Двенадцать лет назад

Ну вот, можно есть, пить, дышать… хотя насчет последнего не уверена. Пока еще не дышится.

Закончилось Девятое Ава. Началась годовщина «закрытия ворот» Гуш Катифа.

Я нашла и перечитала свои записи тех времен, это даже не записи, а целый репортаж. О том, как мы делали все, что могли — хотя у нас и не было фейсбука, а был всего один-единственный сайт, на котором координировались демонстрации и мероприятия по всем городам страны. О Кфар-Маймоне, о Сдероте и Офакиме, об огромной демонстрации у Стены Плача и о 250 тысячах на площади Царей Израиля. О перекрытых перекрестках. О том, как во вторник, 2-го августа (да-да, как раз примерно в десять без десяти…) я выехала из дома, чтобы вернуться через три дня, заполненных сверх меры — двумя огромными демонстрациями в Сдероте и в Офакиме, на которые съезжались со всей страны, ночевкой под открытым небом в огромном спонтанном лагере в офакимском лесу, где группы деревьев символически были огорожены лентами с названиями городов, и люди находили лагерь своего города и располагались в нем с палаткой или просто со спальником, и мы прошли через лес, через «Ашкелон», «Тель-Авив», «Бейт-Эль» и так далее, через всю страну, собравшуюся в этом лесу, и наконец устроились спать, нырнув под ленту с надписью «Маале-Адумим». О следующем дне, проведенном в полевых условиях в этом же лесу среди друзей со всей страны, о постоянно прибывающих и отбывающих — кто-то уезжал на работу и на его место приезжали другие, о встречах с теми, с кем не виделись годы, о «развиртуализациях» и бесконечных уроках Торы, которые шли прямо в лесу — можно было выбрать урок по вкусу, устроиться рядом и слушать… О попытке марш-броска следующей ночью через перелески и ручьи, о том, как профессионально командовал случайным образом сложившейся группой парнишка, наверняка офицер-резервист, как он кричал «ложись», когда вертолет над нами начинал шарить прожектором, а потом надо было вскочить и идти дальше. О том, как, в конце концов, оставив группу по причине нехватки физических сил, я вышла на шоссе, поймала тремп и через пятнадцать минут попала прямо к непреодолимому блокпосту Кисуфим. Об огромном количестве «оранжевых» подростков со всех концов страны, обступивших все подходы к Кисуфим… И потом — об этом самом закрытии ворот, которое я наблюдала через две недели уже на экране телевизора, потому что друзья отказались меня взять с собой в последний бой по причине того, что я уже заработала «архаку» на пятнадцать дней от «закрытой военной зоны», и эти пятнадцать дней как раз еще не закончились, а моей машины уже не было, и другой тремп искать было поздно. Затормозить и просто включить телевизор было трудно, но я же хотела увидеть, каким именно образом будет в последний момент предотвращено размежевание! То есть, я, примерно, собиралась пронаблюдать в прямом эфире приход Машиаха, ведь мы же расчистили ему путь, разве нет? А он не пришел…

Куда были вложены все наши силы — в борьбу до последнего, или «в свисток»? Ведь кое-что из того, что мы делали тогда, трудно назвать нормальным, такие вещи не совершают в здравом рассудке. Я ведь еще не рассказала о том, как жертвовали последние деньги — именно самые последние — в фонд, который собирался развивать Гуш-Катиф после того, как сорвется размежевание — один мой знакомый пожертвовал все свои пенсионные сбережения, где-то в районе ста тысяч шекелей, а у меня столько не было, но я пожертвовала все, что было, не рассчитав как следует, так, что мне после этого закрыли банковский счет, хотя обычно со мной такого не случается. И о том, как каждый из тех, кого еще не успели арестовать, считал, что он еще не сделал все, что мог, и успокаивался только тогда, когда его наконец на очередной демонстрации загребали в участок, а мне повезло больше всех, я провела целую ночь аж в беэр-шевской тюрьме Декель. Да, речь идет о взрослых людях, я говорю о себе и о своих друзьях, во всем возрастном диапазоне.

Есть ли у меня сейчас ощущение, что было сделано все, что возможно? Нет, конечно же, нет. Сейчас, с расстояния, я вижу, как надо было бороться правильно… и понимаю, что и это не помогло бы. А что бы помогло?..

Реклама

Немного о cвойствах плоскости

Опять попалась очередная ссылка на статью о том, как валили евреев на экзаменах в МГУ. Там приведено множество советов и рекомендаций, которые могли бы помочь. Многим из них, самым очевидным, я и так следовала, без подсказок… Нет, не помогло. Против лома нет приема.

…Я знала наизусть все основные и дополнительные учебники математики и физики и прорешала целиком весь раздел «С» задачника Сканави (посвященные поймут). Я не поступала на мехмат, для меня университет не должен был стать просто престижной вехой карьеры, я бы вообще туда не пошла, удовольствовавшись любым институтом, который давал бы ту единственную специальность, которая мне была нужна. Но такого не было. Астрономом можно было стать, только закончив физфак МГУ. А это была мечта с третьего класса, подкрепленная многолетними занятиями в двух серьезных астрономических кружках, выездами на наблюдения, дежурствами по обсерватории и визитами в институт Штернберга, где мне было уже обещано рабочее место — после того, как принесу корочки физфака.

Я, конечно, все понимала, поэтому заранее вполне осознанно начала преодолевать торможение, которое возникло уже на этапе подачи документов, где мне велели принести какую-то «недостающую» характеристику по комсомольской линии, и я ее добыла в райкоме комсомола (там очень удивились) и принесла.

Потом начались экзамены. Конечно, письменную математику я написала идеально. И конечно, была абсолютно уверена, что на этом мой рывок в любом случае окончен — я не ждала ничего, кроме двойки, я была реалисткой. Но прощаться с мечтой трудно, поэтому я не смогла заставить себя поехать смотреть списки прошедших на второй экзамен. То есть, я смогла бы, если бы родители не предложили сделать это за меня, зная, как мне трудно будет стоять там под университетской башней и прощаться, прощаться с мечтой. Они вернулись домой, и мама произнесла с порога: «А что, если я скажу тебе, что ты прошла?» Оказалось, что я получила три балла, и это давало шанс. Я испытала в этот момент пробуждение, подъем, эйфорию. Я, честно говоря, этого не ожидала. Бой продолжался.

Я пришла на устную математику, уже зная, что чудес нет, и что, хоть я и прорвалась сюда, меня все же валят, как только могут (ну не на три же балла в самом деле я написала письменную работу). В ожидании начала экзамена я вдруг оказалась посередине круга абитуриентов — сначала кто-то спросил в пространство, а не знает ли кто-нибудь… речь шла об одном из возможных экзаменационных вопросов. Я ответила ему. Тогда кто-то другой спросил меня еще о чем-то, и вскоре я уже выступала в роли спонтанного консультанта. Мы даже успели так пройти все самые основные ожидаемые вопросы и ответы, и, когда нас позвали в аудиторию, одна девочка сказала мне: хорошо вам, вас точно примут… Я только грустно улыбнулась. Но, при всем скептицизме, я была готова к настоящему бою.

Бой длился очень долго. Сначала никто из экзаменаторов не хотел ко мне подходить. Аудитория уже почти опустела, когда одному из них все же пришлось это сделать. Дальше битва приняла самый странный оборот: я получала вопрос, экзаменатор, задавший его, порывался отойти от меня, а я его не отпускала, сразу давая ответ, чувствуя, что мой единственный шанс — быстро исчерпать его репертуар. Я решала все его задачи, и он все никак не успевал отойти. Потом он принялся за теорию. Ну, тут тоже я его долго держала. В конце концов он нашел выход. Он спросил о свойствах плоскости. Я перечислила их. Он спросил: а еще одно? И вот тут он успел от меня отбежать, потому что «еще одного» основного свойства плоскости ни в одном из всех выученных мною наизусть учебниках не было. Я могла бы, конечно, вывести на месте столько, сколько ему захочется, этих свойств, второстепенных, третьестепенных… Но я на минуту замешкалась, думая, с какого начать, и тут он радостно провозгласил: «Вот! Вы не знаете самого основного!» — и выпустил меня наконец из аудитории с четверкой. Думаю, ему за это здорово досталось, потому что он переложил свою основную задачу — убрать меня из числа абитуриентов — на других. Потому что я все еще проходила по конкурсу, даже в случае получения троек на двух оставшихся экзаменах. А конкурс на астрономию, надо сказать, был особенный — если по всему физфаку он составлял 2,5 человека на место, то здесь — 11 человек на место. Много советских детей любило астрономию. Или просто было недостаточно мест, где можно было выучиться на астронома.

По сочинению я получила тройку. Я видела его. Там не было ни одной грамматической ошибки — и это было указано в вердикте экзаменатора. А дальше в вердикте стояло буквально: «Тема раскрыта хорошо, но недостаточно, язык оставляет желать лучшего». Мои грамоты за школьные районные и городские олимпиады по литературе были приложены к моим документам. Но спорить по поводу языка, который чего-то там оставляет желать, в любом случае трудно.

Мне достаточно было получить тройку на последнем экзамене по физике, и моя мечта была бы у меня в кармане. И вот тут я позволила себе допустить мысль, что, возможно, звезды и правда где-то близко…

К звездам меня не пустили. Когда я подошла к экзаменатору, то увидела, что он, симпатичный и очень растерянно выглядевший молодой человек, которому выпала судьба лично зарезать мою мечту, был этому вовсе не рад. Но у него не было выхода. Он машинально повертел в руках мои листочки с подробно изложенным ответами на вопросы и решенной задачей. Долго молчал. Потом тихо сказал мне: «Давайте с вами выйдем за дверь». И вот тут все и закончилось. Закончившееся называлось — детство, наивность, вера в победу добра, мечта.

Молодой экзаменатор прикрыл за собой снаружи дверь аудитории и сказал мне, отводя глаза: «Простите меня, пожалуйста. Мне велели поставить вам двойку. Я ничего не могу сделать, вы же понимаете?» — «Я понимаю», — ответила я, мне уже было все равно, я тоже, как и он, ничего не могла сделать, если бы я попыталась надавить на «хорошего экзаменатора», то ему на помощь быстро пришел бы «плохой», у которого в принципе не было бы никакой совести и который не страдал бы рефлексией. «Я решила задачу?» — зачем-то спросила я, наверное, чтобы полностью расставить точки над «и» в этой безумной ситуации. Правильное решение задачи на устном экзамене автоматически означало его прохождение — ту самую тройку, которой мне было бы достаточно. Правильные ответы на теоретические вопросы эту оценку повышали… «Да, вы решили задачу», — ответил бедный юноша…

Я шла по коридору прочь от мечты… Не надо говорить мне, что у меня были еще шансы и я их не использовала. Не надо говорить, что я должна была подавать апелляцию, что где-то рядом были те, чьей помощью я должна была воспользоваться… Я ничего не знала тогда о якобы «сидевших на ступеньках» добровольных консультантах, помогавших тем абитуриентам, которые оказались в моем положении, подавать эти самые апелляции. Возможно, они появились несколькими годами позже. А возможно, они были и тогда, но сидели на ступеньках не физфака, а мехмата. Я с ними не встретилась. Да, я была самостоятельной, умной, многое умела, но с какой стороны можно было бы подобраться, в какую дубовую дверь постучать, чтобы продолжить сражение с системой, я просто не знала.

В общем, пришлось попрощаться со звездами, с небом и вообще с третьим измерением. Пришлось опустить глаза вниз и заняться основательным изучением свойств плоскости…

На счет «три»

…Взять Бастилию мы успели. Но едва-едва. И не ту, в которую были записаны, а ту, в которую было ближе ехать. Произошло это ровно двадцать четыре года назад, 14 июля 1993 года.

Это называется «стремительные роды». А выглядит это так: сначала ничего, а потом все вдруг начинает развиваться стремительно.

Сосед, который вез нас на тремпе в Иерусалим, сначала был оповещен, что нужно просто подбросить нас до города, а там мы сами сориентируемся, возьмем такси, например. В общем, спешки нет… Это был такой особенный сосед, с которым в другие дни по дороге всегда что-то случалось: или спускало колесо, или он попадал в аварию, или в него стреляли и он добирался домой с полностью разбитыми стеклами. Кажется, только один-единственный раз с ним по дороге ничего не произошло — в тот самый день, ровно двадцать четыре года назад, когда он вез нас с мужем из Текоа в больницу Адасса Хар-а-Цофим, в которую мы заблаговременно, за пару месяцев до того, записались на роды. На этот раз Ариэль (имя изменено, хоть и созвучно) проделал весь путь очень быстро и без единой задержки, останавливаясь только на иерусалимских светофорах, на которых он отчетливо, хоть и сквозь зубы, ругался по-своему, то есть по-американски, и вовсе не одним словом, о котором вы сразу подумали, а гораздо сложнее (конечно же, это относилось не к нам, а, например, к светофорам). Ругаться он начал в тот момент, когда я где-то в районе Бейт-Сахура попросила его отвезти нас все-таки напрямую в больницу, потому что обстоятельства изменились. Ну, представьте себя на его месте. Если вы женщина, то можете не представлять — что тут особенного, на его месте вы бы просто нажали на газ, сосредоточились и в полной уверенности, что все будет хорошо, спокойно продолжили бы путь. Но если вы мужчина, то вы поймете, до какой степени он испугался, когда сидевшая рядом с ним роженица, то есть некто, с кем происходит что-то совершенно непостижимое, извиняющимся тоном попросила отвезти ее прямо в больницу. А уж когда я, на подъезде к Хар-Ноф, попросила его изменить изначально намеченную цель и ехать в другую больницу, в Мисгав Ладах, потому что это гораздо ближе… Ну, в общем, не надо больше ничего представлять. Просто откройте глаза на счет «три» и обо всем забудьте.

Бастилия, естественно, не захотела сдаваться на счет «раз» — охранник попытался отправить нас на стоянку. Но тут мой муж и Ариэль, с совершенно белыми лицами, сообщили ему, что у них тут женщина рожает. Охранник заглянул внутрь, увидел меня — с нормальным цветом лица и с извиняющейся улыбкой, еще раз покосился на мужиков и, на счет «два», все же пропустил нас ко входу.

Сразу у дверей меня подхватила медсестра, выслушала краткое описание ситуации, произнесла весело: а, стремительные роды! все в порядке, давай быстренько поднимемся на пятый этаж, у нас там как раз напротив лифта есть «комната неожиданностей».

На счет «три», через несколько минут, в «комнате неожиданностей» больницы Мисгав Ладах родился мой младший сын Эран.

О чем еще мне вам рассказать в этот день, когда мой двадцатичетырехлетний малыш в тель-авивском пригороде весело готовится к вечерней пьянке с друзьями, а я у себя в Хайфе, утирая невольную сентиментальную слезу, разглядываю его младенческие фотографии? Ну, например, о том, как сразу после его рождения муж пошел на резервистские сборы, где ему предстояло ездить в джипе вслед за автобусами и охранять их от камнеметателей и стрелков, которые тогда развелись во множестве. И однажды… Нет-нет, не волнуйтесь, все кончится хорошо, но я-то тогда этого не знала… В общем, однажды вечером я, уложив старшего и оставив его с мамой, гуляла с коляской, в которой засыпал младший, по поселку, и вдруг ко мне подошли соседи и со словами «ты только не волнуйся» отвели в свой дом, где, оказывается, уже собралась половина Текоа и было не протиснуться. И вот меня сажают, несут кофе с пирогами и продолжают уговаривать не волноваться, и я машинально качаю коляску и отмечаю про себя, что малыш заснул, и нормальная жизнь где-то совсем рядом… И нормальная жизнь вернулась, к счастью, довольно быстро, когда кому-то из присутствующих наконец удалось дозвониться в какой-то штаб, где ему сказали: «Все в порядке, Яников жив и не ранен». Муж вернулся домой на следующее утро, по очереди прижал к себе детей и набросился на меня: «Мирька, где моя кипа?» Кипу он постоянно не носил, но дома она нашлась. И только вернувшись из синагоги, он сообщил подробности: когда автобус заехал в один из поселков и они остались ждать за воротами, ровно в тот момент, когда он обратился к напарнику со словами: «Слушай, здесь такие звезды, больше такого нигде не увидишь!», и они оба посмотрели вверх, — джип пронзило насквозь автоматной очередью. Стекла с двух сторон были выбиты, все внутри в осколках. А ребята вообще не задеты. И такого быть не могло. Но случилось. Наверно, стоит иногда поднимать глаза вверх.

Три года назад, то есть через двадцать один год после описываемых событий, этот самый малыш, который устроил нам нетривиальное взятие Бастилии и который спал в коляске во время описанного выше происшествия, в рамках военной службы, возил в джипе своего командира. Война тогда быстро надвигалась, и в Негеве уже было весело. В один из этих дней я получила от него в вотсапе картинку — его джип с полностью разбитыми стеклами. О том, что все, слава Богу, в порядке и никто не задет, я уже знала из утреннего разговора с ним. Я не стала спрашивать тогда, не пришла ли случайно в голову им, сидевшим там внутри, за секунду до нападения, мысль посмотреть на звезды. Вместо этого я написала ему (ничего, это нормально, мальчик привык, что мама у него со странностями): «Будь тверд и мужествен». Это цитата. Из Книги Йеошуа. Дальше там идет: «Не страшись и не трепещи, ибо с тобой Господь, Бог твой, везде, куда ни пойдешь…»

Мой Хогвардс

В Хогвардс я поступила 1971 году. Мои родители были маглами, хотя и самыми добрыми, самыми честными, самыми лучшими на свете людьми, но — обычными советскими инженерами, и жили мы в Черемушках, в то время как все, за небольшим исключением, мои хогвардские одноклассники из семей волшебников (в советской реальности они занимали должности профессоров или чего-то близкому к этому) проживали на Ленинском проспекте, где и располагалось само московское отделение Хогвардса, более или менее удачно маскирующееся под московскую школу #2. В отличие от главного, британского отделения, в московское принимали не с одиннадцати, а с тринадцати лет. Но все остальное было таким же — четыре колледжа, выглядевшие для маглов со стороны, как 7-й «А», 7-й «Б», 7-й «В», 7-й «Г» классы. В » Б» учились самые умные, в наш «В», а также в «А» и «Г» ученики тоже отбирались по особым признакам — скорее по свойствам характера, чем ума, потому что умными и так были все. Роль сортировочной шляпы играли вступительные экзамены, письменная и устная математика, которые отсеивали неподходящих, а подходящих распределяли по четырем колледжам (параллельным классам) в зависимости от их внутренних свойств. Любой, кто учился в этом заведении вместе со мной, подтвердит, что «ашники» и «гешники», например, были разными, и те и другие отличались от нас — «вешников» и мы все вместе обладали несколько иными свойствами, чем «бешники». Шляпа не ошибалась.

Обычно за детьми из семей маглов, которые, как я, если и чувствуют с детства, что отличаются от окружающих, то пытаются это скрывать, чтобы не быть выброшенными из общества, — за этими одинокими и не понимающими, что с ними происходит, детьми, приезжает какой-нибудь посланец из Ховардса и забирает их с собой. За мной никто не приехал. Я, собственно, так и осталась бы навсегда в мире маглов и загнулась бы там от тоски, если бы не приняла меры самостоятельно.

Ничего не зная про Хогвардс, и только случайно услышав от подруги о существовании физико-математической школы номер два, в которую надо сдавать вступительные экзамены в седьмой класс, а более младших классов там нет, я решила попробовать сдать эти экзамены и подала туда документы — для этого надо было просто написать заявление. И сейчас вы прочитаете единственную в своем роде историю о том, как одна тринадцатилетняя девочка, не приведенная за руку родителями-волшебниками, не получившая заранее покровительства никого из волшебного мира, в котором о ней просто не знали, — попала собственными силами в мир волшебников. Да, она — то есть я — молодец, но хвалить ее стоит только за проявленную самостоятельность. Только за то, что она сама взяла и подала на удачу заявление о приеме в, как она думала, математическую школу, потому что ей надоела та среда, где она находилась, и она понимала, что в новой школе уж точно будет лучше.

Больше хвалить ее не за что (ну, разве что за то, что успешно сдала оба вступительных экзамена, но это были обычные чуть усложненные экзамены по школьной математике), потому что дальше сами собой заработали чары Ховардса, которым пришлось жестоко сражаться с правилами магловского мира, которые ее — то есть меня — туда не пускали. Но что включило эти чары? Я думаю, что их подтолкнула одна-единственная вещь, сыгравшая роль волшебного катализатора — невероятная житейская наивность и вера в добро и справедливость, которыми отличалась героиня нашего рассказа, то есть я.

Итак, мало того, что я самостоятельно подала документы (родители знали о моей эпопее поступления в математическую школу, но, видя, что я не прошу помощи и считая, что она и не нужна, наблюдали со стороны), я еще и победила на пути к цели по крайней мере два нападения со стороны реальности, пытавшейся свести все к нулю и не дать нарушиться правилам, в соответствии с которыми незваные маглы в мир волшебников попадать не должны. В первый раз это случилось на экзамене по устной математике. Первый — письменную математику — я успешно сдала на четверку и собственным глазами видела накануне свое имя в вывешенном на стене списке допущенных ко второму экзамену. Уже придя на этот второй экзамен, я обнаружила, что в новых списках, распределяющих экзаменующихся по аудиториям, меня нет. И тут и включились эти поистине волшебные силы — наивности, невинности, веры в добро… Я пошла в учительскую и сказала, что вчера видела свою фамилию в списке прошедших на второй экзамен, поэтому, конечно же, сегодня просто произошла ошибка… Тот, к кому я обратилась, посмотрел на меня, вздохнул, поднял бумаги… Потом вывел меня из учительской и провел в одну из аудиторий, где велел экзаменатору включить меня в список, потому что я, действительно, успешно сдала первый экзамен.

Второй экзамен я тоже сдала. На следующем, последнем этапе все кандидаты в ученики, успешно одолевшие экзамены, должны были просто принести свой дневник за шестой класс. Тут мне бояться было нечего, дневник был приличный, и я понесла его показывать, практически будучи уверенной, что уже поступила в эту самую физико-математическую школу номер два города Москвы, и остались только формальности. Я была не права. Реальность и злые чары тех, кто ее строил, попытались еще раз поставить все на свои места. Меня опять не оказалось в списках! Я стояла в кабинете директора и растерянно протягивала дневник кому-то, сидевшему на директорском месте, отчаянно уверяя его, что только вчера своими глазами видела свою фамилию в вывешенном на стене списке прошедших оба экзамена… На этот раз человек (или злой маг?) сидевший напротив меня, яростно мне сопротивлялся. Ну, не должна была я, по его мнению, учиться в этой школе, где и своим места не хватало. Я, обычная девочка из семьи самых лучших, самых честных, самых добрых маглов на свете…

И тут вступили в действие законы Хогвардса! В учительскую вошел человек, который быстро выяснил у нас, в чем дело, с хозяйским видом покопался на столе, выудил какой-то список и сказал: «Вот же ее фамилия! Она прошла все экзамены!» Затем он взял из моих рук дневник, проглядел его, отдал мне и продолжил: «И дневник хороший. Она принята». Я перевела взгляд на того, кто сидел на директорском кресле. Тот подавил вздох и сказал мне: «Да, извини, все в порядке. Приходи через неделю на собрание новых учеников с родителями», — и протянул мне бумагу со списком необходимых учебников. Вот таким образом, после всех с трудом преодоленных препятствий, я наконец-то была принята в московское отделение Хогвардса.

Чары Хогвардса включились прямо с первого сентября, когда до меня моментально дошло, куда я попала. Ко всей невероятной атмосфере школы волшебников примешивалось нечто чисто московское, характерное именно для местного филиала, а именно, все пропитавший дух диссидентства. Я и вообще ничего об этой школе не знала заранее, — ни о ее волшебной составляющей, ни о ее проекции на мир маглов в виде школы номер два, — но о том, что тут могут твориться такие дела, мне ни в каком сне не могло присниться. А происходило там вот что: накануне лучший учитель этой школы — маглы думали, что он преподает просто математику — уехал в Израиль. Год был 1971… Ну, вы поняли. Власти немедленно начали громить школу и первым делом уволили ее прежнего директора.

Именно этот прежний директор и был тем, кто вовремя вошел в своей старый кабинет, чтобы спасти меня, доказав новому персонажу, сидевшему там, что эта девочка присутствует в списке принятых, несмотря на то, что ее фамилию попытались гнусными методами из него стереть. Это он при помощи волшебных махинаций тогда добыл из бумаг на принадлежавшем прежде ему столе старый и правильный список с моей фамилией и заставил тех, кто этому препятствовал, принять меня в школу.

После того, как прежнего директора уволили, половина старых учителей уволилась из солидарности с ним. Жаль, не уволилась вместе с ними ведьма по имени Крука, преподававшая зельеварение (маглы думали, что химию), имя которой с рифмующимся с ним обидным эпитетом еще долго самовоспроизводилось в самых неожиданных местах по всему миру — его видели выцарапанным на деревьях в тайге, написанным краской огромными буквами и постоянно самовозобновляющимся на Бруклинском мосту и даже, говорят, выписанным бороздами на грунте на фотографиях Марса…

Уволившихся заменили новым учителями… Но и среди новых оказались не только маглы, но и настоящие тайные волшебники. Например, новая учительница литературы, которая однажды, когда в школу вызвали дементоров… я не буду здесь входить в детали, там много чего есть рассказать — и о волшебной стенгазете, в которой печаталось то, что в реальности в ней появиться не могло, и о литературном факультативе, которого в обычном мире быть не могло, и о волшебной театральной студии без руководителя… да, я во всем этом участвовала, но здесь речь не об этом, иначе получился бы слишком длинный текст… Так вот, коротко только об одном эпизоде, чтобы доказать, что среди новых учителей тоже волей судьбы оказывались волшебники…

Однажды на занятии театральной студии мы придумали, как прямо на здании школы написать большими буквами все, что мы думаем о сложившемся положении. Сказано — сделано: назавтра все подходящие к школе еще издали могли различить на белых школьных стенах огромную надпись зеленой краской: «Ваша? Врете — не ваша! Это школа ушедших!» (Да, конечно, здесь надо поставить значок копирайта, это была переделанная цитата из Галича: «Дня осеннего пряжа с вещим зовом кукушки ваша? Врете, не ваша! Это осень Костюшки! Небо в пепле и саже от фабричного дыма ваше? Врете, не ваше! Это небо Тувима!» и т.д.)

Понятно, что новое руководство, перед тем, как вызвать маляров, вызвало сначала дементоров, чтобы они разобрались… И наша учительница литературы, из новых, подозвала на перемене меня и, насколько я знаю, и еще кого-то из студийцев, и сказала: «Значит, так. Ты накануне урока подошла ко мне и сказала,что у тебя разболелась голова, и я тебя отпустила домой. А сейчас быстрее уходи!» Дементоры, потолкавшись в школе несколько часов, ушли несолоно хлебавши. Но нашу студию закрыли, как вскоре и волшебную стенгазету…

Я думаю, стоит на этом закругляться. Годы учебы в Хогвардсе можно вспоминать долго, они полностью переделали меня и раскрыли мой потенциал. Они сделали меня мною. Они дали возможность понять, что на земле существует множество миров, и если ты не вписываешься в мир Черемушек, в которых родилась, то ты и не обязана стараться это сделать. Что твоя задача на самом деле — искать и найти твой собственный мир, в который ты будешь вписываться, как в свой родной, и который станет частью тебя, и ты станешь его частью.

И еще один урок я извлекла из учебы в московском отделении Хогвардса, но он уже мой собственный, вынесенный из моего личного и необычного опыта: не бойся быть наивным и соваться туда, где по всем признакам тебе не место. Возможно, именно там и находится твое настоящее место. И если это так, то никакое сопротивление реальности, управляемое скурвившимся министерством магии, не помешает вовремя материализоваться в нужной точке пространства волшебнику, настоящему, хоть и уволенному накануне злыми силами директору московского отделения Хогвардса, который возьмет тебя за руку и проведет в твой собственный мир.

Женщина в космосе

23 июня 1985 года в моем почтовом ящике в подъезде московского дома внезапно материализовалось самая ожидаемая мною и самая невозможная на тот момент времени вещь — разрешение на выезд в Израиль. И все заверте… уже через две недели я очнулась в Иерусалиме, и вот тут действительно все заверте… Но сначала все-таки о заявленной в заголовке женщине в космосе.

С Валентиной Терешковой мы сталкивались в жизни дважды, хотя она об этом не подозревает. В первый раз я носила на курточке, в которой ходила в третий класс, значок с ее изображением и хотела быть, как она (значок у меня в конце концов украли из школьной раздевалки, и я очень переживала). Терешкова об этом, конечно, не знала и знать не могла, да я и не претендовала. На момент ношения значка я и так уже понимала, что разительно отличаюсь от первой женщины-космонавта, как минимум, анкетными данными, и поэтому моя мечта несбыточна. Впрочем, я уже тогда начала строить планы, как попасть в космос другим способом.

А во второй раз, летом 1985-го, повзрослев на полтора десятка лет, я явилась прямо к Валентине Терешковой по месту ее службы, чтобы лично побеседовать на одну интересовавшую меня в тот момент тему (нет, не о том, как бы мне попасть в космонавты)… а она попросту спряталась за тяжелой дверью и толстыми стенами старого московского дома, и трудно было понять, то ли проигнорировала и не заметила, то ли испугалась и притаилась… Впрочем, я была не одна.

Нас было двадцать человек, мы стояли с плакатами у приемной Комитета советских женщин, и нас не пускали внутрь, хотя мы все поголовно были именно женщинами, и, к сожалению, пока еще формально советскими. Наши мужчины тоже были в это время при деле — звонили за границу кому следует, чтобы нас прикрыть, причем на какой именно переговорный пункт они пошли, мы и сами не знали, в целях конспирации. Зубная щетка и смена белья были у каждой из нас при себе. И вот в таком состоянии мы не то чтобы ломились, нет, мы просто тихо осаждали этот самый Комитет советских женщин. Мы собирались пожаловаться его председателю Валентине Терешковой, что у некоторых из нас непонятно за что арестовали мужей, сыновей, отцов, причем их вина, как и наша, заключалась в том, что мы хотели уехать из страны. В основном в Израиль, но на самом деле куда угодно. Часть из нас хотела и уехала потом в Америку, часть еще куда-то. Но нас объединяло то, что все мы хотели оттуда уехать. Улететь. В другую страну. На другой континент. В космос… Ау, Валентина Терешкова!

Она к нам так и не вышла.

Я недолго переживала о том, что мне так и не удалось познакомиться с первой женщиной-космонавтом, чей значок я когда-то носила на своей детской курточке. Через две недели, как я уже говорила, в моем почтовом ящике обнаружился тот самый редкий артефакт, которого с вожделением ждало множество еврейских семей по всей стране уже долгие голодные годы, а мы — дождались. Мы — это семьи пятерых из двадцати участниц той самой мирной осады Комитета, который управлялся женщиной-космонавтом. И надо же было случиться такому совпадению, что это были именно те самые пять участниц, которых в день накануне демонстрации разными способами выловили гебешники (меня, например, заманили телефонным звонком в районный ОВИР, наврав, что в заявлении на выезд где-то не хватает моей подписи) и предупредили, что если наша завтрашняя вылазка по душу Терешковой состоится, то нас посадят. А если мы оставим космонавта в покое, то нас в награду за это тут же выпустят из СССР. По каким признакам они отобрали пятерых? Возможно, нас сочли главарями. Но скорее всего мы подходили по критериям, в качестве тех, кого на самом деле можно было отпустить на все четыре стороны — у всех были поданы документы на выезд, никто не являлся близкими родственниками узников Сиона, а всего лишь друзьями, — и, главное, все пятеро, вместе с семьями, были готовы на все, а тут московский международный фестиваль на подходе, иностранцы понаедут…

На последнем совещании генштаба накануне вылазки, на котором обнаружилось, что пятеро из нас пережили утром этого дня одно и то же приключение, вопрос об отмене запланированного даже не стоял. Мы все остались ночевать прямо в штаб-квартире, понимая, что, если вернемся домой, то назавтра нас поодиночке отловят на выходе из подъездов и мероприятие будет сорвано.

Гебешники нашу демонстрацию спустили на тормозах, дали постоять какое-то время с плакатами, наблюдая издалека и ничего не предпринимая. Терешкова, как я уже говорила, к нам не вышла. Эх… В какой-то момент я подняла глаза к окнам ее резиденции, и моя рука машинально попыталась нащупать на куртке значок…

Никакого значка с ликом женщины-космонавта, конечно, давно не было. Вместо него я сжала в руке свой кулон-магендавид, который уже давно носила не снимая. Не золотой, не переплетенный, не вычурный и вообще не ювелирный. Солдатский. Да, в те времена израильские солдаты носили такие магендавиды. Простые, круглые, с вычеканенной шестиконечной звездой. И мы тоже их носили — несколько штук привезли в Москву иностранцы, чтобы нас поддержать. Мне достался один из них, и я не снимала его два года, а потом, после получения разрешения на выезд, подарила одной из остающихся подруг. Это было правильно, но все равно сначала я немного переживала — я привыкла к своему солдатскому магендавиду и без него ощущала пустоту. А потом вдруг поняла, что как раз этот срок — два года — я и прослужила бы в израильской армии, если бы попала в свою страну вовремя, в детстве, или если бы родилась на своей собственной родине. Я, наверно, даже смогла бы дать ответ, если бы, теоретически, меня спросили, в каких войсках я служила. Я, видимо, была чем-то вроде военного корреспондента. Нет, не на ГАЛАЦе — мои репортажи о судах над узниками Сиона в Москве, в Одессе и во Владимире передавали другие радиостанции. Но все равно, совершенно случайно, ни о чем таком не думая, я как раз в это время два года носила солдатский магендавид. И, в общем, повезло, что получилось вовремя демобилизоваться…

Итак, вернемся к началу повествования, а то еще чуть-чуть, и потеряется его нить. Ровно тридцать два года назад я наконец-то попала в космос, вместе с теми самыми моими пятью боевыми подругами. Нет, мы не стали первыми женщинами-космонавтами — это место уже было занято. Но зато на какой классной планете мы осели! Наши, именно наши — в космосе! Одна из нас, например, нынче депутат иерусалимского муниципалитета, а это такой город, знаете, не то чтобы совсем земной, любой, кто там был, подтвердит.

Что касается меня, то я, повращавшись в течение года после прибытия в иерусалимской сумасшедшей невесомости, отправилась жить в Иудею, в поселение Текоа. И вот тогда-то и увидела воочию, что наконец-то попала на свою собственную, родную планету. Всюду вокруг моей деревни стояли направленные в небо узкие и длинные космические корабли пришельцев, с верхушек которых пять раз в сутки раздавались призывы на инопланетном языке, и рядом с каждым из них находился лагерь, раскинутый чужими — по логике вещей, это были вроде бы те самые лагеря беженцев, о которых всюду говорили, не уточняя, впрочем, с каких планет и зачем они бежали… Какое-то время я не могла избавиться от привычки зажмуривать глаза и внезапно раскрывать их в надежде, что этих космических кораблей и лагерей больше нет, что они стартовали и отбыли восвояси… Но потом стало ясно, что этого не произойдет, что пришельцы, то есть те, кого здесь раньше не было, кто пришел сюда по нашим следам на запах наших походных кухонь, тепло наших очагов, вкус нашей воды, свет наших электростанций, чтобы воспользоваться всем этим, — что они останутся с нами, на нашей земле, и мы их не тронем, потому что не можем, и нам долго еще придется решать эту проблему…

И опять — вернемся к началу… «Алия» — это, конечно, просто «подъем», но такой внезапный и быстрый подъем, какой был у нас (нам дали считанные дни на сборы), с какой стороны ни посмотри, выглядит именно как взлет. Пару дней назад, вспомнив об очередной годовщине своей алии, я почему-то, по странной ассоциации, набрала в гугле «Валентина Терешкова»… И внезапно меня накрыло понимание того, что все детские мечты всегда сбываются, хотя чаще всего и не в той форме, в какой мы их по малолетству представляли.

 

Пятьдесят лет назад…

Эта фотография — трое десантников, те самые, которые изображены на знаменитом снимке, ставшем символом Шестидневной войны — она как срез времени, параллельный тому, что был сделан пятьдесят лет назад. А где же была я — там, на том временном срезе, где эти семидесятилетние мужчины были молодыми красавцами, солдатами, только что прошедшими через ад смертельного боя и прорвавшимися к Стене? О, я прекрасно это помню.

Мне девять лет, я живу на даче с младшей сестрой и с бабушкой и дедушкой, родители работают в Москве и приезжают на выходные. Лето только что началось, мы со Светкой возобновляем нашу дачную дружбу с соседскими детьми в поселке, носимся на велосипедах, мы заняты и счастливы.

Но дедушку и бабушку не узнать. Они взволнованы, уже неделю не отходят от радиоприемника и о чем-то тихо разговаривают, при этом бабушка почти плачет. Радиоприемник передает в основном шум и помехи, из которых прорывается слово «Израиль». И вот, вдруг, наконец, бабушка выглядит счастливой! Нет, она просто очень-очень рада чему-то! И она не может удержать радость. Когда младшая сестренка убегает гулять с очередной подружкой, бабушка берет за руку меня, готовую рвануться вслед ними, и говорит: «Я хочу тебе кое-что рассказать».

Я отчетливо помню до сих пор, как и где это происходило. Помню, как мы стояли посередине нашей «большой комнаты», как бабушка смотрела на меня сияющими глазами и держала меня за руки, и как она рассказывала, что на свете есть еврейская страна, что неделю назад на эту страну напали со всех сторон враги, которых было во много раз больше, чем ее защитников, но вот враги разбиты! Эта страна победила! Да, это именно она называется тем словом «Израиль», которое я уловила по радио. Но об том никому нельзя рассказывать. И родителям не надо рассказывать о том, что я теперь это знаю.

Так вот, Цион Карсанти, Ицхак Ифат и Хаим Ошри — солдаты, изображенные на двух фотографиях — временных срезах с разницей в пятьдесят лет. Что я хотела бы вам сказать — вам и тем, кто сражался тогда бок о бок с вами? Живым и мертвым? Я хотела бы сказать вам, что своим героизмом вы не только спасли пятьдесят лет назад Страну, не только вернули ей Иерусалим — ее сердце. Вы сделали и еще кое-что, о чем вы и не догадываетесь. Вы подарили мне мое будущее, фактически, мою жизнь. Потому что я совсем не представляю себе свою жизнь где-либо еще, кроме Страны, которую вы спасли. В любом другом месте — я могла бы, конечно, физически существовать, но это была бы не я.

Девятилетняя девочка на далекой подмосковной даче тихо оборачивается в сторону и смотрит туда, где возвышается Стена, и где обезумевшие от радости и от горя потерь солдаты оказываются в кадре не менее обезумевшего от невероятного наплыва и смешения чувств фотографа. Ее сердце полно благодарности им. Потому что именно в этот момент у нее появляется мечта. У нее появляется будущее. И цель. И смысл.

О чудесах, пуримшпилях и съемных квартирах

Данный мемуар будет посвящен празднику Пурим. В нем будут рассказаны две истории. Одна связана с чудом и в какой-то мере с маскарадным костюмом и сменой образа, а вторая – с пуримшпилем.

Обе истории произошли в одной московской квартирой на Ярославском шоссе, которую мы с Барухом снимали в 1984-85 годах. Продержались мы там всего несколько месяцев, и вовсе не потому, что задерживали квартплату.

Первая история – о свадьбе наших друзей, которые специально приехали в Москву с целью поставить хупу, потому что под носом у московских гебешников проделать это было все же реальнее, чем под носом у одесских. Забегая вперед, скажу, что все прошло успешно. Но началось с того, что все мы, включая немалое число гостей, сидели и ждали десятого. Мы насчитали среди нас всего девять подходящих сами знаете для чего мужиков. И не то, чтобы никто заранее не побеспокоился о миньяне – ожидалось мужчин столько, сколько надо, — но десятый как раз позвонил и сказал, что приехать не сможет. И не то, чтобы для хупы был необходим миньян, но ребята все же ехали сюда аж из самой Одессы, и хотелось все сделать по максимуму, ведь по минимуму, с двумя свиделями, они могли и дома.

Итак, необходим десятый. Стол накрыт, все ждут, а чего – сами не знают. От безвыходности решили несколько человек – и я среди них – выйти на улицу покурить. И только мы выходим из поъезда, как из-за угла показывается рыжеволосый молодой человек с маленькой собачкой и медленно проходит мимо нас. И при взгляде на него у всех просыпается одно и то же чувство… размышлять, впрочем, некогда, и вот один из нас решается, подходит к нему и задает вопрос: «Простите, вы еврей?» — «Да, — следует ответ. – А что, нужен миньян?»

И теперь вспомните, что речь идет о Москве 1985-го года. Для тех, кто понимает, уже на этом месте ситуация становится фантастической.

«Вообще-то, да…» — отвечает наш переговорщик. – «Хорошо, тогда я сбегаю домой за сидуром и вернусь через десять минут» — говорит наш новый знакомый и быстрым шагом, подтягивая поводок с собачкой, направляется к соседнему дому.

Он вернулся через десять минут. С сидуром. Сделал все, что было необходимо, открывал сидур на нужном месте и вообще… По окончании обряда хупы прожевал предложенный хозяйкой (то есть мной) кусок пирога, поблагодарил, но на трапезу остаться отказался и исчез.

И теперь опять вспоминаем, что речь идет о Москве того самого задолго-до-перестроечного 85-го года. Все московские евреи того времени,которые не только имели дома сидур, но и знали слово «сидур», были между собой знакомы. Ну, не все поголовно прямо между собой, но следы такого одиночки не могли затеряться. Не могло быть так, чтобы его не знал вообще никто среди отказников-религиозников-учителей иврита. И тем не менее… Вариантов здесь два. То есть, три, но первый из них и самый очевидный – с Элиягу а-Нави – все-таки отложим. Итак, вариантов два. И один из них, подразумевающий существование в огромной Москве в 1985-м году именно рядом с нашим домом единственного никому не известного знающего иврит и традицию еврея, совершенно нереален. Реален второй, понятно какой. И он, кстати, и подтвердился, когда через несколько дней я, ну конечно же, опять совершенно случайно, встретила того самого господина с собачкой во время прогулки в лесопарке рядом с домом. Мы обменялись вежливыми фразами, я уже умела к тому времени, с помощью брошюры Альбрехта и здравого смысла, все разговоры с ними сводить на нет. Но при этом ничто не было названо своими именами, и, когда он ушел, все еще оставалась возможность того, что он был просто обычным соседом, а наличие такого обычного соседа рядом с нами было обычном чудом. Если же это не так, то тогда, совсем небольшой ценой удовлетворения нездорового любопытства наших «кураторов» по поводу присутствовавших на хупе, мы получили то, что нам было совершенно необходимо, то есть миньян. И это многого стоило.

А второй рассказ, связанный с нашей квартирой на Ярославке, начинается с прошедшего в ней пуримшпиля. В два сеанса по пятьдесят человек. Понятно, что пока шел первый сеанс, дожидающиеся своей очереди тусовались в нашем дворе… не-не, вели себя все прилично, евреи все-таки. Но именно этим, наверно, и достали соседей. Да и сам спектакль, два раза, практически при открытых дверях, особенно заключительная песня, поднявшая всех зрителей с места и заставившая танцевать… Повеселились хорошо. Ножку дивана нам сломали, пришлось отпилить от него и остальные три ножки. Володя Гейзель, сыгравший роль сценариста, режиссера и главного исполнителя действа, за диван очень извинялся, хотя мы отмахивались в четыре руки от его извинений, какой уж там диван, что за ерунда. Но, как оказалось вскоре, диван был нашей наименьшей потерей… Гейзель бывал у нас в той квартире еще по каким-то делам. И помню, как он однажды пел, отбивая ритм по столу: «Хазак ве-эмац ве-аль техат, ки леха а-арец а-зот а-ахат…» Было очень кстати. Я вообще в то время спасалась только искусством. И ивритом. И молитвами.

Через короткое время после этого пуримшпиля мы однажды пришли домой и обнаружили в квартире чужих… которые, впрочем, тут же заявили, что этом мы – чужие, а они – хозяева квартиры. Мы об их существовании до того вообще не знали, договор на съем мы подписывали с пожилой женщиной, жившей по-соседству, и были уверены, что хозяйка она. Но нет. Хозяевами оказались эти самые Дима и Таня. Дима был офицером советской армии и служил в ГДР. В каких войсках – не знаю, но догадываюсь. Таня была его женой.

Дима выглядел растерянным, а Таня мыла пол и ругалась. Пол у меня вообще-то был чистым, ну, мастикой я его не натирала, но регулярно мыла. Но именно на нем свалившаяся с неба хозяйка вымещала сейчас свою злость, яросто натирая его тряпкой. Я ее, конечно, понимала: из-за нас ее вырвали, пусть даже на несколько дней, из относительно комфортабельной жизни в ГДР и велели вернуться на Ярославское шоссе, для того, чтобы нас выгнать из квартиры.

Таня и Дима – примерно наши ровесники, сидят, наверно, сейчас где-то в фейсбуке. Вероятность того, что они это прочтут, минимальна, но все же, на всякий случай:

Дима, я вас простила. Ведь вы позвонили мне через пару дней в квартиру моих родителей, куда мы с Барухом перебазировались, долго и искренне извинялись и говорили: «Марина, вы же понимаете, что это не моя инициатива». И я вас успокоила, что да, конечно, понимаю, все в порядке.

Таня, вы удивитесь, но я вас тоже простила. Но вовсе не потому, что вы хороший человек. Хороший человек – это Дима, который, несмотря на формальную принадлежность к нехорошей организации, ухитрился остаться нормальным. Вас, Таня, я простила за другое – за несколько по-настоящему веселых минут, которые вы мне тогда доставили. Когда вам надоело протирать до дыр пол, зло причитая: «какая же у них грязь!», или просто понадобилось сменить воду в ведре, вы открыли кран, и, надо же было так случиться, что именно в эту минуту в доме ненадолго отключили воду… может, у кого-то трубы чинили… И вот, стоя перед открытым краном, из которого ничего не лилось, вы злобно произнесли: «и воды у них в кране нет!»

Спасибо, спасибо вам. Это было завершение круга.

Через несколько месяцев мы получили разрешение на выезд в Израиль.

Ради нескольких строчек в газете

В детстве я мечтала стать космонавтом. Ну, это понятно.

А всерьез я мечтала стать… Но не будем о грустном – и так получается заход слишком издалека, а мои длинные тексты почти никто не читает. Лучше сократить. В двух словах – меня не пустили на физфак МГУ. Да, физфак. Буква «з» здесь стоит правильно, и если вы прочитали по-другому, то вернитесь и прочитайте еще раз. Никаких филфаков. Девочка хотела стать астрономом.

После того, как я явно по чьему-то недосмотру один за другим преодолела три приемных экзамена, на последнем молодой экзаменатор, косо глянув на густо исписанный мною листок с ответами на вопросы билета, попросил меня выйти вместе с ним в коридор и там, за дверью, где нас не слышали другие абитуриенты, грустно пряча глаза, признался, что ему запрещено ставить мне даже тройку, потому что ее было бы в моем случае достаточно для проходного балла, а это нельзя…

Итак, на самом деле лучше сократить. Сокращаю. На третьем месте по престижности и желанности для меня в мои подростковые годы была профессия журналиста. Это сейчас, в свои 50+, я ни за что бы не хотела стать журналистом, когда вырасту. И не хочу уже давным-давно. Но тогда, в юности, как раз хотела.

О том, как я два раза на самом деле БЫЛА журналистом, я расскажу в самом конце – том конце, до которого никто не дочитает. А вот в начале – как раз о том, как я журналистом НЕ БЫЛА.

Но сначала о мечтах. Существовала такая советская героическая песня, дошедшая когда-то до моих юных ушей. Там говорилось о давших рекорд шахтерах, о которых расскажет репортер, но зато припев! Он был такой: «Трое суток шагать, трое суток не спать ради нескольких строчек в газете…» В общем, художественные достоинства песни, вернее, их отсутствие, вполне мною в 14 лет уловленное, не помешало мне, простите за каламбур, помешаться на идее. Ради нескольких строчек в газете! В общем, я захотела стать журналистом. И хотела еще целых года три, наверное.

И тем не менее — после того, как я передумала, под усиленным давлением мамы с папой, кончать жизнь самоубийством по причине сорвавшейся попытки пробиться на физфак, — я отправилась поступать в МИИТ. Сейчас он называется даже целым Московским Университетом Транспорта, а тогда был просто Московским Институтом Инженеров Транспорта (а студентами аббревиатура расшифровывалась еще проще: «Мы Идем Искать Третьего»), где был факультет прикладной математики и куда брали евреев. Я поступила туда, не приходя в сознание, и начала там учиться. И вот однажды меня поймали на экзамене на передаче шпаргалки и послали объясняться в деканат.

Декан, изучив мою зачетку, поднял на меня глаза. Не очень суровые – зачетка была не самая плохая. Поэтому он решил не портить мне жизнь. Но как-то наказать меня все же он был обязан. И поэтому он спросил: «Какой общественной работой вы занимались в школе?» — «В редколлегии была», — пробормотала я. – «А почему же в институте общественной работой на занимаетесь?» — «Да как-то и не знаю…» — «В общем, так. Подойдете к студенту такому-то. Он главный редактор факультетской стенгазеты. Он даст вам задание. Я его предупрежу».

И я поплелась к студенту такому-то. Тот обрадовался чрезвычайно. «О! Отлично! Вот вы-то и напишете про последний съезд КПСС!» — «Напишу», — заверила я его, и пошла выполнять задание.

Я написала статью в стенгазету и назавтра отнесла ее главному редактору. Про КПСС и его съезды там, правда, ничего не было, поэтому данную проблему им все равно пришлось решать без меня, но зато там было про студенческую жизнь, про сессию и т.д., никакой диссиденщины, но зато парочка нестандартных подходов. В день выхода стенгазеты около нее стояла толпа и читала. Мне стали и дальше поручать статьи в текущие номера стенгазеты, и часть из них перепечатывала институтская многотиражка.

И однажды меня вызвал декан и сказал: «Вы знаете, что почти каждый год «Гудок» запрашивает у МИИТа одного выпускника? Я вам обещаю, что, если в ваш год выпуска будет от них запрос, он будет ваш».

Я ужасно обрадовалась. Я-таки буду журналистом! И к тому же в «Гудке», в котором когда-то работали Ильф, Петров, Булгаков, Катаев, Олеша, Паустовский (тогда я, возможно, мысленно перечисляла их про себя в другом порядке, потому что в данном случае этот список взят без кавычек из Википедии, но я и тогда их всех про себя перечисляла, и ужасно радовалась открывающейся возможности приобщиться!)

В «Гудок» я не попала по очень обидной и прозаической причине: бывали годы, хоть и редко, когда «Гудок» не посылал запрос в МИИТ, и одним из них, к досадной случайности, стал год моего выпуска. Пришлось переквалифицироваться в программисты, то есть, работать по той специальности, которой меня, собственно, и обучали в МИИТе.

Так я в первый раз НЕ СТАЛА журналистом. В дальнейшем, уже в Израиле, я ухитрялась несколько раз НЕ СТАНОВИТЬСЯ журналистом, работая уже непосредственно в газетах. Так не все умеют. В газете, кроме журналиста, очень мало кем можно стать, к тому же если ты умеешь писать. Но у меня получалось, возможно, из-за того, что я умела еще и всякое другое. В начале 90-х я работала последовательно в двух газетах переводчиком – потому что все остальные сотрудники, те, которые работали как раз журналистами, на тот момент еще не знали иврита, и кто-то должен был для них делать обзоры из ивритских газет. А потом еще однажды («однажды» здесь странно звучит, потому что это длилось почти девять лет, но чувство стиля требует вставить что-то вроде «однажды») я работала на новостном сайте, и тоже совсем не журналистом, а вовсе бильд-редактором.

Именно тогда, в самом начале моей работы на этом новостном сайте, в ответ на вопрос начальника: «Хочешь оформить удостоверение журналиста»? – я вдруг быстро, четко и осознанно ответила «нет». И не только потому, что решила не осложнять жизнь израильской полиции раздумьями на тему «можно ли давать удостоверение журналиста человеку с «приводом» (а «привод» у меня был за попытку спасти Гуш-Катиф, как и у всех порядочных людей). Нет, не только поэтому.
А из-за того, что я больше не хотела быть журналистом. И даже числиться им. Просто переросла…

И вовсе не из-за того, что быть журналистом у меня самой так ни разу и не получилось. На самом-то деле, пару раз в жизни я этим самым журналистом как раз была. По-настоящему. И сейчас, под конец, в качество бонуса для дочитавших, я об этом и расскажу.

Случаи, когда я на самом деле была журналистом, произошли в моей жизни дважды на протяжении одного и того же относительно короткого промежутка времени, и первый из них должен был кончиться трагически по всем возможным сценариям, кроме того единственного, который предусматривал чудо – которое, по воле Всевышнего, тогда меня и спасло. А второй случай был комическим. Ну да, трагедия и фарс, но происходящие одновременно, вжатые друг в друга.

Это было немногим более 30-ти лет назад. Я писала и отсылала по особым каналам за границу репортажи с судов над узниками Сиона, которые шли тогда последовательно сразу в нескольких городах. На сами суды меня, как, собственно, и всех остальных желающих, то есть родных и друзей подсудимых, не пускали, и даже в тех случаях, когда вдруг по приказу свыше почему-то открывали дверь зала суда и пропускали почти всех «болельщиков», как это однажды случилось в Одессе, передо мной дверь захлопывали и шипели: «А вы возвращайтесь в свою Москву». Я возвращалась в свою Москву, протаскивая через таможни в аэропортах фотографии и кассеты с интервью, писала текст и переправляла все это дальше. Через два-три дня статью передавали по «Свободе» и прочим «Голосам» и заодно печатали в «Хронике текущих событий». «А главное, что мы от вас требуем – это прекратить эти ваши поездки!» – говорили мне «кураторы», когда им удавалось застать меня врасплох в темном переулке. А подруга, забиравшая материалы в «Хронику», дала почитать пачку писем из женских лагерей со словами: «И не вздумай рассчитывать, что в твоем случае обойдется. Уже не обойдется». Она оказалась не права. Обошлось, но – чудом. Очень вовремя прилетела первая ласточка «перестройки», и мы, еще и не слышавшие этого слова, в несколько дней оказались вышвырнутыми на Землю своей мечты, вместо ада – в рай. (И особенно обидно было почти сразу обнаружить здесь, в одном из тогдашних израильских журналов, свою собственную статью – как раз с того одесского суда – с чужой подписью: одна из местных «журналисток» решила присвоить такой «классный» и «эмоциональный» текст).

А теперь второй обещанный – комический – случай, когда я на самом деле была журналисткой. Сейчас расскажу.

Это произошло, как уже было сказано, на том же самом отрезке времени. Никакой зарплаты (не говоря уже о надбавке за «горячие точки») за свои репортажи я не получала. Нужно было думать о пропитании. Но в любом месте, где я пыталась заполнить анкету с целью устроиться хоть на какую-нибудь работу, на следующий день раздавался звонок, и трудоустройство отменялось. В Советском Союзе было считанное количество мест, где можно было заработать, не «оформляясь», и при этом совершенно официально: отработал день, предъявил паспорт и получил за этот день зарплату. Одним из таких мест был «Мосфильм», где можно было получить пять рублей в день за съемки в массовке. Меня туда привела Инна Сперанская-Шлемова, она работала там и поэтому знала о предстоящих наборах массовок. Приехав на «Мосфильм» и зайдя в здание, мы с ней подошли туда, где вокруг сидящей на скамейке женщины стояла большая толпа, и та производила сортировку: взглянув на соискателя, или отправляла его домой, или вносила в список и просила отойти сторонку. «Они ищут людей на роли иностранных корреспондентов для фильма о Хельсинкской конференции. Видишь, она выбирает по внешности», — прокомментировала Инна. – «Так подойдем?» — предложила я, оглядев группу отобранных кандидатов, в центре которой победно красовался чернокожий соискатель – у него не было ни единого шанса быть отвергнутым на этом безрыбье – и вокруг него еще несколько курчавых, темноволосых, но и высоких блондинов тоже, всех, кто хоть как-то мог бы соотноситься в советском кино с прилагательным «иностранный». «Погоди», — спокойно сказала Инна. И мы отошли к окну и стали ждать, когда толпа рассосется.

А когда это произошло, когда вокруг женщины, проводившей отбор, наконец-то образовалась пустота, она подвела меня к ней и спросила, указывая на меня: «Вот посмотрите, она подойдет на роль иностранной журналистки?» — «Да она же и в действительности иностранная журналистка!!!» — прямо таки всплеснула руками та, едва глянув на меня, и радостно занесла меня в список, как драгоценную находку.

Съемки, в которых я участвовала, длились два дня. Таким образом, однажды в жизни мне все же удалось заработать 10 рублей за роль иностранной журналистки. Той самой, которой я в действительности была.

Письмо на остров Визе

Я читаю письма на остров Визе. Их очень много, они разобраны на несколько пачек по датам и авторам, и я одолеваю их постепенно, небольшими порциями. Одолеваю уже в течение нескольких месяцев.

Как они ко мне попали? Очень просто. Дело в том, что одна из пачек там практически полностью посвящена мне. То есть, в письмах из этой пачки подробно, день за днем рассказывается о событиях из моей собственной жизни. События так себе, не особо интересные и довольно специфические. Я о них ничего не помню, но это и не удивительно, ведь в охватываемый этими письмами период мне было от минус девяти месяцев до полутора лет.

Письма лежали у моей сестры, и я и не знала об их существовании, вернее, о том, что они сохранились.  Но осенью, когда я была в Москве, сестра показала их мне, и, увидев, что меня в них буквально затянуло, сказала: «Маришка, ты можешь их взять, ведь они же о тебе».

И я их взяла и привезла из Москвы в Хайфу. Светик, … должна тебе признаться, что под шумок я увезла не только письма обо мне, но и все остальные пачки писем, всю большую коробку. Я надеюсь, ты не рассердишься. Если они тебе нужны, я тебе их потом верну.

Я читаю письма на остров Визе и попадаю в другой мир. Это не просто прошлое. Это – прошлое на острове, на котором жили мои родные. Хотя, фактически на острове, на этом самом острове Визе, жил только мой папа. Остальные писали ему туда письма. И первое, что я прочитала в них, то, из-за чего я в них пропала и утонула, и готова была променять на них драгоценное время пребывания в Москве, саму Москву, и много чего еще, – это была история любви. Я утонула в письмах моей мамы к моему папе.

Нет, это не то, что вы подумали, — это вовсе не еще одна типичная трагическая история 20-го века. Остров Визе находится на дальнем севере, но туда уезжали добровольно. Советский Союз осваивал Арктику и посылал туда молодых ребят, искавших приключений. К моменту знакомства с мамой папа уже десять лет провел на зимовках. На эту зимовку мама должна была поехать с ним, и так бы и произошло, если бы они узнали о беременности буквально на пару недель позже. Тогда я родилась бы на Диксоне. Но мое пока еще незримое присутствие обнаружилось незадолго до отъезда, и мама осталась в Москве. Они поженились всего за полгода до этого. «Как я могла тебя отпустить одного!» — эти слова, обращенные к папе, идут рефреном через все ее письма. А писала она их не реже, чем раз в три дня.

Ну, потом родилась автор этих строк, и понеслось… Вряд ли у кого-то из вас есть настолько подробные описания ваших приключений на протяжении первого года жизни. Даже теперь, во времена соцсетей, мало найдется таких подробных описаний. Дело в том, что письма посылала не одна мама, а еще и две бабушки, и дедушка, и все они были об этой самой Мариночке… Бедный ребенок. Она и не знала, что ее так подробно описывают. Теперь знает. Сидит и читает… и плачет — не о себе, конечно.

«А у меня нет описания первого года моей жизни…» — сказала с шутливой завистью сестра, отдавая мне письма. Да, Светочка. Но это ведь потому, что у тебя с самого начала были рядом и мама, и папа. И добилась этого я. Это благодаря мне он больше не вернулся на Визе. Когда мне было полтора года, папа приехал в отпуск, и, когда он в первый раз держал меня на руках, я на вопрос кого-то из столпившихся вокруг счастливых родственников: «Мариночка, а где твой папа?» — привычно показала на фотокарточку на буфете. И мама расплакалась. И поэтому папа остался в Москве и переквалифицировался в борт-аэролога. Это тоже та еще профессия – все время в небе в самолете-лаборатории, сутки через трое. Но все-таки дома.

Письма на остров Визе, кроме описаний моей младенческой персоны, полны еще и интереснейших исторических подробностей. Потому что, как я уже говорила, писала ведь не только мама. Бабушкины письма заполнены описаниями жизни в бараке – огромной московской послевоенной коммуналке, где у них единственных был телевизор, и поэтому у них в комнате постоянно собирались толпы соседей — смотрели только что вышедшие советские кинофильмы, концерты, спектакли. Тетя работала учительницей, и в ее письмах речь идет о тетрадках, учениках, достоинствах и недостатках совместного обучения…

Зимой, когда не было навигации, письма на Визе сбрасывали с самолета. Летом привозили по морю, но всего один раз за сезон. Это означает, что они приходили к папе сразу большими пачками, вот так же, как сейчас их читаю я. Но главное, это означает, что остров Визе был немного абстракцией, он находился не просто на другой планете (аналогия вполне пригодная, потому что полярники тогда занимали в советской действительности ту же нишу, что чуть позже заняли космонавты), — нет, он был еще дальше, где-то в ледяных пространствах, где пережидают разлуку с детьми все разлученные с ними отцы. Поэтому я думаю, что я тоже могу сейчас попытаться написать письмо на остров Визе.

Здравствуй, папа. Если ты прежде этого не знал, то теперь-то знаешь наверняка, что ты умер так, как умирают праведники. Потому что только праведники умирают в свой день рождения. И только праведники умирают на пороге Земли Израиля. С тобой произошло и то, и другое, когда в тот день 5 января, двадцать четыре года назад, в твой 67-й день рождения, за два месяца до рождения в Израиле твоего внука, второе имя которого – это твое имя, ты, будучи вполне здоровым человеком, не смог оправиться после срочной, но совершенно пустяковой операции в московской больнице. Там справляли затянувшийся новый год, он у них всегда затягивается, и не дай Бог никому попасть в это время в больницу. Вы с мамой уже собрали чемоданы и оформили все документы, и как же я вас ждала на Святой Земле, гадая, кого я увижу раньше своими глазами – вас или моего первенца… Мама приехала одна. Твой внук Матитьягу-Гирш тебя так и не увидел. Мы с ним и с его младшим братиком, родившемся через полтора года, в течение пяти лет изо всех сил пытались маму удержать. Она нас очень любила — и меня, и сестру, и всех четверых своих внуков. Но все равно вскоре, прямиком из светлой палаты иерусалимского хосписа, из заботливых рук его медсестер, из наших объятий, ушла к тебе.

За предшествовавшие этому семь лет я написала вам с мамой множество писем из Израиля в Москву. Я посылала их в среднем раз в две недели, и этот поток прервался как раз сразу после твоей смерти, приезда мамы ко мне и рождения Мати. Я почему-то уверена, что все, что было с нами потом, тебе и так известно, поэтому я не буду пересказывать тебе никаких событий в этом моем единственном письме на остров Визе. Только расскажу о том, что часто я представляла себе твою жизнь в Израиле, которой не было. Я знаю в точности, как бы ты учился в ульпане, как завел бы друзей, потому что ты везде их заводил во множестве и везде был душой компании, как позже освоил бы интернет и искал в нем карты облаков и дальних земель…

Твой остров Визе существовал для тебя в реальности, а для меня он – символ, сказка. А вот с Землей Израиля получилось наоборот. Поэтому я думаю, что этот твой остров – он что-то вроде антипода моей солнечной страны. В обычной реальности так и есть – у нас тепло, а там арктические холода. Но и в сказочной реальности эти две земли расположены так далеко друг от друга, что даже две самые далекие по отношению друг к другу галактики во вселенной по сравнению с этим расстоянием просто соседи.

Я пишу тебе на твой арктический остров Визе, отдаленный от меня более чем на полвека во времени. Я не знаю, как мне замкнуть круг. Просто – имей в виду, что вот сейчас, в этот самый момент, я читаю адресованные тебе письма, вернувшиеся теперь ко мне на новом витке временной спирали. Поэтому Визе – это в какой-то степени, на каком-то уровне абстрагирования и безумия, все же — Израиль. А я –твое продолжение. Но почему же тогда никак, ни здесь, ни там, ни в пространстве, ни во времени, ни даже во сне невозможно перейти пропасть, которая разделила нас в тот злосчастный день двадцать четыре года назад, когда в московских больницах справляли новый год, а Израиль внезапно завалило снегом, и я еще не знала, радостно фотографируясь в своем накрытом белыми сугробами саду в деревне под Иерусалимом, красуясь и гордясь своей первой долгожданной беременностью, что этот снег на самом деле – привет с твоего небесного острова Визе и плач о тебе?

 

 

Свеча для авдалы

Если кинуть в гугль запрос «усредненные лица», то получим фотографии, изображающие, по мнению каких-то умников, «средних» жителей разных стран. Сразу же можно увидеть среди них и «Израиль». На фото — симпатичная, но какая-то невыразительная женщина с не очень веселой улыбкой. Ее зовут Рики Коэн. Ее не существует.

Призрак Рики Коэн накрыл страну накануне предыдущих выборов. Яир Лапид, глава партии под названием «Будущее существует!», который создал Рики и попытался вдохнуть в нее жизнь, поселил ее в Хадере. Видимо, решив, что Хадера — это самый что ни на есть усредненный город, подходящий для усредненной израильтянки. Может, в этом он и прав, я не знаю точно. Я была там пару раз у знакомых, — вроде, город как город…

Бедная Рики сразу же подверглась насмешкам своего народа, того самого, который она «усредняла» и который, имея в среднем неплохой вкус и чувство юмора, оказался вполне способным почувствовать фальшь. Народ сообщил создателю Рики, что она никакая на самом деле не средняя, а ее проблемы надуманы и не имеют ничего общего с настоящими проблемами, с которыми сталкиваются настоящие жители Хадеры и прочих израильских городов. Яир Лапид, выходит, как-то не так усреднил, не середина у него получилась вовсе. На каком курсе у нас учат брать среднее арифметическое? Может, он до него просто не доучился?

И тем не менее, я вам поведаю одну странную вещь: Рики Коэн все-таки существует, и однажды я сама была в ее роли. И было это давным-давно, задолго до того, как этот голем был создан фантазией футуристической партии Яира Лапида.

Однажды, лет десять назад, войдя в подъезд и по привычке бросив взгляд на свой почтовый ящик, я увидела что-то непривычное. Там лежал конверт, посланный какой-то государственной службой. Удивившись и слегка напрягшись, я вскрыла его и прочитала о том, что израильское ЦСУ выбрало меня случайным образом в качестве одного из представителей среднего израильтянина и в связи с этим собирается исследовать мои потребительские привычки. Отказываться бесполезно и противозаконно. Поэтому, сообщалось в письме, когда в ближайшие дни ко мне в дверь позвонит чиновник-статистик, я обязана его впустить и ответить на все его вопросы. Мало того, этот чиновник придет ко мне не один раз, а будет посещать меня периодически в течение двух-трех недель, и я обязана буду давать ему полный и правдивый отчет о своих покупках за истекший период.

Как вы понимаете, меня эта новость не обрадовала, но мне и без нее хватало в жизни новостей, поэтому уже через три дня я забыла о предстоящем визите представителя ЦСУ. И уж точно я не держала его в голове, когда делала очередные текущие закупки в ближайшем супере. Поэтому визит тетеньки с анкетами застал меня врасплох. Хотя вернее будет сказать, что это не она меня, а я ее врасплох застала… Сейчас расскажу, как именно.

В общем, представьте картину маслом: взмыленная и встрепанная «русская» израильтянка после рабочего дня только что ввалилась в свою съемную квартиру в Петах-Тикве с десятком пакетов из супера в руках. Не успела она (то есть я, это про меня все!) отдышаться, как раздался звонок в дверь. Бормоча под нос что-то типа: «кого это черти принесли», она (ну, я то есть) открывает дверь и оказывается лицом к лицу с рассыпающейся в улыбках и извинениях представительницей ЦСУ. Которую нельзя выгнать по закону. То есть, я, как законопослушный гражданин, должна сейчас, даже не распаковав авоськи, заполнять вместе с ней вот эту гору анкет, которую она держит в руках.

Ну, делать нечего. Садимся мы за стол, записываем мои анкетные данные. Затем мне поясняют, каким именно образом будут исследоваться мои потребительские привычки: мне нужно будет на протяжении трех недель сохранять свои чеки за покупки, а тетя-статистик будет их переписывать на свои бланки.

— Вот сейчас, например, ты ведь только что приехала из магазина? — спросила меня незваная гостья.

— Ну да, — ответила я.

— А чек еще не выбросила?

— Нет, вон он в пакете.

— Ну, и отлично, видишь, как все удачно, давай его сюда! — радостно провозгласила представительница государственной статистической службы.

Я подавала ей чек. Она устроилась поудобнее, навострила перо и собралась переносить данные в свои таблицы. «Свеча для авдалы», — прочитала она вслух первую строчку в чеке. Шариковая ручка в ее руке дрогнула и продолжала дрожать, не в силах попасть в нужную графу.

Тетя подняла глаза на меня, отложила ручку и спросила: «ЧТОООО?»

Я испугалась. Вроде ничего я тут не нарушаю, да и в чеке все законно, марихуаны там нет и оружия тоже, да и не продают их в нашей лавке…

— Ты купила свечу для авдалы? — голосом, являвшим собой воплощенное удивление, спросила меня чиновница.

— Ну да, — ответила я.

— Ааа… зачем? — спросила она.

— У нас кончилась предыдущая, — пояснила я растерянно.

И вот теперь еще одна картина маслом, которую наблюдает перед собой бедная никому ничего плохого не сделавшая представительница израильского ЦСУ. Перед ней сидит уставшая после работы «русская» мать-одиночка, не успевшая переодеть свои парадные джинсы и выходную футболку с короткими рукавами. Перед телевизором в той же комнате — двое мальчишек без малейших признаков головных уборов на обросших вихрах. На полках полно каких-то книжек на русском языке. И вот это… свеча для авдалы!

Для тех, кто не очень в курсе, надо немного пояснить: «авдала», что означает «отделение» — это обряд, который совершается после окончания субботы. Он символизирует собой отделение Света от Тьмы, Субботы от будней, и, собственно, предназначен для выхода из времени, когда существуют субботние запреты (на пользование огнем и электричеством, например, и на другие работы), — в обычное время, когда все это разрешено. Можно его не делать, он не является абсолютно обязательным, — для выхода из Субботы можно просто произнести определенную фразу и не заморачиваться с этими витыми «авдальными» свечами и прочими атрибутами данного обряда. То есть, если вернуться к статистике и прочей математике, то, скажем так, — множество тех, кто соблюдает субботу, перекрывает множество делающих авдалу. И покупающих «авдальные» свечи… Возможно, моей гостье и не представило бы такого уж труда вообразить, что некоторые сумасшедшие «олимки» в субботу телевизор не смотрят и компьютер не включают. Но — свеча для авдалы! В квартире тщательно выбранной ее организацией средней «русской» матери-одиночки!

В общем, картину я вам нарисовала. Дальнейшее менее интересно. ЦСУ в лице его представительницы пришлось как-то все-таки побороть свою оторопь, дрожащей рукой занести в бланк «свеча для авдалы» (ну вот угораздило же меня купить ее именно в этот день, а кассиршу к тому же пробить ее первой в списке!) Дальше в чеке следовали обычные среднестатистические покупки, и это немного успокоило бедную чиновницу, хотя, уходя, она продолжала изумленно бормотать под нос: «свеча для авдалы!» И до самого конца своих визитов, растянувшихся на обещанные три недели, она не могла забыть мне этой свечи, хотя больше я ее ничем подобным не изумляла.

…Ну, привет, Рики Коэн. Сейчас, выпроводив за дверь тех, кто считает нас с тобой средними представителями, мы покинем тот угол гостиной, который был им виден. Я знаю, Рики, что у тебя, как и у меня, там, в нише, прячется отдельный книжный шкаф с застекленными дверцами, и в нем — «сифрей кодеш», святые книги. А в детской, на полках с учебниками, стоит ТАНАХ, и где-то в ящиках валяются кипы-ермолки, которые в нужный час, во время киддуша и субботней трапезы, окажутся на головах сыновей.

Именно поэтому, Рики, я так на тебя надеюсь. Я надеюсь на то, что ты умеешь отделять Свет от Тьмы. Не подведи меня через три недели, когда по всей стране будут считать бюллетени и выявлять по особому алгоритмы некие средние числа, с целью определить судьбу нашей страны. Той самой, где мы с тобой — типичные представители, которые, однако, способны удивлять чиновников Центрального Статистического Управления.