, собственно, в России сейчас и происходит.

Иерихон нельзя было восстанавливать — об этом было напрямую заповедано Иошуа бин Нуном, командовавшим воинами, обрушившими иерихонские стены. Поэтому восстановление Иерихона на основании соглашений Осло не могло быть ничем иным, кроме фарса, и оно таковым и стало — вспомните казино, которое мы там построили (и ради которого, по большому счету, все и затевалось) — когда из здания этого казино начали палить террористы, то его стены стали для нас новыми «иерихонскими стенами».

Нигде не сказано, что фарс — это просто безобидно и смешно. Фарс может быть и трагическим, и кровавым, и в истории часто именно так и случается.

Нельзя повторять историю. Нельзя возвращать на место иерихонские стены. Нельзя восстанавливать Иерихон. Нельзя.

Библиотеки и их посетительницы

Иногда мне кажется, что города, в котором я родилась и в который в юности была влюблена, того города, с которым мне не позволили попрощаться, когда дали наконец в 1985 году вожделенное разрешение на выезд с условием — три дня на сборы… что этого города просто нет. Он мне приснился. Ну вот вам пример.

…Я точно помню, что это была Некрасовская библиотека. Она располагалась на Тверской, тогда еще называвшейся улицей Горького, напротив памятника Пушкину. Но, прочитав сейчас внимательно статью в Википедии, я убедилась в том, что библиотека имени Некрасова в Москве действительно есть, что она много раз меняла свой адрес, и что при этом никогда в жизни она не располагалась ни на улице Горького, ни на Бульварном кольце.

Я точно знаю, что это здание имело два этажа. Во всяком случае, снаружи оно всегда выглядело двухэтажным. И, тем не менее, я довольно часто посещала в нем тот отдел читалки, который располагался на третьем этаже.

Однажды в конце 70-х, когда я сидела на третьем этаже читального зала Некрасовской библиотеки на углу Тверской и Бульварного кольца в окружении двух стопок книг Цветаевой и о Цветаевой, напротив меня у окна расположилась девушка, принесшая с собой для изучения точно такие же две стопки. То есть не в точности такие, конечно, а ту Цветаеву, которая осталась после того, как мне выдали мой заказ.

Надо сказать, что в те темные времена Марину Цветаеву почитать вообще можно было только в читальных залах — ни в магазинах, ни в библиотеках на выдачу ее не было. Не издавали. Поэтому нас — как меня, так и девушку, сидевшую напротив, — можно было понять. Обе мы независимо друг от друга вышли из дому и приехали сюда с одной и той же целью — почитать Цветаеву. То, что мы оказались за одним столом, было, конечно, совпадением, потому что в основном народ приходил сюда не «почитать», а готовиться к экзаменам и писать диссертации. Остальная публика в зале была погружена в скучные тома чего-то научного, ну а у нас с моей соседкой по столу был праздник, который каждая из нас устроила сама себе.

Я иногда поднимала глаза и поглядывала на девушку, сидевшую напротив. У нее были коротко подстриженные чуть рыжеватые волосы, одета она была в зеленый свитер. Она не смотрела на меня. Она вообще ни на кого не смотрела в этом зале. Только в книгу. И иногда, чтобы дать отдых глазам — поворачивала голову к окну.

Я взяла очередную книгу из своей стопки и раскрыла на странице с фотографией. Мне ведь с самого начала, как только я ее увидела, стало ясно, что она и не могла заметить никого из посетителей зала. Все, что было доступно ее зрению — это Москва за окном. И в Москве этой, которую видели ее глаза, только недавно наступил 20-й век. Сказать, что сходство ее с фотографией было поразительным — это не сказать ничего. Не только то же лицо, но и те же немного угловатые манеры, описанные современниками. Она просто пришла посмотреть на свои изданные стихи.

Она провела там минут двадцать, пролистав за это время все выбранные ею книги. Потом собрала их, встала и ушла.

Я тоже не стала задерживаться. Где-то через полчаса я сдала книги, надела пальто и вышла на Тверской бульвар. На всякий случай оглянулась, чтобы еще раз убедиться в том, что мне и так было известно. Да, все по-прежнему: никакого третьего этажа у Некрасовской библиотеки, располагавшейся на Бульварном кольце, не было…

Воспоминания о Газе

День, когда моей стране исполнилось 39 лет, — нетрудно посчитать, что это было в мае 1987 года, — я провела в Секторе Газы. Это был один из лучших Дней Независимости в моей жизни. В эту поездку нас с мужем пригласила наша потрясающая соседка Инна Винярская. Вначале мы заехали в Гуш-Эцион, где к нам присоединилась Геула Коэн, первым делом, еще до того, как сесть в машину, снабдившая всех присутствующих лично изготовленными бутербродами. Затем компания пополнилась еще несколькими сотрудниками Инны. Все они работали в легендарной организации «Амана», построившей большинство поселений Иудеи, Самарии и Сектора Газы, да и сами были легендарными личностями. В общем, роскошь человеческого общения была в тот день нам обеспечена сполна.

Но это еще не все. Мы ехали по праздничной стране, с распахнутыми окнами, с израильским флажком на машине, и первая половина пути проходила по территории Иудеи с ее сказочными пейзажами. Тогда еще никто не боялся ездить по «территориям» с израильскими флагами и с открытыми окнами. Радио радовало нас патриотическими песнями, некоторые из которых с тех пор у меня так и ассоциируются с поездкой в Газу. Мы по неопытности и не заметили, когда именно наша кавалькада пересекла границу Сектора. Первой нашей целью был пограничный пункт рядом с Рафиахом. Здесь находилась вышка, на которую пускали всех желающих, — а туристы там случались довольно часто. Мы поднялись наверх и помахали рукой египетским пограничникам, те ответили нам приветственным жестом. На вышке была установлена подзорная труба, направленная в определенную точку. «Там был Ямит», — пояснили нам наши спутники. Мы полюбовались на то место, где еще несколько лет назад был новый белый город, разрушенный при передаче Синая Египту. Инна и ее друзья долго без всякого бинокля смотрели туда, куда была направлена труба. Мы не видели там ничего, кроме песка. Они видели много разного, прекрасного, утерянного…

Оттуда мы направились на север. Да, прямо по Сектору Газы, в чем проблема? Когда мы заехали в Хан-Юнес, Инна, правда, сказала тому, кто был за рулем: «Ну, ты даешь!». — «А что такого?» — удивился он. — «Так ближе, прямо по шоссе». Хан-Юнес был похож на окраины Феодосии. Ну, может, не совсем, но у меня возникла почему-то именно такая ассоциация. И до сих пор это название ассоциируется у меня с тихим южным городком.

Мы прибыли в то место, которое позже было названо Гуш-Катифом. Здесь на берегу моря находилась целая полоса еврейских поселений. И они строились! Здесь строились чудесные белые виллы! А надо сказать, что мы с мужем как раз в это время выбирали, на что потратить положенную нам, как новым репатриантам, льготную ипотечную ссуду. Увидев эту стройку, я просто сразу почти свихнулась. Я так хотела жить в одном из этих домов, прямо у кромки прибоя! Я лазила по недостроенным этажам, сидела на стропилах, смотрела на море и захлебывалась от счастья только от осознания того факта, что в мире существует такая красота. Нет, в результате мы не купили дом в Неве-Дкалим, мы купили его в Текоа, где у нас обоих была работа. Но я никогда не забуду того дня, когда меня принял в свои белоснежные объятия строящийся Гуш-Катиф. Белизна и новизна была там во всем — в каменной отделке незаконченных зданий, в белых барашках волн… Этот мир был молод и прекрасен.

Саму Газу мы, наверно, все-таки объехали — я ее не помню. А может, я ее не заметила, приняв за еще одну такую местную Феодосию. Посетив по дороге еще и Кфар-Даром, мы оказались в одном из северных поселений Сектора — Элей Синай — и познакомились там с семьей Ави Фархана, из изгнанников Ямита. Ави Фархан тоже был легендарной личностью.

Историю Ави я передам сейчас так, как я ее услышала частично из его уст, частично из комментариев Инны. Весной 1982 года он покинул уничтоженный на его глазах Ямит последним, отказался сесть в автобус и отправился пешком по шоссе в северном направлении, с огромным израильским флагом в руке, снятым с последнего разрушенного здания. Он заявил, что собирается добраться до Кнессета. На каком-то этапе его нагнал грузовик с солдатами, многие из которых плакали. Все там рыдали, конечно, мы же это знаем — Ямит разрушался со слезами на глазах. Солдаты все-таки уговорили Ави воспользоваться тремпом — он согласился при условии, что его довезут прямо до цели. И его привезли в Иерусалим к зданию Кнессета. Там его сразу же приняли… Ну, понятно, что этот мой рассказ — все-таки не репортаж, а скорее легенда, но легенда, согласитесь, красивая. И правдивая… Итак, в Кнессете его сразу же провели в кабинет — вот чей именно, не помню. В кабинете находились несколько важных личностей (и все, понятно, плакали). Хозяин кабинета (и этот персонаж тоже, можете не сомневаться, горько рыдал) сразу же выложил ему на стол карту. Географическую. Это была карта Сектора Газы. «Вот здесь, — сказал он Ави, — будут поселения. Выбирай любое. В нем ты сможешь построить себе новый дом. И из него тебя уже никто никогда не выгонит». Ави выбрал северное поселение Элей Синай и построил себе в нем дом.

Впечатления от той поездки, от того самого потрясающего в моей жизни Дня Независимости, останутся со мной навсегда. Мы проехали весь этот пресловутый Сектор Газы, и весь он целиком, с четырьмя остановками, которые мы там сделали — на египетской границе, в Неве-Дкалим, в Кфар-Даром и в Элей-Синай, остался в моей памяти как пасторальное место, в котором рождается будущее — в виде красивых поселений с белыми двухэтажными домами на берегу моря… Он и на самом деле оставался таким — еще несколько лет. Потом было Осло, в результате которого жизнь арабского населения Газы резко ухудшилась — палестинская национальная администрация это вам не израильские власти, при которых была и работа, и достойная жизнь. Естественно, одновременно с этим поблекла белизна каменной отделки домов еврейских поселений Сектора Газы. Прошло еще несколько лет, и жить в этих поселениях стало опасно — впрочем, как и в Сдероте по ту сторону границы Сектора.

…В один из дней начала августа 2005 года я стояла рядом с пограничным переходом между Израилем и Сектором Газы. Да, теперь здесь была самая настоящая граница. Высокая стена, серьезный пропускной пункт с заграждениями и великое множество солдат и полицейских. Ворота, хоть пока еще и открытые, были совершенно неприступны. За высокой стеной виднелись верхушки сосен. Где-то за ними был дом Ави Фархана, которому через несколько дней предстояло пережить вторичное изгнание, на этот раз из места, из которого «уже никто никогда не выгонит». Впрочем, долго прохлаждаться мне там не дали, быстренько провели в автобус и оттранспортировали в беэр-шевскую тюрьму Декель, вместе с остальными подобранными тут же, такими же наивными, как и я, «пассажирами». Как выяснилось позже — за «нарушение генеральского приказа о закрытой военной зоне».

Так вот, к чему я тут ударилась в воспоминания… По ассоциации, естественно. Тот самый блокпост Сектора Газы, который мне не удалось тогда преодолеть и к которому, как к вожделенной цели, стремились в те дни все «оранжевые» демонстранты, мечтавшие, просто своим присутствием на месте, предотвратить неминуемое, — назывался Кисуфим, по имени близлежащего киббуца. Если это название перевести дословно с иврита, то получится что-то вроде «блокпост неугасимых стремлений». Это нормально, у нас тут в стране все названия красивые.

Сегодня утром я прочитала о том, что самый опасный туннель ХАМАСа имел выход в столовую киббуца Кисуфим.

Статья на сайте ynet, из которой я узнала эту пикантную подробность, — собственно, там уже не одна статья на эту тему, — повествует о жителях киббуцев, пограничных с Газой. Бывших жителях. Почти все они — кроме совсем немногих, связанных с работой на месте — сейчас оттуда эвакуированы. Возвращаться в ближайшее время не планируют — не представляют, как это возможно. Вот вы, вы лично — верите, что там на самом деле не осталось ни одного туннеля? Вот и они не верят.

Девять лет назад киббуцы «периметра Газы» не солидаризировались с изгнанниками Гуш-Катифа, «социально далекими», относящимися к противоположному политическому лагерю. Им и в голову не могло прийти, и в самом страшном сне не видели они тогда того, что скоро и сами станут бездомными…

Наш народ един. Я никогда не устану это повторять.

Добрые соседи

Пятнадцать лет назад я купила квартиру в одном городе в центре страны. Купила я ее на льготную ипотечную ссуду на хороших условиях, которая была положена мне, как матери-одиночке. Этой ссудой грех было не воспользоваться, единственное — надо было найти очень дешевую квартиру, поскольку размер ссуды был совсем небольшим. Я нашла такую квартиру — в «амидаровском» районе. Это означает, что дома в нем были построены некогда компанией «Амидар», предоставлявшей социальное жилье. Со временем многие квартиры там были выкуплены владельцами, затем часть из них была продана разным небогатым людям — молодым парам, новым репатриантам, матерям-одиночками, которые все же не являлись «социальными случаями» и разбавили и немного уменьшили полную безысходность этих трущоб. В общем, в тот момент, когда я там поселилась, это был просто не самый благополучный район города, населенный всеми подряд. Но примерно половину населения моего подъезда все еще составляли клиенты «Амидара», некоторые из которых, ко всему прочему, имели специфические проблемы со здоровьем — если бы я знала об этом заранее, возможно, я бы там не оказалась. Но я не знала.

Моя соседка снизу сразу же поведала мне, что у нее имеется «справка». Ее поведение действительно было не совсем нормальным: она звонила ко мне в дверь, когда хотела, и вначале, когда я по незнанию и от неожиданности ее впускала, сразу заходила и исследовала всю квартиру, задавала множество вопросов и очень навязывалась в подружки. Мне было слегка не до нее, — вместе с местом жительства я сменила и работу, и нужно было решать невероятное количество проблем одновременно, и вначале самую острую среди них — устройство детей, поиск мест, где они могли бы быть под надзором взрослых до тех пор, пока я не вернусь с работы. Социальные работницы обещали помочь с продленкой после школы, но решение зависело от слишком многих чиновников. Я пыталась тем временем брать частную няню, но быстро поняла, что никак не потяну с ее оплатой, даже если мы будем голодать. То, что нельзя оставлять детей одних в квартире, я быстро поняла после того, как во время моего вынужденного короткого, всего на час-полтора, отсутствия та самая соседка уговорила их из-за двери открыть и впустить ее внутрь. Придя и выгнав ее прочь, я поняла, что выхода нет — надо вступать в борьбу.

Став моим врагом, соседка — звали ее Маргалит — взяла на вооружение целый арсенал совершенно непереносимых средств. Она вырубала мне электрические пробки — пришлось забить гвоздями шкаф со счетчиком, уж не знаю, как справилась с этой ситуацией электрическая компания. По ночам Маргалит стучала мне снизу в потолок своей квартиры шваброй, так, что я совсем не могла спать. При помощи той же швабры она однажды затащила в свою квартиру веревку, на которой было вывешено мое выстиранное белье. Последний ее подвиг был зафиксирован в полицейском протоколе фразой…

Стоп! Самое время перейти к другим действующим лицам этой истории. Сама по себе Маргалит, хотя и устроила мне вырванные годы и под конец чуть меня не убила, конечно же, не удостоилась бы того, чтобы только ради нее я морочила головы своим друзьям в фейсбуке, тем более в такое время. Сейчас речь пойдет и о других, — о тех, кого мне пришлось вмешать в это дело, несмотря на то, что я, будучи человеком крайне не склочным, оттягивала этот момент как только могла. Но после этого предисловия, надеюсь, стало понятно, что деваться мне тогда было совсем некуда. Короче, я подключила к делу полицию.

Вначале я набирала 100 по ночам в качестве реакции на стук швабры в потолок. Полиция приезжала, значительная часть ночи посвящалась официальному оформлению жалобы, а результат был только один — среднее количество часов сна у меня свелось вообще где-то к трем за сутки. Маргалит высыпалась днем в своей постели. Я клевала носом за рабочим столом, на совещаниях и, что хуже всего, за рулем на скоростном шоссе.

Однажды на мой вызов полиция не явилась. Бандитка снизу продолжала неустанно колотить в потолок, перспектива поспать хотя бы пару часов стремилась к нулю. Я набрала телефон полиции еще раз. Девушка по имени Яэль, оказавшая на другом конце провода, сообщила мне, что, по свидетельству соседки, все это время на самом деле шумит вовсе не она, а я, и поэтому, если я не прекращу звонить, меня арестуют просто вот прямо сейчас за нарушение общественного покоя.

Я почему-то ни на минуту не усомнилась в том, что эта угроза может осуществиться. Представила, как меня утаскивают полицейские под плачь моих малышей, которых тащит в другую сторону команда социальных работниц…

Обрадованная победой Маргалит подстерегла меня утром на лестничной площадке и предприняла нешуточную попытку скинуть меня с лестницы, приговаривая: «Ты не думай, что они мне что-то сделают, я же говорила, что у меня есть справка!» Только чудом, из последних сил, я удержалась за перила и смогла сбежать — она была физически гораздо сильнее меня.

Детей дома не было — я успела принять срочные и отчаянные меры, и они временно находились в безопасности. Нужно было думать, что же делать дальше. Я позвонила начальству, сообщила, что задержусь, и поехала в полицейский участок. Там, дождавшись приема у дежурного следователя, я рассказала ему подробно обо всем происшедшем. То есть обо всем сразу: и о только что произошедшей попытке убийства меня соседкой на лестнице, и о краже моей веревки с бельем… Не надо было так делать: я поняла это сразу, как только получила протокол на подпись. Из него следовало нечто удивительное: оказывается, я пришла сюда пожаловаться на соседку, которая у меня «украла бельевую веревку».

Я попыталась воззвать к совести этого, с позволения сказать, следователя. Еще раз повторила ему, что меня сейчас чуть не убили, попытавшись сбросить с лестницы. Что мне каждую ночь намеренно не дают спать, громыхая в потолок шваброй. Что мои дети сейчас не живут дома, потому что иначе их жизнь была бы в опасности, и что это не может продолжаться долго. Что соседка обманом заставляла детей в отсутствие взрослых открывать ей дверь и сидела в моей квартире, как у себя дома. Что мне пришлось заколотить свой шкаф с электрическим счетчиком, чтобы не сидеть без света. Что я боюсь возвращаться домой и вообще не представляю, что делать дальше.

Суровый блюститель порядка, сидевший напротив, посуровел еще сильнее и спросил меня, в курсе ли я по поводу обстановке в стране. Я поняла, к чему он клонит — в это время у полиции действительно было много работы, бывают такие периоды… Так вот, сообщил мне мой визави, настойчиво подсовывая на подпись протокол о краже бельевой веревки, ты давай побыстрее, потому что мы очень заняты. Мы должны работать, настоящих убийц ловить. Хватит нас отвлекать.

Я поняла, что придется идти дальше, и, поборов немыслимое нежелание заниматься чем-то подобным, принялась писать жалобы. Во все инстанции, включая государственного контролера.

В ответ на эти жалобы я некоторое время получала официальные письма о том, что мое обращение получено и меры обязательно будут приняты. Из одной общественной организации даже позвонили, очень сочувствовали и дали множество бесполезных советов.

Но Маргалит вдруг исчезла! Скорее всего, учреждение, выдавшее ей ту самую справку, поняло, не без моей помощи, что пора забрать ее на профилактическое лечение. Мы жили спокойно почти целый месяц, пока однажды я опять не обнаружила полоску света под ее дверью и в тот же момент не поняла, что кошмар вернулся.

Ночью вновь раздался стук в потолок. Я позвонила в полицию. Я по-прежнему боялась того сценария, который так четко себе представляла: как меня и моих детей тащат в разные стороны представители разных, но близких структур. Но я теперь боялась немного меньше, потому что знала, что с моим красочным письменным рассказом о протоколе по поводу «кражи бельевой веревки», а также и о девушке Яэль из участка, пригрозившей мне арестом, если я не перестану звонить, ознакомлено то отделение полиции Израиля, которое занимается рассмотрением жалоб на полицейских. И правда, полиция тут же приехала и честно сделала все, что полагается: попросила Маргалит «не шуметь» и оформила протокол «о шуме».

К этому времени я уже приняла меры: я сдала свою квартиру, чтобы снять другую, в прекрасном благополучном Модиине (через несколько лет я вообще ее продала и перевела ипотеку на нынешнюю мою хайфскую квартиру). Процесс поиска квартирантов затянулся, потому что я последовательно отвергла нескольких претендентов, позарившихся на маленькую цену. Это были семьи с детьми, и я не могла их подставить. Я объясняла им, что моя квартира им не подходит, потому что здесь плохие соседи. Они настаивали, что справятся, — их очень устраивала цена. Но я была непреклонна. Наконец, пришла бездетная пара среднего возраста, по которой было видно, что они, если что, сумеют дать отпор, а может быть, этого и не понадобится. Честно предупредив их, что соседи проблемные, поэтому и цена небольшая, я подписала с ними договор. Впоследствии выяснилось, что я все просчитала правильно: эти люди не раздражали Маргалит — ведь они не могли стать ее «подружками», такими, как я, то есть с судьбой, с первого взгляда — но лишь только с первого — похожей на ее собственную…

Так вот, я к тому времени уже была «на чемоданах», квартира в Модиине ждала и манила тишиной, парком под окнами, хорошими соседями и прочими благами. Мне уже почти не было дела до разборок с соседкой «со справкой». Но вдруг ко мне обратились ребята из полиции. По собственной инициативе! Мне позвонили и вежливо пригласили прийти в такой-то день к такому-то следователю. Я обеспокоилась, конечно, но не очень сильно — за мной, как щит, стояли мои многочисленные жалобы, отправленные по правильным адресам.

В назначенный день, опять отпросившись на полдня у начальства, я прибыла в уже ставший родным мне полицейский участок. Найдя нужный кабинет, я обнаружила в нем, помимо его хозяина, — на бейджике которого значилось имя «Ицик», ну, и фамилия, конечно, — также и Маргалит собственной персоной. Они мило беседовали и даже о чем-то вместе смеялись.

Я села напротив в некотором недоумении. Ицик обратился ко мне вполне миролюбиво и сообщил, что он вызвал нас обеих с очень важной целью! Он хочет, чтобы вот прямо сейчас, у него на глазах, мы, добрые соседки, помирились!

Я так и не узнала, ожидает ли он, что мы с Маргалит совершим при этом также и ритуальное рукопожатие. Уже поняв, что этот спектакль является отдаленным результатом моих жалоб, и при этом желая закрыть эту историю и стереть все воспоминания о ней, я спокойно ответила, что я ни с кем не ссорилась и поэтому мириться мне не с кем, что никакой «доброй соседки» в этом городе у меня никогда не было, а была бандитка из нижней квартиры, которая вырубала мне пробки, ночами напролет стучала шваброй в потолок, обманом проникала в мое отсутствие в квартиру, где находились мои дети, и под конец попыталась меня убить, скинув с лестницы.

«Ну зачем так! Попросите друг у друга прощение и станьте мирными соседками!» — продолжал увещевать полностью проигнорировавший мои доводы Ицик мне в спину, когда я встала и направилась к двери.

…Мораль? Ну какая тут мораль… Вот если бы предположить, что у героини рассказа, то есть у меня — поскольку это реальная история из моей жизни — не было бы никакого ожидающего вдали прекрасного города Модиина, а был бы только этот один «амидаровский» дом с такими разными соседями, которые любят время от времени стучать шваброй в потолок, то мы бы посмотрели, как бы она — то есть я — справилась бы… И если бы справилась — с какой радостью я бы вам тут изложила, как именно она это сделала! Но я не знаю этого. Увы… Вариант «прийти и задушить» исключается по причине невменяемости субъекта и невозможности быть с ним на равных, то есть из-за гуманизма, конечно. По поводу полицейских… ну что, к ним, конечно, можно обращаться, тем более в ситуации, когда они могут помочь, но не забывать при этом, что нужно будет немедленно встать и уйти в тот момент, когда они пытаются «замирить» тебя с невменяемым бандитом. Или, тем паче, когда встанут на его сторону. А лучше всего — сразу жаловаться Выше.

День Независимости

Жизнь вокруг нас полна символов, которые не всегда просто разгадать. Вот, например, несколько дней назад в Холоне на улице имени танка Меркава раскопали танк Т-34. Вот что нам этим хотели сказать? Или, как говорят религиозные евреи, что мы из этого учим?

Иногда я чувствую себя таким вот Т-34, закопанным на улице Меркава. Иногда, не часто… Но бывает. Когда подобное настроение особенно давит, я хватаюсь за таблетки вытаскиваю себя за шкирку куда-нибудь на просторы, — не важно, города ли, или интернета, но, главное, туда, где развиваются израильские флаги, и объясняю себе: вот видишь, все по-настоящему, ты действительно здесь, ты «раскопалась» и стала свободной уже целых 10, 15, 20, 27, … да, а с сегодняшнего дня — ты свободна уже целых 28 лет! И если ты и доныне ощущаешь себя этаким Т-34, закопанным на улице Меркава, то это иллюзия, с которой нужно бороться при помощи таблеток силы воли.

Ровно 28 лет назад эту самую ночь, с 7 на 8 июля, я провела в городе Вена, потому что тогда, в 1985 году, прямых рейсов из Москвы в Израиль не было, а было это самое «через Вену», и это не было глюками, хотя и походило на цветной сон. Вот и еще один символ: мы улетали из Москвы в день введения сухого закона. Именно аналог этого великого события — резкое подорожание алкогольных напитков в Израиле, произошедшее как раз сегодня, — и напомнил мне по ассоциации об этой дате, иначе я могла бы ее и пропустить.

Тогда, в Вене, всего один шаг отделял меня от ситуации, при которой мой личный День Независимости каждый год всего на три дня запаздывал бы по отношению к глобальному Дню Независимости. Но я не сделала этот шаг, и поэтому мой глобальный День Независимости я отмечаю в мае, а не июле. Жалею ли я об этом? Наверно, нет, потому что, окажись я тогда в Америке, мне пришлось бы все равно еще раз менять страну, а это ведь совсем не просто. Потому что там я бы продолжила страдать комплексом неполноценности оттого, что живу не в самом лучшем месте этого мира. И все равно собрала бы манатки и оказалась в Израиле. Я могу (мне приходится) мириться со многим несбывшимся в моей жизни, но я бы не смогла смириться с тем, что нахожусь далеко от Израиля.

Я уже несколько раз рассказывала в ЖЖ про этот день, вернее, эту ночь в венском аэропорту. О том, как сохнутовец Шмулик (имя изменено) и не подумал приехать встречать наш самолет, потому что давно уже перестал попусту мотаться в аэропорт, чтобы в очередной раз проводить взглядом тех, кто все равно выстроится колонной в затылок за представителем ХИАСа (американской организации, занимавшейся советскими «беженцами») и отправится вслед за ним в рай, а его полностью проигнорирует. Шмулика было жалко. Мы его понимали, поэтому не рассердились, когда он все же прибыл через час, разбуженный звонком пограничников (к счастью, мой муж учил в школе немецкий и смог им объяснить, кто мы такие, иначе пришлось бы нам скорее всего встречать первую ночь свободы в австрийском полицейском участке). На следующий день в огромную квартиру, в которую Шмулик привез нас переночевать (почему-то здесь неизбежно выплывают невнятные ассоциации со Штирлицем…), явился посол Израиля в Австрии собственной персоной. Я так и не знаю, собирался ли он извиниться за Шмулика перед нами лично, или же просто всегда приходил приветствовать всех психов, попадавших в эту квартиру, тем более, что делать это приходилось не так уж часто. Знаю только, что ему, этому несчастному послу, пришлось вместе со Шмуликом пережить в тот день несколько неприятных часов, потому что нас в квартире они не обнаружили. То, что они успели позвонить в Израиль, мне известно. О том, успели ли поднять по тревоге спецназ, я не ведаю. Надеюсь, что нет. Но огромный вздох облегчения, вырвавшийся из груди посла, когда мы вышли из такси по возвращении с прогулки в Шенбруннский замок, я не забуду никогда. Шмулик же сам виноват. А чего, предупреждать надо было о предстоящем визите посла, а то сообщил только, что заедет в час дня и отвезет в аэропорт, и настоятельно попросил ни в коем случае не покидать квартиру. Позже, увидев, как израильский спецназ разворачивается возле нашего самолета в венском аэропорту, я мельком подумала, что, может, и правда нам что-то угрожало на этих разноцветных улицах Вены… Но все было позади, и мы летели на Родину…

Нет, не за «мейнстрим»

Да, я буду голосовать по зову сердца, а не за «правый мейнстрим», даже в том случае, если последние опросы покажут, что мой голос может пропасть. Потому что это – личное.

Однажды, совсем-совсем давно, я была в гостях у Баруха Марзеля. Мы просто гуляли по тогда еще почти совсем безопасному Хеврону, и наш провожатый привел нас к нему в «караван» познакомиться. Но в следующий раз, когда я увиделась с Марзелем не у него дома, а, напротив, среди огромной толпы, на площади перед Маарат а-Махпела в Рош а-Шана, я получила даже более полное представление об этом человеке, чем при личном общении.

Там был организован общий киддуш, на сотни человек. В подобных случаях я никогда даже и не мечтаю о том, что у меня окажется в руках пластмассовый стаканчик с вином, — обычно мне не хватает, я не успеваю его добыть. И дело не только конкретно в стаканчике с вином, я имею в виду, что я теряюсь в толпе и ловлю только отголоски общего празднества. Так вот, на этот раз этот стаканчик у меня был, потому что киддуш не начали, пока не убедились, что все присутствующие смогут принять в нем полноценное участие. Это была сложнейшая логистика, но Барух Марзель с ней легко справился, потому что непостижимым образом видел одновременно всех присутствующих, и, самое главное, думал одновременно обо всех присутствующих.

В этот же день, некоторое время спустя, я оказалась в отгороженном для женщин отделении одного из залов Маарат ха-Махпела, и вот-вот должна была начаться праздничная молитва, а у нас сидели на стульях только очень пожилые женщины, а остальные стояли и ни о каких стульях и не мечтали, — ясно было, что среди всеобщей суматохи невозможно организовать достаточное количество стульев в этом месте… Это мы так думали. Но мы были неправы. Потому что за минуту до начала молитвы к нам вошла целая толпа мальчиков, среди которых были и мои сыновья, и каждый из них нес несколько стульев. Они рассадили женщин и не ушли, пока не убедились, что всем хватило сидячих мест. Я спросила у детей, откуда они взяли стулья, и они ответили, что их организовал и послал сюда Барух Марзель.

Ну, а вот еще воспоминания, гораздо более давние, и теперь не о Марзеле, а о других людях:

…Двадцать семь лет назад мы с мужем оказались на праздновании дня рождения одного нашего приятеля. И ничего не было бы в этом событии странного, если бы не тот факт, что именинник находился в это время в ГУЛАГе, осужденный за «клевету на советский строй», мы же проживали в Иерусалиме, а празднество состоялось в одном из киббуцов Гуш-Эциона. Этот киббуц взял над ним шефство, как над узником Сиона, киббуцники писали ему письма, слали посылки и пытались всячески поддержать, насколько это было возможно в данных обстоятельствах.

Для меня поездка в этот киббуц сама по себе была очень интересной и познавательной: я в первый раз попала в киббуц, в первый раз попала на «территории», в первый раз попала на празднование торжественного события в среде израильтян, в первый раз оказалась в среде израильской религиозной общины; все было новым, я была переполнена впечатлениями. Помню, как я стояла на крыльце их столовой и впервые обозревала фантастический пейзаж вокруг, сказочный пейзаж Иудейских гор — тот самый, который потом на долгие годы стал мне родным и который, хоть мне и пришлось его в конце концов покинуть, до сих пор для меня является главным доказательством того, что мир не ограничивается тем, что видно глазу.

Из бытовых сценок того дня помню, как нам организовали небольшую экскурсию по киббуцу, и я спросила у молодого киббуцника, нашего добровольного экскурсовода: «А какое у вас здесь основное производство?» — и получила прекрасный ответ. Он обернулся, вначале, видимо, собираясь указать нам на какую-то их фабрику, или на поле, или на оливковую рощу… Но тут взгляд его наткнулся на группу детсадовцев, гуляющих под руководством воспитательниц, и ответ пришел к нему сам собой: «Вот! Вот оно — наше основное производство!» И это было так, конечно же, это было именно так, ведь киббуц был религиозным и семьи здесь жили многодетные. Это прозвучало настолько к месту, и было настолько правильно и трогательно, что все участники этой импровизированной экскурсии еще долго не могли согнать с лица улыбку, прислушиваясь к веселому гомону копошащегося на детской площадке неподалеку «главного предмета местного производства»…

Но я отвлеклась от темы, очень уж хотелось ввернуть этот светлый эпизод. Вернемся к дню рождения нашего приятеля и к гостям, которые там были.

Улыбки с лиц стерлись сами собой, когда нас позвали в красиво украшенную столовую, где проходило празднование дня рождения, на котором все было как на обычном дне рождения — угощение, торт со свечами, — кроме того обстоятельства, что виновника торжества с нами не было, и не было ни малейшей возможности с ним связаться и рассказать ему о том, что на самом деле он сегодня, в свой день рождения, не одинок, совсем-совсем не одинок. Но наконец кому-то из киббуцников удалось каким-то чудом дозвониться по принесенному в столовую телефону до невесты виновника торжества, находившейся в Одессе. Он рассказал ей в двух словах о том, то тут происходит, и передал трубку мне. И когда я взяла эту трубку, она уже плакала там, на другом конце провода, и я тоже немедленно заплакала, и сквозь слезы начала описывать ей обстановку в столовой, и торт, и рассказывать, какие тут собрались гости…

Так вот, о гостях… Собственно, о них и речь. Не обо всех, а всего лишь об одном из них. О том, который со свойственной очень немногим внутренней правдой и силой боролся в то время за тех, кто не мог выехать из СССР в Израиль, и который приехал сюда, потому что знал, что именинник относится к нему с огромным уважением и обрадуется, когда узнает, что он здесь был.

Когда мы разъезжались, этот гость спросил нас, не нужно ли нас подвезти. Естественно, нас нужно было подвести, и мы как раз собирались искать кого-нибудь, кого можно об этом попросить. Но не успели, потому что получили предложение о помощи раньше. Я почти ни разу в жизни не сталкивалась с таким. Возможно, мне просто больше так не везло. Но, наверно, и на самом деле таких людей не так уж много — тех, кто постоянно держит в поле зрения происходящее вокруг них, чтобы оценить, где может понадобиться их помощь, и немедленно эту помощь предлагает – даже в мелочах. Такими, кажется, были праведники еврейских местечек в старые-старые времена. По-крайней мере, некоторые из них. Я читала об этом, и я в это верю.

Мы пошли вслед за ним к его машине. Он был со своей старенькой мамой. Он вел ее под руку, очень бережно и сосредоточено. Он усадил ее в машину, потом убедился, что мы достаточно удобно устроились на заднем сидении. Всю дорогу мы беседовали, и он иногда прерывал разговор, чтобы обратиться к своей маме и убедиться, что она тоже слушает, понимает, участвует в общем разговоре. Он подробно расспрашивал нас о том, как мы жили в Москве, об истории нашего выезда, о том, как нам живется в Иерусалиме.

Он высадил нас на перекрестке, на котором наши пути расходились. Мы тепло попрощались, и они уехали.

Мы стояли на остановке и ждали автобуса в Иерусалим. На противоположной стороне шоссе сидела группа арабских парней. В те времена это совсем еще не было опасно — все «интифады» были впереди. Спокойно созерцая эту веселую компанию, я раздумывала, — правда ли то, что они поглядывают на нас с неким уважением — или это моя фантазия? Данное уважение могло быть вызвано только одним фактом — тем, что они узнали человека, который подвез нас к этой остановке. И почему бы им было его не узнать? Узнать его было гораздо естественнее, чем не узнать.

…Через некоторое время его убили. Очевидно, потому что не смогли сломить и убедить успокоиться и уняться. Он любил свой народ, слишком любил, такие, как он, были непонятны и опасны для многих. А за два года до убийства ему не разрешили баллотироваться на очередных выборах в Кнессет, в котором он все же успел до этого провести одну каденцию, — не разрешили, потому что по опросам было видно, что на этот раз он получит много мандатов. А потом убили и его сына с женой, продолживших его дело…

Нельзя сказать, что у меня была такая уж бурная жизнь, но все же тег «мемуары» есть чем заполнить… А если бы я задумала написать пост в популярном жанре «пять самых удивительных фактов обо мне», то в нем уж точно присутствовал бы пункт: «Однажды меня подвозил домой с одного мероприятия рав Меир Кахане».

И теперь, я надеюсь, понятно, почему я буду голосовать за Баруха Марзеля – за партию, в которой он состоит, за него лично и одновременно и за того, чье знамя он поднял.

Хотелось бы закончить этот пост на торжественной ноте, но не получится, потому что я хочу добавить еще пару слов о тех, за кого я НЕ буду голосовать. И я даже не об экономических вывертах Нетаниягу, из-за которых я лично с маленькими детьми однажды осталась в совершенно безвыходном положении, и спасло нас только чудо, а были и те, к кому чудо не пришло… Я всего лишь о том, как наблюдала несколько выборов назад за деятельностью ликудовских активистов. Они подвозили к избирательному участку пенсионеров, в обмен на обещание проголосовать за Ликуд, а после голосования бросали их на произвол судьбы. Среди этих пенсионеров оказалась моя соседка, на инвалидном кресле, лишенная обеих ног. Ей стало плохо, а она оставила дома лекарство. Она сказала, что им обещали доставить их обратно, и вот уже час никто о них не вспоминает. Я бросилась к группе деловых молодых людей, которые ее сюда привезли, и попросила срочно вернуть ее домой. Они были заняты, звонили по телефонам, видимо, отчитывались перед штабом и получали оттуда адреса новых «клиентов». Они не то что не выслушали меня — они даже не повернулись в мою сторону. Времени с ними объясняться и биться лбом об стену не было, вместо этого я сама поймала такси для этой женщины и ее мужа. Вот и все.