Шаар Алия

Наконец-то наступило ахарейахагим. Поезд времени нашего мира, получивший встряску в момент перевода годовой стрелки на космических часах, после трехнедельной беспорядочной раскачки, наконец установился на новых рельсах и пошел ровно. Вернулось нормальное время, когда субботы бывают по одному разу в неделю, а не по два, а то и по четыре, а понедельники, которые, как известно, начинаются в субботу вечером, переходят во вторники, а те в среды, а не сразу в следующие субботы…
 
В общем, американские, то есть, еврейские осенние горки на рельсах времени закончились, и можно, наконец, начинать новую жизнь, ту самую, которая с Нового года и которая обязательно включает бег по утрам. Мешает то, что в месте моего проживания американские, простите, израильские горки существуют не только во времени, но и в пространстве тоже. Вот одна моя тель-авивская подруга пишет, что бегает вокруг квартала. Я ей завидую и тоже так хочу. Да только у меня вокруг квартала будет так: сначала вертикально вверх, затем, когда ты уже на последнем издыхании, — некоторое время вниз, но потом, когда почти все уже позади и ты чувствуешь себя крутой и спортивной, — опять вверх, иначе домой не попадешь. Домой-то в конце концов попадаешь, но к тому времени ты уже опять кляча с одышкой. Вот такое у меня тут «вокруг квартала».
 
Ладно, теперь о позитивном. Ведь можно еще добежать до моря — это совсем близко, займет меньше десяти минут. Обратно, правда, придется добираться на общественном транспорте с пересадкой, потому что вертикально вверх… Но зато можно перед этим побегать вдоль моря в свое удовольствие. А потом остановиться, подышать, хлебнуть воды из фонтанчика и, повернувшись спиной к вечности, то есть к волнам, увидеть вдруг наверху свой город.
 
И понять, что стоишь в его Воротах.
 
И осознать, что место, где ты стоишь, так и называется — «Ворота». «Ворота Алии».
 
«Шаар Алия», приморский район Хайфы, который лежит прямо под моим Шпринцаком, называется так потому, что он принимал алию. В самом начале, услышав это название, я представила, как во времена британского мандата именно сюда, на этот песчаный берег, причаливали ночью шлюпки с притаившегося в темном море корабля нелегальной алии, и встречающие их жители города и бойцы ПАЛЬМАХа помогали людям добраться до тех мест, где их ждали, кормили и согревали. Я уверена, что пассажиркой одной из таких лодок была и я сама в прежней жизни, потому что слишком хорошо помню тот момент, когда лодка коснулась берега и все вокруг стало чуть-чуть устойчивей. Помню, как меня довели до прятавшегося в темноте грузовика и подсадили в него… Я уже писала об этом. А в моей текущей жизни корабль принял облик самолета Эль-Аль, и еще я в этой жизни, как и большинство моих друзей, попала в свою Страну через другие ворота — Ворота Леса, Шаар ха-Гай, которые вели в Иерусалим, и произошло это скорее всего потому, что Ворота Алии были для нас пройдены заранее, уже давно.
 
Но я не об этом, а о том, что мое представление о происхождении названия «Шаар Алия» оказалось, конечно, несколько красивее и романтичнее, чем на самом деле. Этот хайфский район попросту назван в честь палаточного лагеря «Шаар Алия», который располагался здесь в годы после рождения Государства Израиля, и который принимал репатриантов, уже вполне легально прибывавших в хайфский порт. Сначала — евреев, выживших в Катастрофе, из Европы. Немного позже иракских евреев. Этот лагерь был настоящими Воротами Алии в страну, которая, едва придя в себя после войны, росла и строилась буквально на глазах.
 
Но разве важны подробности? Главное — оглянуться, и, увидев свой город, понять, что ты стоишь в его Воротах.
 
В Хайфе очень много новых репатриантов. Я знаю, что сейчас так не говорят, этот термин давно уже многим кажется неуместным, и новоприбывшие называют себя просто «новенькими». Конечно, если ты, допустим, бывшая ведущая передачи «Эхо Дождя» на телеканале «Скандалы», — это чисто для примера, все случайные ассоциации случайны, — то твое тонкое чувство языка никогда не позволит тебе использовать самоназвание «репатриант».
 
Но мой город — это Ворота Алии. И если ты просто «новенький», но не репатриант, то это значит, что ты в них не вошел. Ты можешь чувствовать себя гордым изгнанником, или высоким гостем, или даже колонизатором, но это — твои личные ощущения, которые город полностью игнорирует. Он принимает по-настоящему только тех, кто вошел в его Ворота. И неважно на самом деле, в каком именно израильском городе ты будешь жить. Не важно, сколько времени пройдет с момента получения тобой удостоверения репатрианта. Важно, что только тогда, когда однажды ты проснешься и вспомнишь, что тебе снилась лодка, с которой ты сошел в темноте на берег, прячась от враждебных прожекторов, когда проснешься с ощущением, что этот берег — твоя долгожданная и любимая родина, и с щемящим чувством любви и сострадания осознаешь, что патриотизм — это естественное и прекрасное прибежище изгнанника, которого демагоги и негодяи пытаются лишить его родины, — только тогда ты поймешь, что только что прошел Ворота Алии.
Реклама

Об израильской бюрократии

Вся Хайфа говорит по-русски или по арабски.

Ну ладно, не вся. Некоторые говорят на иврите тоже. С сильным русским акцентом. Это новая алия, скорее всего. Они молодцы.

И вовсе и не так все плохо. Иногда в Хайфе даже говорят на иврите без акцента. Это — алия девяностых.

Обычного израильского еврейского человека, местного уроженца, из тех, которыми кишат города центра страны, в Хайфе встретить тоже можно, но не на каждом углу.

Зато в моем городе есть то, чего нет в других городах. В нем есть проспект Сионизма.

Хайфа на самом деле очень восторженный и патриотичный город. Именно в нем однажды появился проспект, названный в честь ООН, в знак признательности горожан к этой организации, позволившей их государству появиться на свет. А сразу после того, как эта самая ООН приравняла в своей резолюции сионизм к расизму, хайфский горсовет переименовал проспект ООН в проспект Сионизма. Красиво, правда? И вот половина Хайфы, со всеми ее языками и акцентами, так и ездит каждый день по проспекту Сионизма.

Я сегодня по нему тоже ехала. Я, собственно, не об этом хотела рассказать, а о бюрократии, раз нынче это тема дня.

Итак, израильская бюрократия. Личный опыт. Несколько часов назад, в одном из государственных учреждений:

«Нет, ты не можешь уменьшить ежемесячный взнос. Даже те, кто совсем не работает, платят каждый месяц по … шекелей. Хочешь оформить банковский платеж на … шекелей, вместо того, чтобы каждый месяц ходить на почту? Нет? Но ничего не изменится. Хотя… Знаешь что… Давай так, ты сейчас ничего не плати, и через месяц тоже не плати, а через два месяца будет перерасчет, и может оказаться, что ты должна платить … шекелей (почти в два раза меньше). Всего хорошего, удачи тебе!»

И, раз уж зашла речь об акцентах: у моей собеседницы он был арабским. А ее коллега из соседнего окошка говорила без акцента, потому что она была из алии девяностых.

Дом на песке

Это был самый счастливый день в моей жизни. Я была молодая. Я всего пару лет назад приехала в страну своей мечты.

Я лазила по стропилам строящегося дома. Стояла, держась за какую-то балку, на уровне наполовину готового второго этажа и, глядя вниз, планировала, как я расставлю мебель, какую комнату мы назначим спальней, а какую детской. Зажмурившись, представляла, как это море, эти белые барашки волн, этот прекрасный берег, раскинувшийся передо мной, я буду вскоре видеть через широкие окна вот этой гостиной, если только решу сделать ее своей. Да, дом, вдобавок ко всему, стоял прямо на морском берегу.

Я была абсолютно счастлива, потому что для того, чтобы стать хозяйкой этого дома, мне нужно было всего лишь принять решение. Мы как раз собирались покупать жилье, банк давал нам ипотечную ссуду, и надо было только решить — этот дом или другой, в этом месте или же в другом, не менее прекрасном. В результате мы не купили тот строящийся дом, тот сон на берегу моря, то яркое видение рая — мы выбрали другой, в другом месте, в горах, там, где мы в то время жили и работали. В тот дом вселилась какая-то другая семья. Но эта мечта, идущая в руки и рвущаяся в реальность, эти волны, этот день, когда я стояла в оконном проеме наполовину построенного второго этажа, это осознание того, что я в раю и могу выбрать остаться в нем навсегда — все это запомнилось мне, как образ воплощенного счастья.

Дом строился на песке. На песчаном берегу одного из поселений Гуш-Катифа.

О пушечном мясе

Россияне смеются над американцами, считая их атаку на военную базу в Сирии неэффективной, потому что там на 59 ракет оказалось всего трое убитых.

Неэффективной.

Еще примерчик из давних времен. Как-то к нам приезжала одна российская туристка, чтобы поучиться в одном из наших университетов. Однажды она ехала в автобусе где-то на севере страны и обнаружила, что на дорогах пробки и по радио что-то взволновано говорят. Через некоторое время она отписала пост в фейсбук с текстом вроде: тут на днях была полная неразбериха, говорят, что-то случилось на сирийской границе, вроде, погиб какой-то солдат. За точность цитаты не ручаюсь, но звучало именно так. Девочка реально не врубалась, что в Израиле «каких-то» солдат не бывает, и если бы на самом деле погиб солдат, об этом знал бы каждый в стране. И знали бы имя солдата. И весь фейсбук был бы полон его фотографиями. Потому что пушечное мясо — это не у нас.

Пушечное мясо, на собственной ли стороне или же на стороне противника, — это понятие для цивилизованных стран дикое. Но только для цивилизованных.

Путешествие в прошлое

Машина времени существует, и называется она «аэроэкспресс из Домодедово до Павелецкого вокзала». Именно в нем, прислонившись к окну, за которым — тьма и редкие огни, и еще — мое неясное отражение, лишенное подробностей, в котором, если не вглядываться внимательно, можно было бы опознать меня саму тридцать лет назад, я разговаривала со своим прошлым. И я бы совсем погрузилась в него, и начала бы ему рассказывать обо всем, что произошло за последние тридцать лет, — а ведь это совсем не конструктивно, беседовать с самой собой в прошлом, — я бы могла вообще растаять в этой тьме за окном, — если бы рядом со мной не находилось мое будущее. «Мама, ты плачешь?» — спросило оно. — «Ну, а если и так?» — вытирая неизвестно откуда взявшиеся слезы, ответила я сыну, рожденному в Израиле, ради которого и затевалось это самое «путешествие к корням».

Я извиняюсь перед друзьями, которым это было бы интересно, но классического текста в жанре «отчет о путешествии» у меня не получится. Слишком много всего было втиснуто в эти восемь дней, и слишком разные впечатления наслоились друг на друга. Ну, разве что в самых общих чертах: как Москва, так и Питер оказались более спокойными, чем в моих воспоминаниях, общительными и, в основном, дружелюбно ко мне настроенными, — возможно, потому что видели перед собой туристку со сдвинутой точкой сборки и горящими глазами, которая многое не понимает, но силится понять. Мое прошлое бродило где-то рядом со мной, но помочь мне не могло. Оно находилось в том мире, где моя квартира была обставлена по-другому, где деревья за окном были в три раза ниже, где в метро не было рекламы, а улицы не пестрели вывесками банков и кафе. Его Москва и его Питер были серыми и смирившимися. Именно из этого смирения я и вырвалась тогда в большой мир. И вот — этот большой мир пришел и сюда, и, наслоившись на серые, дождливые и родные улицы прошлого, создал тот симбиоз, который я сейчас постигала.

Что тут можно сказать? Москва прекрасна и величественна. Питер чудесный и сказочный. Но где здесь оно — мое прошлое? И все же я обнаружила его следы — в мороси на бульварах, в панорамах, открывающихся из окна машины на широких проспектах, в слякоти на мостах и набережных. И еще — в запахах блюд наших семейных застолий, тех же самых блюд, что и в детстве, потому что жена и дочери моего двоюродного брата готовят их так, что в них сохраняется тот же самый вкус, который когда-то создавался руками мамы, тети и бабушек. И еще — в тепле родственного сборища в нашу честь за большим столом, где, как и в прошлом, собрались три поколения, — но сейчас я отношусь к старшему из них…

Но настоящий катарсис я испытала в самой середине нашего путешествия — когда Мати, мой первенец, мое отражение и мое будущее, произнес, сидя на скамейке у озера в парке в Царском Селе: «Теперь я понимаю, откуда взялся Пушкин, такой, каким он был». И принялся читать наизусть «Евгения Онегина». Долго, не прерываясь. На иврите. В переводе Авраама Шленского… Вот в этом месте и в этом моменте я просто закрыла глаза, чтобы попытаться как можно дольше удержать эту неожиданно возникшую грань, на которой вдруг произошло зыбкое соединение всего самого прекрасного из двух принадлежащих мне разных миров.

По инициативе сына мы посетили дом и двор, где я родилась. По его инициативе мы подошли к зданию моей школы. Дом и школа оказались на месте, с совсем небольшими изменениями — чуть перестроена детская площадка, немного по-другому выглядят клумбы и газоны. Но исчезло главное, то, что в мире моих снов соответствовало подсознанию: когда-то рядом с нашим домом был кирпичный завод и груды мусора, та территория, на которую нельзя было ходить, хотя запрет постоянно нами, детьми, нарушался. Кирпичного завода и вообще задворок больше нет, на этом месте вырос новый высотный квартал. Подсознательная и запретная часть оказались спрятаны еще глубже, и теперь их уже не достанешь, как и мою шкатулку с детскими сокровищами, закопанную когда-то в несуществующий теперь строительный мусор прошлого, с целью сохранить их тайну от всего мира.

А в самом конце, перед тем, как шагнуть снова в машину времени, чтобы оставить наконец прошлое и вернуться в настоящее, по которому он уже очень скучал, сын сказал мне: «Мама, спасибо за эту поездку. Она была очень важной для меня, для моей самоидентификации. Я теперь гораздо лучше знаю, кто я и откуда».

Спасибо и тебе, мой мальчик. Я-то и так знаю, кто ты. И почему ты говоришь именно эти слова. И почему ты ищешь в прошлом то же самое, что и я.

И еще за то, что так адекватно воспринимаешь и читаешь это прошлое — на иврите, языке нашего с тобой общего настоящего. И нашего будущего.

Юбилей

Нахлаот — это такой сказочный городок в одной сказочной земле, неподалеку от центра мира. В нем живут красивые сказочные жители.

Однажды в Нахлаоте, на одной из его крыш, в гостях у одной прекрасной пары нахлаотцев, собрались их друзья, чтобы отметить свой общий юбилей со дня чудесного переселения в ту Землю, о которой они много лет перед этим отчаянно мечтали и на пути к которой прошли тогда опасные и казавшиеся непреодолимыми препятствия. Но добро, как всегда, победило, и вот уже даже прошло с тех пор тридцать лет.

Сейчас, когда я обитаю в провинции у моря на самом краю Святой Земли, каждая поездка в Иерусалим дается мне нелегко. В тот самый Иерусалим, который для меня — лучшее место на Земле и вообще единственное место, где я могла бы жить в гармонии с собой. Перемещение в Иерусалим — это всегда смена уровней. Вот ты жил, как все люди, работал, продукты покупал, даже в море купался, а потом отправился в Иерусалим — и на целых полдня попал в настоящий, реальный мир. А потом — обратно, вниз. И как это пережить без потерь для душевного и физического здоровья?

У входа в нахлаотский дом, увенчанный той самой Крышей, где мы собирались, чтобы отметить юбилей чудесного поворота на нашем пути, сидел иерусалимский лев.

— Привет, — сказал он мне. — Чего-то давно тебя не видно.
— Привет, — растерянно ответила я, поскольку никак не ожидала, что придется вот так вдруг, без подготовки, выяснять отношения с Городом.
— Ты надолго? — осведомился Дух Иерусалима, принявший облик раскрашенной в полоску статуи льва.
— Да нет… Я в гости… — пролепетала я.
— И где же тебя носит?
— В Хайфе… Как будто сам не знаешь! — сорвалась я вдруг, ощутив при этом спазм в горле.
— Ну-ну, — насмешливо заметил мой собеседник и замолчал, но я знала, что именно должно было прозвучать в продолжение его ответа: «Ты еще вернешься, вот тогда и поговорим…» — «Я еще вернусь», — так же безмолвно ответила я и прошла мимо него, наверх, на Иерусалимскую Крышу в Нахлаоте.

…Если рассказывать об этой встрече совсем коротко, то получится так: я сидела за столом и наблюдала, как на Крышу один за другим, одна за другой, поднимались друзья и подружки моей молодости, виновники торжества, а также те, кто встречал и принимал нас здесь, на этой Земле нашей мечты. И было там кое-что странное: я не знаю, как выглядят присутствовавшие на встрече вне сказочного Нахлаота, в своей обычной жизни, но там — те, кто поднимался по крутой лестнице и делал шаг на Крышу, сразу же оказывались младше на тридцать лет. Все до одного, все до одной выглядели так же, как и раньше! Конечно, прошедшие годы витали где-то рядом, невидимой, едва ощутимой тенью, выдавая себя то сединой, то еще какими-то второстепенными признаками, но они не касались их самих, моих реальных друзей, которые были теми же самыми, что и тогда.

И мы совсем, совсем не говорили о подробностях нашей жизни в течение последних тридцати лет — потому что мы и так все самое основное друг о друге знаем. Мы знаем главное, то, что нас когда-то объединило и что никак не могло измениться с годами: у нас есть мечта, и имя ей Иерусалим. И вот мы ее осуществили, и поэтому у нас все хорошо. Мы, конечно, радовались за тех, у кого сложилась карьера, а также за тех, кто как раз сейчас начинает успешную политическую карьеру, но радовались мы за них как раз потому, что эти их успехи были или же обязательно станут продолжением того самого нашего пути, который как раз тридцать лет назад сделал счастливый поворот. Того самого прямого пути, который вел и привел в Иерусалим, в обход всех встававших на нем препятствий и испытаний, материализовавшихся тридцать лет назад в виде долгого ожидания на грани потери надежды, преодоления страха, понимания, что и тюрьма и сума — вот они, уже рядом, а потом — приглашающего жеста и призывной американской улыбки на лице представителя ХИАСа в венском аэропорту, и затем — первых не всегда простых шагов на новой Земле, — но последние в этом ряду трудности почти и не ощущались в виде таковых именно потому, что мы уже находились здесь, под крылом Духа Иерусалима, в объятиях мягких лап Иерусалимского Льва.

Я благодарна всем тем, с кем вместе я праздновала тридцатилетний юбилей своей репатриации, в Нахлаоте на Крыше у Марины и Левы. И я повторю сейчас для всех вас то, что сказала при прощании хозяину дома:

Ребята, я не могу без вас. Вы и есть — Иерусалим. А я не могу без Иерусалима.

Корни, биньяны, мишкали

(Написано для «Самоучителя иврита» Арины Варди)

Как вы уже знаете, в ивритском алфавите 22 буквы. Так вот, буквы эти — непростые. Каждая из букв ивритского алфавита представляет собой некое целостное духовное явление (понятие, ощущение). Буква «мэм«, например, связана с понятием текучести, воды, переноса энергии и информации. Совсем не случайно она стоит первой в слове «маим» — «вода». Но и во всех других словах, где она присутствует, она несет с собой это духовное ощущение текучести.

Набору из трех букв ивритского алфавита, расставленных в определенном порядке, соответствует явление духовного мира. Эти явления описываются корнями ивритских слов.

И вот на этих корнях, на этом «скелете», наросло «мясо»… Это — приставки, суффиксы и вообще вся «одежка» корней. Попросту говоря, эта самая «одежка» и определяет, хотим ли мы в данный момент использовать некое духовное явление, определяемое трехбуквенным корнем, в качестве существительного, прилагательного или глагола определенного вида.

…Жизнь пошла дальше, и вот в Израиль приезжает новая алия. Репатрианты идут в ульпаны, делятся впечатлениями. Некоторые из них уже научились читать и писать, многие очень довольны и хвалят своих ульпановских учителей… И при этом все они почему-то жалуются на одну и ту же вещь: трудно понять биньяны.

Кто бы мог объяснить биньяны? — спрашивают люди, которые учатся в очень хороших ульпанах. Парадокс: большинство из тех, кто давно уже выучил иврит в совершенстве и говорит на нем почти как на родном языке, так никогда ни от кого и не услышали «объяснение биньянов». Они давно уже интуитивно поняли все про биньяны сами, им, конечно, ничего уже сейчас не надо объяснять. Но вот если бы они услышали от кого-то это объяснение на раннем этапе изучения иврита, они сэкономили бы силы на понимание.

В израильских ульпанах преподают «иврит на иврите», и это понятно, потому что никто не делит учеников по странам исхода и общего языка для объяснений там просто нет. Преподают в ульпанах учителя, умеющие делать именно это — вводить людей в иврит на самом иврите, пошагово, без объяснений. Это так называемая система погружения. Это непростое умение, я восхищаюсь этими учителями. Но никто из них так ни разу и не «объяснил биньяны». Просто не было для этого общего языка…

Когда мы в 80-х годах прошлого века изучали иврит в Москве по цепочке, то есть по принципу «выучил сам — обучи товарища», когда среди учителей подпольных московских ульпанов был высокий процент студентов и выпускников технических вузов, которые отлично умели объяснять, несмотря на то, что начали учить иврит всего на год раньше своих учеников, — вот тогда мы получали на очень раннем этапе полное и развернутое «объяснение биньянов». В нашем тогдашнем обучении были другие проблемы: некому было поставить нам произношение и вообще преподать настоящий народный, уличный иврит. Зато мы отлично понимали все про биньяны!

У каждой системы, у каждого времени свои достоинства и недостатки. Итак, дорогие нынешние репатрианты, которых успешно погружают в израильских ульпанах в настоящий современный иврит, — давайте попробуем все же разобраться с биньянами…

Сначала совсем немного о корнях и «мишкалях». Вы, конечно, знаете, — это наверняка доводят до вашего сведения даже при «системе погружения», — что у всех ивритских слов имеются трехбуквенные корни. Когда кажется, что букв в корне больше или меньше, то стоит приглядеться, и мы увидим, что их все равно три. Когда вы совсем-совсем уверены, что не можете найти третью коренную букву, — то она все равно есть, просто она в данной форме выпала, и это или первая нун, или, например, вторая йуд или вав… Видите вав? А она есть… Я не буду сейчас углубляться в это, это другая тема. Просто примите к сведению, что ивритские корни (ну, ладно, за редчайшими исключениями, которые все равно сводятся к правилу) состоят из трех букв.

Три буквы корня определяют некую суть или даже сущность, которая присутствует где-то не в материальном мире, а в мире понятий. Вот например корень кав, тав, бет. Из него образуется глагол лихтов — писать, а также слова ктива — процесс написания, hиткатвут — переписка, котев — писатель, михтав — письмо, ктуба — брачный контракт… Сразу много слов, среди которых и глаголы, и существительные. Есть много корней, от которых образуются и глаголы, и существительные, и прилагательные. А корень, — то есть костяк, то, на что надевается оболочка — один. И это всегда три буквы (во всяком случае, в нашем трехмерном мире…)

А теперь об «оболочке». В словах ктива, михтав и hиткатвут мы видим разные приставки и суффиксы, а также кое-где и внутрь корня залезли «лишние» буквы (йуд в слове ктива). Вот эта оболочка и называется «мишкаль». Это — уже вполне земная и материальная форма, которую приняло слово с данным корнем, чтобы стать определенного вида существительным, или прилагательным, или глаголом. Мишкаль — это как бы одежда корня, без которой тот является абстрактным понятием и не может проявиться в материальном мире.

Например, для существительных есть несколько возможных «мишкалей», и каждый из них говорит нам, что это существительное относится к определенному типу. Например, ктива — процесс написания текста, михтав — письмо (то, которое отправляют по почте), hиткатвут — переписка, и это все примеры слов с одним и тем же корнем и разными мишкалями.

Возьмем один из мишкалей, тот, от которого образовано слово ктива (корень у него, как мы помним, кав, тав, бет). Какие еще слова, с другими корнями, относятся к этому мишкалю? Например, бдика (корень бет, далет, куф). Бдика означает «проверка», то есть некий обычный процесс, такой же, как и ктива. Еще пример: швита (корень шин, бет, тав) — «забастовка», то есть опять же некий простой процесс, в данном случае, ничегонеделания вместо работы. А теперь возьмем слово с другим мишкалем: hиткатвут — «переписка». Это тоже процесс, но как бы длительный, усиленный процесс. И теперь возьмем еще один мишкаль, тоже для существительных. Михтав — письмо. Письмо — это предмет, в отличие от четырех предыдущих слов, которые обозначали процесс. Еще слова с этим мишкалем: мигдаль (корень гимель, далет, ламед) — «башня», мифрац (корень пей, реш, цади) — «бухта», мидгам (корень далет, гимель, мем) — «образец»… И так далее, не будем дальше углубляться, я надеюсь, что принцип ясен и можно наконец перейти к биньянам.

После такого длинного вступления рассказ о биньянах будет уже не таким длинным. Семь биньянов соответствуют семи видам глаголов. Для каждого из этих семи видов глаголов имеется свой, отличный от других, набор мишкалей, в котором присутствуют мишкали для настоящего, прошедшего и будущего времени, первого, второго и третьего лица и мужского и женского рода.

Итак, перейдем уже наконец непосредственно к биньянам, и на этом этапе тоже не отступим от нашего подхода, в соответствии с которым все раскладывается по полочкам. Полочек будет, конечно же, семь, и каждая из них окажется на самом деле не полочкой, а чашечкой подсвечника… Как это? Сейчас увидим.

Начнем с биньяна ПААЛ (обычно говорят «пааль», но мы воспользуемся тем, что ламед в иврите мягкий и будем везде писать названия биньянов без мягкого знака). В качестве примера берем слово с уже исследованным нами корнем кав, тав, бет, который означает процесс письма и все возможные производные. Инфинитив — лихтов. Прошедшее время во всех формах — катавти, катавта, катавт, катавну, катавтем, катавтен, катву. Будущее — эхтов, тихтов, тихтеви, нихтов, тихтеву, йихтеву. Мы видим, как корень каф, тав, бет одевается в разные «одежды»-мишкали, чтобы дать нам все возможные формы глагола «писать».

А теперь построим страдательную форму от этого глагола. «Я написал письмо» — катавти михтав. «Письмо написано» — а-михтав нихтав. Глагол нихтав относится уже к другому биньяну — НИФЪАЛ. И мы видим, что этот биньян является «страдательным» биньяном по отношению к ПААЛ. Еще примеры? «Я закончил урок» — ани гамарти эт а-шиур. «Урок закончен» — а-шиур нигмар. Гамар-нигмар, ПААЛ-НИФЪАЛ.

Вот мы уже узнали не просто о двух биньянах, а о двух связанных между собой биньянах, из которых один является активным, а второй пассивным по отношению к нему.

Дальше — другая пара биньянов: ПИЭЛ — ПУАЛ. Возьмем глагол биньяна ПИЭЛ — меватель — «отменяю». Ани меватель эт а-месиба — «я отменяю вечеринку». А-месиба мевутелет — «вечеринка отменена». Меватель — глагол биньяна ПИЭЛ. Мевуталь (в женском роде мевутелет)- биньяна ПУАЛ. Опять активное и пассивное, действительное и страдательное!

И третья пара биньянов, один из которых тоже активный, а второй пассивный по отношению к нему — hИФЪИЛ И hУФЪАЛ: ани мазмин отха — «я тебя приглашаю», ата музман— «ты приглашен».

Итак, мы поняли, что ПААЛ и НИФЪАЛ — это пара действительное-страдательное, и такая же пара ПИЭЛ и ПУАЛ, и еще одна пара — hИФЪИЛ И hУФЪАЛ.

Сосредоточимся на минуту только на активных биньянах. Чем отличается ПААЛ от ПИЭЛ и они оба от hИФЪИЛ? В самом общем виде — глаголы, относящиеся к биньяну ПААЛ, обозначают простое действие, а глаголы биньяна ПИЭЛ — более продленное, усложненное. Самый простой пример: ани ломед — «я учу» — это ПААЛ. Ани меламед — «я обучаю» — это ПИЭЛ. Ну, а hИФЪИЛ — это задействование чего-то.

И вот мы уже разобрались с шестью биньянами. Остался один. У него нет «страдательной» пары, потому что он сам по себе и действительное, и страдательное. К биньяну hИТПАЭЛ относятся глаголы, обозначающие действие, обращенное на себя: ани митрахец — «я умываюсь», ани митлабеш — «я одеваюсь» и т.д.

Подведем итог: ПААЛ — обычное действие, его пассивная форма — НИФЪАЛ. ПИЭЛ — более усложненное или продленное действие, его пассивная форма — ПУАЛ. hИФЪИЛ — задействование чего-то, его пассивная форма — hУФЪАЛ. И, наконец, hИТПАЭЛ — возвратное действие.

А причем тут чашечки подсвечника? Очень даже причем, потому что еврейская менора, семисвечник, стоявший в Храме, может служить, кроме всего прочего, для пояснения схемы биньянов (и это наверняка не случайно)! …Итак, представьте себе семисвечник. В его середине, в том подсвечнике, который находится прямо на стволе, расположим возвратный биньян hИТПАЭЛ. Все, что справа, будет у нас активным действием, все, что слева — пассивным (ну да, точно как в Каббале). Пусть первый подсвечник справа символизирует биньян ПААЛ. Он соединен веткой с крайним посвечником слева — его пассивной парой НИФЪАЛ. Второй справа подсвечник назначим биньяном ПИЭЛ, и он соединяется со своей парой — вторым слева биньяном ПУАЛ. И третья соединенная между собой пара подсвечников в нашей меноре — справа активный hИФЪИЛ, слева пассивный hУФЪАЛ.

Для названий биньянов используется корень пей, аин, ламед. Паал — означает «действовал». От этого корня существуют не только глаголы, относящиеся к разным биньянам, но и существительные — пеула, мифъаль… Почему мы в самом начале не взяли именно его для всех примеров, ведь это было бы так естественно? А потому, что он относится к корням-исключениям, его вторая коренная буква — гортанная аин, и с ним все немножко сложнее, чем с корнями без гортанных букв. В прежние времена, когда согласная аин четко произносилась в устной речи, с этим не было проблемы. Но для нас сейчас, и тем более в этой статье, в которой используется русская транслитерация, от этой согласной остается только ее огласовка, поэтому примеры с этим корнем были бы менее понятными.

…Существует очень мало корней, которые используются во всех семи биньянах. Но в идеальном мире, который нам недоступен, конечно же, каждый трехбуквенный корень имеет в своем «шкафу» одежды, т.е. мишкали, для всех биньянов, а также для всех возможных форм существительных и прилагательных. Да и корней для трехмерного мира там столько же, сколько есть возможных сочетаний из трех букв. Да и мишкалей… Ну ладно. Это же не наш, не реальный, не материальный мир, не тот, который воспринимается нашими чувствами и выстроен ими. Этот последний абзац, если что, всего лишь авторская ремарка, один из подходов к пониманию схемы мироздания, и кто его знает, как оно есть на самом деле…

Еще о Рики Коэн

Мужа Рики Коэн зовут Илан. Или Яир Лапид дал ему другое имя, а я не в курсе? Если нет, то тогда моя версия верна.

Они обязаны были пожениться просто потому, что очень подходят друг другу — в первую очередь тем, что их обоих не существует.

Их выдумали. Но они время от времени проявляются в реальности. Оба.

Рики выдумал Яир Лапид. Ее нет, но при этом каждый (или все-таки только каждая?) из нас немножечко Рики. Вот и я однажды была немножечко Рики, как было рассказано в предыдущем статусе.

Илана выдумала я. Его нет, но при этом он мне уже два раза звонил.

Илан Коэн является персонажем моей сказочной повести, написанной восемь лет назад. Ее даже кто-то успел прочитать, то есть существуют свидетели того, что я не вру. Но ей никто не поверил, потому, наверно, что главные герои ее неправдоподобны. Хотя — это сказка, значит, имею право. Полицейский Илан Коэн в моей повести совершает полное раскаяние после того, как принимает участие в разгроме одной из синагог Гуш-Катифа. Он не только жалеет о содеянном, но и пытается все исправить, поселившись на «незаконном» форпосте в Самарии. Еще раз повторяю: поскольку повесть сказочная, и это даже указано в подзаголовке, то, значит, имею право на любые выдумки.

Но однажды вдруг Илан проявился в реальности! А потом еще раз! Вы не поверите.

В первый раз он позвонил мне года три назад. Звонок разбудил меня в восемь часов пятничным утром. Услышав мой голос, звонивший извинился и отключился. Я ну очень рассвирепела. Настолько, что, встав и подойдя к компьютеру, вбила в гугль высветившийся номер злодея, не давшего мне выспаться. Я хотела знать его имя! И что вы думаете? Первая же ссылка привела на справочный сайт телефонной компании Безек. Звонившего звали Илан Коэн. Мало того! Он жил в том же городе, что и мой персонаж!

А во второй раз он позвонил где-то с неделю назад. С закрытого номера. Но на моем телефоне стоит определитель закрытых номеров, такой, который выдает не только номер маскирующегося, но и имена, под которыми тот значится в телефонах своих знакомых. И с помощью этой чудесной аппликации, даже еще не успев ответить, я уже знала, что со мной желает беседовать Илан Коэн!

Я ответила на звонок. Я отчаянно и, надо сказать, с надеждой кричала: «да! я слушаю». Но и на этот раз он опять отключился от разговора, не сказав мне ни слова.

И вот объясните же мне, что все это значит? Что мы учим, как говорят религиозные евреи, из этой истории? Почему мне звонит мой персонаж? Неужели просто потому, что я дала ему самое популярное в стране имя, точно так же, как это сделал для своего персонажа Яир Лапид?

…А на самом деле все просто. У Рики Коэн есть муж Илан. Он полицейский, участвовавший в разгроме Гуш-Катифа и впоследствии раскаявшийся в этом.

Скоро Рики и Илан покинут Хадеру и купят новый красивый дом на холмах Самарии…

Перекресток Бейт-Лид

Я хочу, по возможности кратко и ясно, объяснить здесь, почему в Израиле нельзя голосовать за левых.

При этом, тех, кто прожил здесь как минимум пару десятилетий и все равно собирается отдать свой голос Бужи и Ципи, я переубеждать не берусь. Потому что, чтобы иметь возможность кого-то в чем-то убедить, надо иметь с ним хоть какие-то точки соприкосновения, хотя бы пару общих понятий, вызывающих одинаковые эмоции. У меня с теми, кто, зная на своем собственном опыте и на опыте своих несчастных сограждан о последствиях Осло, намерен тем не менее дать волку в овечьей шкуре еще один шанс, таких общих точек соприкосновения нет.

Поэтому этот мой текст обращен только к относительно свежим репатриантам. Я пишу его с целью объяснить им, почему нельзя голосовать на выборах за левые партии даже в том случае, если те введут в свои списки сразу всех оптом журналистов Девятого канала.

Среди нынешних репатриантов много беженцев из восточных областей Украины, а также россиян, не пожелавших оставаться в стране исхода в свете последних событий. Понятно, что у тех и у других еще слишком свежо в памяти то, от чего они уехали. Но голосовать, менее чем через два месяца, мы все будем тут, а не там. На происходящее в России и в Украине никто из нас отсюда повлиять не сможет. Зато мы можем очень сильно повлиять на будущее здесь, — свое собственное будущее и будущее своих детей. Ведь стоит ради этого подключиться на пару месяцев также и к местным реалиям, не так ли?

Я хочу рассказать о событиях, о которых те, кто приехал в Израиль относительно недавно, не знают, или же знают теоретически и абстрактно.

Ровно двадцать лет назад одна из двух основных израильских газет вышла с заголовком на первой странице: «Дети, которые не вернутся». Под заголовком в несколько рядов располагалась 21 фотография в черных рамках. Солдаты. Мальчики и девочки. Всех частей, боевых и небоевых. С беретами всех цветов. Дети, которых мамы и папы недавно проводили в армию. Дети, которые не вернутся.

Кто-то тогда высказывался о том, что заголовок утрирован, что нельзя так писать, потому что погибли не дети, а солдаты. Но эти дети-солдаты погибли не в бою, они погибли утром в воскресенье, после субботнего отпуска, по дороге обратно в армию, в ожидании автобусов и подвозок на свои базы, на перекрестке Бейт-Лид. В результате двойного теракта, организованного ХАМАСом и Исламским Джихадом.

Те, кого возмутил заголовок, пытались снизить градус происходящего — ведь когда погибают солдаты, это якобы менее ужасно, чем когда погибают дети, потому что солдаты призваны защищать родину и рисковать для этого жизнью.

Те, кого возмутил заголовок, преступно пытались оправдать произошедшее, то есть оправдать самих себя. Потому что на самом деле это они сами взорвали перекресток Бейт-Лид и всю страну.

Те, кого возмутил заголовок… Это были те, кто пришел к власти в Израиле в результате состоявшихся за некоторое время до этого демократических выборов. Те, кто сразу же воспользовались этой властью, чтобы ввезти в страну предводителя бандитов по кличке Арафат и выдать его банде оружие. Они же предоставили этой банде территорию, где та могла бы свободно развернуться. Для этого израильская армия была выведена со значительной части Иудеи и Самарии, в результате чего перекресток Бейт-Лид, например, оказался для убийц просто рядом, на ладони. Называлось это «соглашения Осло».

Теракт на перекрестке Бейт-Лид занял свое место в длинной серии терактов, в цепи бесконечного ужаса, берущей начало от времени подписания этих самых соглашений. Которых не было бы, если бы израильские избиратели за пару лет до того демократически не предоставили бы карт-бланш тем, кто это сделал.

А теперь о главном. Собственно, о выборах лета 1992 года, когда к власти в Израиле, впервые за многие годы, пришли левые.

Как им это удалось? Во-первых, они получили арабские голоса. А во-вторых… Увы. Они получили во множестве голоса свежих репатриантов из СНГ. Тех самых, у которых еще слишком свежо было в памяти то, от чего они уехали, и которые при этом почти ничего не знали о стране, в которую приехали. То есть они, конечно же, честно пытались разобраться и для этого читали газеты — израильские «русские» газеты, где русскоязычные журналисты, поступая так на основе своих собственных соображений, убеждали их в том, что действующая «правая» власть их, этих самых репатриантов, обманула, и надо ее сменить на «левую».

Что за соображения были у «русских» журналистов, агитировавших за левых в русскоязычных газетах, я могу только предположить, но самым безобидным из этих соображений наверняка было желание приобщиться и стать частью тех, кому они помогали прийти к власти. И надо сказать, что, в отличие от их современных коллег, у тех было хоть какое-то оправдание — они не знали, к каким последствиям приведут их безответственные действия.
Арабы, принесшие левым голоса во время тех выборов и способствовавшие их приходу к власти, получили свою плату — соглашения Осло.

Репатрианты из СНГ, принесшие левым голоса во время тех выборов и способствовавшие их приходу к власти, получили, вместе со всеми израильтянами, теракты. Теракты, которые отнимали жизни израильских граждан. Израильских солдат. И детей. Которые не вернутся.

Это все.

Текоа без Инны…

Я не могу представить себе Текоа без Инны Винярской. В те незапамятные времена, когда мы — молодая бесшабашная парочка — приехали туда жить, она была душой это поселения. Она была также душой множества поселков по всей Иудее, Самарии и Газе. Она была их создательницей, она в буквальном смысле слова строила эту страну.

Она руководила той самой легендарной организацией «Амана», которая, пока еще было можно, основывала новые поселения. Как они их основывали? По их рассказам, так: останавливали кавалькаду автомобилей у подножия холма, выходили и начинали спорить: на этой горке или на соседней? Почему-то я очень ясно представляю себе эту сцену, и мне видится, что каждый раз в споре побеждала Инна, а ее коллеги-мужчины, более молодые, ей уступали. Потом на выбранную «горку» завозили караваны, и на ней начинал быстро расти новый поселок.

Каждый день она ездила по подопечным поселениям, общалась с жителями, решала возникающие проблемы, — могла утром направиться в Газу, объехать четыре места и вечером вернуться уже с севера, из Самарии. Я знаю это наверняка, потому что не один раз ездила вместе с ней. Возвращались мы поздно ночью, и Инна шутила, что мы не должны бояться, — в случае, если она заснет за рулем, машина знает дорогу домой… А однажды зимой 1990-1991, во время саддамовских бомбежек, ночью на подъезде к Текоа нас застала сирена, и по радио зазвучали указания — немедленно надеть противогазы и зайти в защищенную комнату, а тем, кто в пути, остановиться… «Ага, сейчас», — прокомментировала наша водительница. «Попадание ракеты пока не зафиксировано», — вещал диктор. В этот момент с горки, мимо которой мы проезжали, посыпался град камней, в защищенное стекло машины попал крупный булыжник. «А вот и попадание!» — весело отметила Инна.

Я могу рассказать множество таких историй… Но придется избежать этого соблазна, иначе получатся многотомные мемуары.

Именно благодаря Инне Винярской я так хорошо узнала, прочувствовала и полюбила настоящий Израиль. Ее уютный гостеприимный дом с видом на плоскую вершину Иродиона был для меня вторым домом. К Инне я приводила знакомиться всех своих друзей, по мере того, как они репатриировались в страну и добирались к нам в гости в Текоа. Инна находилась со мной в больнице, когда я рожала своего первенца. Она помогла мне найти новый дом и перевезти в него свою семью, когда мне пришлось покинуть Текоа…

Я виделась с ней и в последующие годы, одно время даже довольно часто, на организованном ею семинаре переводчиков в Доме Ури-Цви Гринберга в Иерусалиме. Я привозила к ней в гости в Текоа своих подросших детей и восхищалась ее перестроенным домом, который теперь был похож на уютно свернувшуюся улитку, с лестницей-раковиной, у которой в пролетах — двери в комнаты внуков хозяйки, а в окнах — все тот же Иродион, но еще и новые дома поселения, которых не было прежде.

А два года назад она позвонила мне и пригласила в гости. Сказала, что срочно. Мне трудно описать этот визит, я тогда еще пыталась, искала слова, чтобы выразить вдруг накрывшую меня черную тоску по безвозвратно уходящему прошлому, и не смогла. Мы попрощались, и я уехала с мыслью, что нужно вернуться еще раз как можно скорее… Не успела.