Все записи автора miriyanikova

Август

Давай уже, август, вали потихоньку, с собой забирая хамсины,
у нас тут проблемы, — у Хьюстона тоже, и он нам не сможет помочь.
На нашем наречье так просто составить из «Сирии» слово «Россия»,
на нашей границе прожектор нацелен в слепую хрустальную ночь.

Тем временем виртуальные френды гуляют в Восточной Европе,
зачем же ты, август, туда выгоняешь моих виртуальных друзей?
Вот фоточки: это — рыба в соусе, это малина в сиропе.
А это — гетто и кладбище — видишь? а тут — еврейский музей,

а здесь — реальных наших прабабушек они отправляли в небо,
а тут вот они собрали их вещи, в признанье своей вины,
вот это — скатерть, это — подсвечник, вот стол предложения хлеба,
а это — жертвенник, это — ковчег, а это — крылья Шхины…

Реклама

Об израильской бюрократии

Вся Хайфа говорит по-русски или по арабски.

Ну ладно, не вся. Некоторые говорят на иврите тоже. С сильным русским акцентом. Это новая алия, скорее всего. Они молодцы.

И вовсе и не так все плохо. Иногда в Хайфе даже говорят на иврите без акцента. Это — алия девяностых.

Обычного израильского еврейского человека, местного уроженца, из тех, которыми кишат города центра страны, в Хайфе встретить тоже можно, но не на каждом углу.

Зато в моем городе есть то, чего нет в других городах. В нем есть проспект Сионизма.

Хайфа на самом деле очень восторженный и патриотичный город. Именно в нем однажды появился проспект, названный в честь ООН, в знак признательности горожан к этой организации, позволившей их государству появиться на свет. А сразу после того, как эта самая ООН приравняла в своей резолюции сионизм к расизму, хайфский горсовет переименовал проспект ООН в проспект Сионизма. Красиво, правда? И вот половина Хайфы, со всеми ее языками и акцентами, так и ездит каждый день по проспекту Сионизма.

Я сегодня по нему тоже ехала. Я, собственно, не об этом хотела рассказать, а о бюрократии, раз нынче это тема дня.

Итак, израильская бюрократия. Личный опыт. Несколько часов назад, в одном из государственных учреждений:

«Нет, ты не можешь уменьшить ежемесячный взнос. Даже те, кто совсем не работает, платят каждый месяц по … шекелей. Хочешь оформить банковский платеж на … шекелей, вместо того, чтобы каждый месяц ходить на почту? Нет? Но ничего не изменится. Хотя… Знаешь что… Давай так, ты сейчас ничего не плати, и через месяц тоже не плати, а через два месяца будет перерасчет, и может оказаться, что ты должна платить … шекелей (почти в два раза меньше). Всего хорошего, удачи тебе!»

И, раз уж зашла речь об акцентах: у моей собеседницы он был арабским. А ее коллега из соседнего окошка говорила без акцента, потому что она была из алии девяностых.

Дом на песке

Это был самый счастливый день в моей жизни. Я была молодая. Я всего пару лет назад приехала в страну своей мечты.

Я лазила по стропилам строящегося дома. Стояла, держась за какую-то балку, на уровне наполовину готового второго этажа и, глядя вниз, планировала, как я расставлю мебель, какую комнату мы назначим спальней, а какую детской. Зажмурившись, представляла, как это море, эти белые барашки волн, этот прекрасный берег, раскинувшийся передо мной, я буду вскоре видеть через широкие окна вот этой гостиной, если только решу сделать ее своей. Да, дом, вдобавок ко всему, стоял прямо на морском берегу.

Я была абсолютно счастлива, потому что для того, чтобы стать хозяйкой этого дома, мне нужно было всего лишь принять решение. Мы как раз собирались покупать жилье, банк давал нам ипотечную ссуду, и надо было только решить — этот дом или другой, в этом месте или же в другом, не менее прекрасном. В результате мы не купили тот строящийся дом, тот сон на берегу моря, то яркое видение рая — мы выбрали другой, в другом месте, в горах, там, где мы в то время жили и работали. В тот дом вселилась какая-то другая семья. Но эта мечта, идущая в руки и рвущаяся в реальность, эти волны, этот день, когда я стояла в оконном проеме наполовину построенного второго этажа, это осознание того, что я в раю и могу выбрать остаться в нем навсегда — все это запомнилось мне, как образ воплощенного счастья.

Дом строился на песке. На песчаном берегу одного из поселений Гуш-Катифа.

Двенадцать лет назад

Ну вот, можно есть, пить, дышать… хотя насчет последнего не уверена. Пока еще не дышится.

Закончилось Девятое Ава. Началась годовщина «закрытия ворот» Гуш Катифа.

Я нашла и перечитала свои записи тех времен, это даже не записи, а целый репортаж. О том, как мы делали все, что могли — хотя у нас и не было фейсбука, а был всего один-единственный сайт, на котором координировались демонстрации и мероприятия по всем городам страны. О Кфар-Маймоне, о Сдероте и Офакиме, об огромной демонстрации у Стены Плача и о 250 тысячах на площади Царей Израиля. О перекрытых перекрестках. О том, как во вторник, 2-го августа (да-да, как раз примерно в десять без десяти…) я выехала из дома, чтобы вернуться через три дня, заполненных сверх меры — двумя огромными демонстрациями в Сдероте и в Офакиме, на которые съезжались со всей страны, ночевкой под открытым небом в огромном спонтанном лагере в офакимском лесу, где группы деревьев символически были огорожены лентами с названиями городов, и люди находили лагерь своего города и располагались в нем с палаткой или просто со спальником, и мы прошли через лес, через «Ашкелон», «Тель-Авив», «Бейт-Эль» и так далее, через всю страну, собравшуюся в этом лесу, и наконец устроились спать, нырнув под ленту с надписью «Маале-Адумим». О следующем дне, проведенном в полевых условиях в этом же лесу среди друзей со всей страны, о постоянно прибывающих и отбывающих — кто-то уезжал на работу и на его место приезжали другие, о встречах с теми, с кем не виделись годы, о «развиртуализациях» и бесконечных уроках Торы, которые шли прямо в лесу — можно было выбрать урок по вкусу, устроиться рядом и слушать… О попытке марш-броска следующей ночью через перелески и ручьи, о том, как профессионально командовал случайным образом сложившейся группой парнишка, наверняка офицер-резервист, как он кричал «ложись», когда вертолет над нами начинал шарить прожектором, а потом надо было вскочить и идти дальше. О том, как, в конце концов, оставив группу по причине нехватки физических сил, я вышла на шоссе, поймала тремп и через пятнадцать минут попала прямо к непреодолимому блокпосту Кисуфим. Об огромном количестве «оранжевых» подростков со всех концов страны, обступивших все подходы к Кисуфим… И потом — об этом самом закрытии ворот, которое я наблюдала через две недели уже на экране телевизора, потому что друзья отказались меня взять с собой в последний бой по причине того, что я уже заработала «архаку» на пятнадцать дней от «закрытой военной зоны», и эти пятнадцать дней как раз еще не закончились, а моей машины уже не было, и другой тремп искать было поздно. Затормозить и просто включить телевизор было трудно, но я же хотела увидеть, каким именно образом будет в последний момент предотвращено размежевание! То есть, я, примерно, собиралась пронаблюдать в прямом эфире приход Машиаха, ведь мы же расчистили ему путь, разве нет? А он не пришел…

Куда были вложены все наши силы — в борьбу до последнего, или «в свисток»? Ведь кое-что из того, что мы делали тогда, трудно назвать нормальным, такие вещи не совершают в здравом рассудке. Я ведь еще не рассказала о том, как жертвовали последние деньги — именно самые последние — в фонд, который собирался развивать Гуш-Катиф после того, как сорвется размежевание — один мой знакомый пожертвовал все свои пенсионные сбережения, где-то в районе ста тысяч шекелей, а у меня столько не было, но я пожертвовала все, что было, не рассчитав как следует, так, что мне после этого закрыли банковский счет, хотя обычно со мной такого не случается. И о том, как каждый из тех, кого еще не успели арестовать, считал, что он еще не сделал все, что мог, и успокаивался только тогда, когда его наконец на очередной демонстрации загребали в участок, а мне повезло больше всех, я провела целую ночь аж в беэр-шевской тюрьме Декель. Да, речь идет о взрослых людях, я говорю о себе и о своих друзьях, во всем возрастном диапазоне.

Есть ли у меня сейчас ощущение, что было сделано все, что возможно? Нет, конечно же, нет. Сейчас, с расстояния, я вижу, как надо было бороться правильно… и понимаю, что и это не помогло бы. А что бы помогло?..

Ворота

…И когда он придет, и оставит снаружи
всю реальность, объятую белым огнем,
то металлодетекторы не обнаружат
ни единого следа металла на нем,

и тогда мы увидим, что время настало,
что стремились веками мы к нынешним дням,
потому что ни капли, ни следа металла
не должно и притронуться к этим камням.

И по знаку его разорвутся покровы,
позолоченный образ тельца растворив
в отдаленном мычании красной коровы,
в ликованьи шофара, в сияньи зари….

Немного о cвойствах плоскости

Опять попалась очередная ссылка на статью о том, как валили евреев на экзаменах в МГУ. Там приведено множество советов и рекомендаций, которые могли бы помочь. Многим из них, самым очевидным, я и так следовала, без подсказок… Нет, не помогло. Против лома нет приема.

…Я знала наизусть все основные и дополнительные учебники математики и физики и прорешала целиком весь раздел «С» задачника Сканави (посвященные поймут). Я не поступала на мехмат, для меня университет не должен был стать просто престижной вехой карьеры, я бы вообще туда не пошла, удовольствовавшись любым институтом, который давал бы ту единственную специальность, которая мне была нужна. Но такого не было. Астрономом можно было стать, только закончив физфак МГУ. А это была мечта с третьего класса, подкрепленная многолетними занятиями в двух серьезных астрономических кружках, выездами на наблюдения, дежурствами по обсерватории и визитами в институт Штернберга, где мне было уже обещано рабочее место — после того, как принесу корочки физфака.

Я, конечно, все понимала, поэтому заранее вполне осознанно начала преодолевать торможение, которое возникло уже на этапе подачи документов, где мне велели принести какую-то «недостающую» характеристику по комсомольской линии, и я ее добыла в райкоме комсомола (там очень удивились) и принесла.

Потом начались экзамены. Конечно, письменную математику я написала идеально. И конечно, была абсолютно уверена, что на этом мой рывок в любом случае окончен — я не ждала ничего, кроме двойки, я была реалисткой. Но прощаться с мечтой трудно, поэтому я не смогла заставить себя поехать смотреть списки прошедших на второй экзамен. То есть, я смогла бы, если бы родители не предложили сделать это за меня, зная, как мне трудно будет стоять там под университетской башней и прощаться, прощаться с мечтой. Они вернулись домой, и мама произнесла с порога: «А что, если я скажу тебе, что ты прошла?» Оказалось, что я получила три балла, и это давало шанс. Я испытала в этот момент пробуждение, подъем, эйфорию. Я, честно говоря, этого не ожидала. Бой продолжался.

Я пришла на устную математику, уже зная, что чудес нет, и что, хоть я и прорвалась сюда, меня все же валят, как только могут (ну не на три же балла в самом деле я написала письменную работу). В ожидании начала экзамена я вдруг оказалась посередине круга абитуриентов — сначала кто-то спросил в пространство, а не знает ли кто-нибудь… речь шла об одном из возможных экзаменационных вопросов. Я ответила ему. Тогда кто-то другой спросил меня еще о чем-то, и вскоре я уже выступала в роли спонтанного консультанта. Мы даже успели так пройти все самые основные ожидаемые вопросы и ответы, и, когда нас позвали в аудиторию, одна девочка сказала мне: хорошо вам, вас точно примут… Я только грустно улыбнулась. Но, при всем скептицизме, я была готова к настоящему бою.

Бой длился очень долго. Сначала никто из экзаменаторов не хотел ко мне подходить. Аудитория уже почти опустела, когда одному из них все же пришлось это сделать. Дальше битва приняла самый странный оборот: я получала вопрос, экзаменатор, задавший его, порывался отойти от меня, а я его не отпускала, сразу давая ответ, чувствуя, что мой единственный шанс — быстро исчерпать его репертуар. Я решала все его задачи, и он все никак не успевал отойти. Потом он принялся за теорию. Ну, тут тоже я его долго держала. В конце концов он нашел выход. Он спросил о свойствах плоскости. Я перечислила их. Он спросил: а еще одно? И вот тут он успел от меня отбежать, потому что «еще одного» основного свойства плоскости ни в одном из всех выученных мною наизусть учебниках не было. Я могла бы, конечно, вывести на месте столько, сколько ему захочется, этих свойств, второстепенных, третьестепенных… Но я на минуту замешкалась, думая, с какого начать, и тут он радостно провозгласил: «Вот! Вы не знаете самого основного!» — и выпустил меня наконец из аудитории с четверкой. Думаю, ему за это здорово досталось, потому что он переложил свою основную задачу — убрать меня из числа абитуриентов — на других. Потому что я все еще проходила по конкурсу, даже в случае получения троек на двух оставшихся экзаменах. А конкурс на астрономию, надо сказать, был особенный — если по всему физфаку он составлял 2,5 человека на место, то здесь — 11 человек на место. Много советских детей любило астрономию. Или просто было недостаточно мест, где можно было выучиться на астронома.

По сочинению я получила тройку. Я видела его. Там не было ни одной грамматической ошибки — и это было указано в вердикте экзаменатора. А дальше в вердикте стояло буквально: «Тема раскрыта хорошо, но недостаточно, язык оставляет желать лучшего». Мои грамоты за школьные районные и городские олимпиады по литературе были приложены к моим документам. Но спорить по поводу языка, который чего-то там оставляет желать, в любом случае трудно.

Мне достаточно было получить тройку на последнем экзамене по физике, и моя мечта была бы у меня в кармане. И вот тут я позволила себе допустить мысль, что, возможно, звезды и правда где-то близко…

К звездам меня не пустили. Когда я подошла к экзаменатору, то увидела, что он, симпатичный и очень растерянно выглядевший молодой человек, которому выпала судьба лично зарезать мою мечту, был этому вовсе не рад. Но у него не было выхода. Он машинально повертел в руках мои листочки с подробно изложенным ответами на вопросы и решенной задачей. Долго молчал. Потом тихо сказал мне: «Давайте с вами выйдем за дверь». И вот тут все и закончилось. Закончившееся называлось — детство, наивность, вера в победу добра, мечта.

Молодой экзаменатор прикрыл за собой снаружи дверь аудитории и сказал мне, отводя глаза: «Простите меня, пожалуйста. Мне велели поставить вам двойку. Я ничего не могу сделать, вы же понимаете?» — «Я понимаю», — ответила я, мне уже было все равно, я тоже, как и он, ничего не могла сделать, если бы я попыталась надавить на «хорошего экзаменатора», то ему на помощь быстро пришел бы «плохой», у которого в принципе не было бы никакой совести и который не страдал бы рефлексией. «Я решила задачу?» — зачем-то спросила я, наверное, чтобы полностью расставить точки над «и» в этой безумной ситуации. Правильное решение задачи на устном экзамене автоматически означало его прохождение — ту самую тройку, которой мне было бы достаточно. Правильные ответы на теоретические вопросы эту оценку повышали… «Да, вы решили задачу», — ответил бедный юноша…

Я шла по коридору прочь от мечты… Не надо говорить мне, что у меня были еще шансы и я их не использовала. Не надо говорить, что я должна была подавать апелляцию, что где-то рядом были те, чьей помощью я должна была воспользоваться… Я ничего не знала тогда о якобы «сидевших на ступеньках» добровольных консультантах, помогавших тем абитуриентам, которые оказались в моем положении, подавать эти самые апелляции. Возможно, они появились несколькими годами позже. А возможно, они были и тогда, но сидели на ступеньках не физфака, а мехмата. Я с ними не встретилась. Да, я была самостоятельной, умной, многое умела, но с какой стороны можно было бы подобраться, в какую дубовую дверь постучать, чтобы продолжить сражение с системой, я просто не знала.

В общем, пришлось попрощаться со звездами, с небом и вообще с третьим измерением. Пришлось опустить глаза вниз и заняться основательным изучением свойств плоскости…

На счет «три»

…Взять Бастилию мы успели. Но едва-едва. И не ту, в которую были записаны, а ту, в которую было ближе ехать. Произошло это ровно двадцать четыре года назад, 14 июля 1993 года.

Это называется «стремительные роды». А выглядит это так: сначала ничего, а потом все вдруг начинает развиваться стремительно.

Сосед, который вез нас на тремпе в Иерусалим, сначала был оповещен, что нужно просто подбросить нас до города, а там мы сами сориентируемся, возьмем такси, например. В общем, спешки нет… Это был такой особенный сосед, с которым в другие дни по дороге всегда что-то случалось: или спускало колесо, или он попадал в аварию, или в него стреляли и он добирался домой с полностью разбитыми стеклами. Кажется, только один-единственный раз с ним по дороге ничего не произошло — в тот самый день, ровно двадцать четыре года назад, когда он вез нас с мужем из Текоа в больницу Адасса Хар-а-Цофим, в которую мы заблаговременно, за пару месяцев до того, записались на роды. На этот раз Ариэль (имя изменено, хоть и созвучно) проделал весь путь очень быстро и без единой задержки, останавливаясь только на иерусалимских светофорах, на которых он отчетливо, хоть и сквозь зубы, ругался по-своему, то есть по-американски, и вовсе не одним словом, о котором вы сразу подумали, а гораздо сложнее (конечно же, это относилось не к нам, а, например, к светофорам). Ругаться он начал в тот момент, когда я где-то в районе Бейт-Сахура попросила его отвезти нас все-таки напрямую в больницу, потому что обстоятельства изменились. Ну, представьте себя на его месте. Если вы женщина, то можете не представлять — что тут особенного, на его месте вы бы просто нажали на газ, сосредоточились и в полной уверенности, что все будет хорошо, спокойно продолжили бы путь. Но если вы мужчина, то вы поймете, до какой степени он испугался, когда сидевшая рядом с ним роженица, то есть некто, с кем происходит что-то совершенно непостижимое, извиняющимся тоном попросила отвезти ее прямо в больницу. А уж когда я, на подъезде к Хар-Ноф, попросила его изменить изначально намеченную цель и ехать в другую больницу, в Мисгав Ладах, потому что это гораздо ближе… Ну, в общем, не надо больше ничего представлять. Просто откройте глаза на счет «три» и обо всем забудьте.

Бастилия, естественно, не захотела сдаваться на счет «раз» — охранник попытался отправить нас на стоянку. Но тут мой муж и Ариэль, с совершенно белыми лицами, сообщили ему, что у них тут женщина рожает. Охранник заглянул внутрь, увидел меня — с нормальным цветом лица и с извиняющейся улыбкой, еще раз покосился на мужиков и, на счет «два», все же пропустил нас ко входу.

Сразу у дверей меня подхватила медсестра, выслушала краткое описание ситуации, произнесла весело: а, стремительные роды! все в порядке, давай быстренько поднимемся на пятый этаж, у нас там как раз напротив лифта есть «комната неожиданностей».

На счет «три», через несколько минут, в «комнате неожиданностей» больницы Мисгав Ладах родился мой младший сын Эран.

О чем еще мне вам рассказать в этот день, когда мой двадцатичетырехлетний малыш в тель-авивском пригороде весело готовится к вечерней пьянке с друзьями, а я у себя в Хайфе, утирая невольную сентиментальную слезу, разглядываю его младенческие фотографии? Ну, например, о том, как сразу после его рождения муж пошел на резервистские сборы, где ему предстояло ездить в джипе вслед за автобусами и охранять их от камнеметателей и стрелков, которые тогда развелись во множестве. И однажды… Нет-нет, не волнуйтесь, все кончится хорошо, но я-то тогда этого не знала… В общем, однажды вечером я, уложив старшего и оставив его с мамой, гуляла с коляской, в которой засыпал младший, по поселку, и вдруг ко мне подошли соседи и со словами «ты только не волнуйся» отвели в свой дом, где, оказывается, уже собралась половина Текоа и было не протиснуться. И вот меня сажают, несут кофе с пирогами и продолжают уговаривать не волноваться, и я машинально качаю коляску и отмечаю про себя, что малыш заснул, и нормальная жизнь где-то совсем рядом… И нормальная жизнь вернулась, к счастью, довольно быстро, когда кому-то из присутствующих наконец удалось дозвониться в какой-то штаб, где ему сказали: «Все в порядке, Яников жив и не ранен». Муж вернулся домой на следующее утро, по очереди прижал к себе детей и набросился на меня: «Мирька, где моя кипа?» Кипу он постоянно не носил, но дома она нашлась. И только вернувшись из синагоги, он сообщил подробности: когда автобус заехал в один из поселков и они остались ждать за воротами, ровно в тот момент, когда он обратился к напарнику со словами: «Слушай, здесь такие звезды, больше такого нигде не увидишь!», и они оба посмотрели вверх, — джип пронзило насквозь автоматной очередью. Стекла с двух сторон были выбиты, все внутри в осколках. А ребята вообще не задеты. И такого быть не могло. Но случилось. Наверно, стоит иногда поднимать глаза вверх.

Три года назад, то есть через двадцать один год после описываемых событий, этот самый малыш, который устроил нам нетривиальное взятие Бастилии и который спал в коляске во время описанного выше происшествия, в рамках военной службы, возил в джипе своего командира. Война тогда быстро надвигалась, и в Негеве уже было весело. В один из этих дней я получила от него в вотсапе картинку — его джип с полностью разбитыми стеклами. О том, что все, слава Богу, в порядке и никто не задет, я уже знала из утреннего разговора с ним. Я не стала спрашивать тогда, не пришла ли случайно в голову им, сидевшим там внутри, за секунду до нападения, мысль посмотреть на звезды. Вместо этого я написала ему (ничего, это нормально, мальчик привык, что мама у него со странностями): «Будь тверд и мужествен». Это цитата. Из Книги Йеошуа. Дальше там идет: «Не страшись и не трепещи, ибо с тобой Господь, Бог твой, везде, куда ни пойдешь…»

Мой Хогвардс

В Хогвардс я поступила 1971 году. Мои родители были маглами, хотя и самыми добрыми, самыми честными, самыми лучшими на свете людьми, но — обычными советскими инженерами, и жили мы в Черемушках, в то время как все, за небольшим исключением, мои хогвардские одноклассники из семей волшебников (в советской реальности они занимали должности профессоров или чего-то близкому к этому) проживали на Ленинском проспекте, где и располагалось само московское отделение Хогвардса, более или менее удачно маскирующееся под московскую школу #2. В отличие от главного, британского отделения, в московское принимали не с одиннадцати, а с тринадцати лет. Но все остальное было таким же — четыре колледжа, выглядевшие для маглов со стороны, как 7-й «А», 7-й «Б», 7-й «В», 7-й «Г» классы. В » Б» учились самые умные, в наш «В», а также в «А» и «Г» ученики тоже отбирались по особым признакам — скорее по свойствам характера, чем ума, потому что умными и так были все. Роль сортировочной шляпы играли вступительные экзамены, письменная и устная математика, которые отсеивали неподходящих, а подходящих распределяли по четырем колледжам (параллельным классам) в зависимости от их внутренних свойств. Любой, кто учился в этом заведении вместе со мной, подтвердит, что «ашники» и «гешники», например, были разными, и те и другие отличались от нас — «вешников» и мы все вместе обладали несколько иными свойствами, чем «бешники». Шляпа не ошибалась.

Обычно за детьми из семей маглов, которые, как я, если и чувствуют с детства, что отличаются от окружающих, то пытаются это скрывать, чтобы не быть выброшенными из общества, — за этими одинокими и не понимающими, что с ними происходит, детьми, приезжает какой-нибудь посланец из Ховардса и забирает их с собой. За мной никто не приехал. Я, собственно, так и осталась бы навсегда в мире маглов и загнулась бы там от тоски, если бы не приняла меры самостоятельно.

Ничего не зная про Хогвардс, и только случайно услышав от подруги о существовании физико-математической школы номер два, в которую надо сдавать вступительные экзамены в седьмой класс, а более младших классов там нет, я решила попробовать сдать эти экзамены и подала туда документы — для этого надо было просто написать заявление. И сейчас вы прочитаете единственную в своем роде историю о том, как одна тринадцатилетняя девочка, не приведенная за руку родителями-волшебниками, не получившая заранее покровительства никого из волшебного мира, в котором о ней просто не знали, — попала собственными силами в мир волшебников. Да, она — то есть я — молодец, но хвалить ее стоит только за проявленную самостоятельность. Только за то, что она сама взяла и подала на удачу заявление о приеме в, как она думала, математическую школу, потому что ей надоела та среда, где она находилась, и она понимала, что в новой школе уж точно будет лучше.

Больше хвалить ее не за что (ну, разве что за то, что успешно сдала оба вступительных экзамена, но это были обычные чуть усложненные экзамены по школьной математике), потому что дальше сами собой заработали чары Ховардса, которым пришлось жестоко сражаться с правилами магловского мира, которые ее — то есть меня — туда не пускали. Но что включило эти чары? Я думаю, что их подтолкнула одна-единственная вещь, сыгравшая роль волшебного катализатора — невероятная житейская наивность и вера в добро и справедливость, которыми отличалась героиня нашего рассказа, то есть я.

Итак, мало того, что я самостоятельно подала документы (родители знали о моей эпопее поступления в математическую школу, но, видя, что я не прошу помощи и считая, что она и не нужна, наблюдали со стороны), я еще и победила на пути к цели по крайней мере два нападения со стороны реальности, пытавшейся свести все к нулю и не дать нарушиться правилам, в соответствии с которыми незваные маглы в мир волшебников попадать не должны. В первый раз это случилось на экзамене по устной математике. Первый — письменную математику — я успешно сдала на четверку и собственным глазами видела накануне свое имя в вывешенном на стене списке допущенных ко второму экзамену. Уже придя на этот второй экзамен, я обнаружила, что в новых списках, распределяющих экзаменующихся по аудиториям, меня нет. И тут и включились эти поистине волшебные силы — наивности, невинности, веры в добро… Я пошла в учительскую и сказала, что вчера видела свою фамилию в списке прошедших на второй экзамен, поэтому, конечно же, сегодня просто произошла ошибка… Тот, к кому я обратилась, посмотрел на меня, вздохнул, поднял бумаги… Потом вывел меня из учительской и провел в одну из аудиторий, где велел экзаменатору включить меня в список, потому что я, действительно, успешно сдала первый экзамен.

Второй экзамен я тоже сдала. На следующем, последнем этапе все кандидаты в ученики, успешно одолевшие экзамены, должны были просто принести свой дневник за шестой класс. Тут мне бояться было нечего, дневник был приличный, и я понесла его показывать, практически будучи уверенной, что уже поступила в эту самую физико-математическую школу номер два города Москвы, и остались только формальности. Я была не права. Реальность и злые чары тех, кто ее строил, попытались еще раз поставить все на свои места. Меня опять не оказалось в списках! Я стояла в кабинете директора и растерянно протягивала дневник кому-то, сидевшему на директорском месте, отчаянно уверяя его, что только вчера своими глазами видела свою фамилию в вывешенном на стене списке прошедших оба экзамена… На этот раз человек (или злой маг?) сидевший напротив меня, яростно мне сопротивлялся. Ну, не должна была я, по его мнению, учиться в этой школе, где и своим места не хватало. Я, обычная девочка из семьи самых лучших, самых честных, самых добрых маглов на свете…

И тут вступили в действие законы Хогвардса! В учительскую вошел человек, который быстро выяснил у нас, в чем дело, с хозяйским видом покопался на столе, выудил какой-то список и сказал: «Вот же ее фамилия! Она прошла все экзамены!» Затем он взял из моих рук дневник, проглядел его, отдал мне и продолжил: «И дневник хороший. Она принята». Я перевела взгляд на того, кто сидел на директорском кресле. Тот подавил вздох и сказал мне: «Да, извини, все в порядке. Приходи через неделю на собрание новых учеников с родителями», — и протянул мне бумагу со списком необходимых учебников. Вот таким образом, после всех с трудом преодоленных препятствий, я наконец-то была принята в московское отделение Хогвардса.

Чары Хогвардса включились прямо с первого сентября, когда до меня моментально дошло, куда я попала. Ко всей невероятной атмосфере школы волшебников примешивалось нечто чисто московское, характерное именно для местного филиала, а именно, все пропитавший дух диссидентства. Я и вообще ничего об этой школе не знала заранее, — ни о ее волшебной составляющей, ни о ее проекции на мир маглов в виде школы номер два, — но о том, что тут могут твориться такие дела, мне ни в каком сне не могло присниться. А происходило там вот что: накануне лучший учитель этой школы — маглы думали, что он преподает просто математику — уехал в Израиль. Год был 1971… Ну, вы поняли. Власти немедленно начали громить школу и первым делом уволили ее прежнего директора.

Именно этот прежний директор и был тем, кто вовремя вошел в своей старый кабинет, чтобы спасти меня, доказав новому персонажу, сидевшему там, что эта девочка присутствует в списке принятых, несмотря на то, что ее фамилию попытались гнусными методами из него стереть. Это он при помощи волшебных махинаций тогда добыл из бумаг на принадлежавшем прежде ему столе старый и правильный список с моей фамилией и заставил тех, кто этому препятствовал, принять меня в школу.

После того, как прежнего директора уволили, половина старых учителей уволилась из солидарности с ним. Жаль, не уволилась вместе с ними ведьма по имени Крука, преподававшая зельеварение (маглы думали, что химию), имя которой с рифмующимся с ним обидным эпитетом еще долго самовоспроизводилось в самых неожиданных местах по всему миру — его видели выцарапанным на деревьях в тайге, написанным краской огромными буквами и постоянно самовозобновляющимся на Бруклинском мосту и даже, говорят, выписанным бороздами на грунте на фотографиях Марса…

Уволившихся заменили новым учителями… Но и среди новых оказались не только маглы, но и настоящие тайные волшебники. Например, новая учительница литературы, которая однажды, когда в школу вызвали дементоров… я не буду здесь входить в детали, там много чего есть рассказать — и о волшебной стенгазете, в которой печаталось то, что в реальности в ней появиться не могло, и о литературном факультативе, которого в обычном мире быть не могло, и о волшебной театральной студии без руководителя… да, я во всем этом участвовала, но здесь речь не об этом, иначе получился бы слишком длинный текст… Так вот, коротко только об одном эпизоде, чтобы доказать, что среди новых учителей тоже волей судьбы оказывались волшебники…

Однажды на занятии театральной студии мы придумали, как прямо на здании школы написать большими буквами все, что мы думаем о сложившемся положении. Сказано — сделано: назавтра все подходящие к школе еще издали могли различить на белых школьных стенах огромную надпись зеленой краской: «Ваша? Врете — не ваша! Это школа ушедших!» (Да, конечно, здесь надо поставить значок копирайта, это была переделанная цитата из Галича: «Дня осеннего пряжа с вещим зовом кукушки ваша? Врете, не ваша! Это осень Костюшки! Небо в пепле и саже от фабричного дыма ваше? Врете, не ваше! Это небо Тувима!» и т.д.)

Понятно, что новое руководство, перед тем, как вызвать маляров, вызвало сначала дементоров, чтобы они разобрались… И наша учительница литературы, из новых, подозвала на перемене меня и, насколько я знаю, и еще кого-то из студийцев, и сказала: «Значит, так. Ты накануне урока подошла ко мне и сказала,что у тебя разболелась голова, и я тебя отпустила домой. А сейчас быстрее уходи!» Дементоры, потолкавшись в школе несколько часов, ушли несолоно хлебавши. Но нашу студию закрыли, как вскоре и волшебную стенгазету…

Я думаю, стоит на этом закругляться. Годы учебы в Хогвардсе можно вспоминать долго, они полностью переделали меня и раскрыли мой потенциал. Они сделали меня мною. Они дали возможность понять, что на земле существует множество миров, и если ты не вписываешься в мир Черемушек, в которых родилась, то ты и не обязана стараться это сделать. Что твоя задача на самом деле — искать и найти твой собственный мир, в который ты будешь вписываться, как в свой родной, и который станет частью тебя, и ты станешь его частью.

И еще один урок я извлекла из учебы в московском отделении Хогвардса, но он уже мой собственный, вынесенный из моего личного и необычного опыта: не бойся быть наивным и соваться туда, где по всем признакам тебе не место. Возможно, именно там и находится твое настоящее место. И если это так, то никакое сопротивление реальности, управляемое скурвившимся министерством магии, не помешает вовремя материализоваться в нужной точке пространства волшебнику, настоящему, хоть и уволенному накануне злыми силами директору московского отделения Хогвардса, который возьмет тебя за руку и проведет в твой собственный мир.

Женщина в космосе

23 июня 1985 года в моем почтовом ящике в подъезде московского дома внезапно материализовалось самая ожидаемая мною и самая невозможная на тот момент времени вещь — разрешение на выезд в Израиль. И все заверте… уже через две недели я очнулась в Иерусалиме, и вот тут действительно все заверте… Но сначала все-таки о заявленной в заголовке женщине в космосе.

С Валентиной Терешковой мы сталкивались в жизни дважды, хотя она об этом не подозревает. В первый раз я носила на курточке, в которой ходила в третий класс, значок с ее изображением и хотела быть, как она (значок у меня в конце концов украли из школьной раздевалки, и я очень переживала). Терешкова об этом, конечно, не знала и знать не могла, да я и не претендовала. На момент ношения значка я и так уже понимала, что разительно отличаюсь от первой женщины-космонавта, как минимум, анкетными данными, и поэтому моя мечта несбыточна. Впрочем, я уже тогда начала строить планы, как попасть в космос другим способом.

А во второй раз, летом 1985-го, повзрослев на полтора десятка лет, я явилась прямо к Валентине Терешковой по месту ее службы, чтобы лично побеседовать на одну интересовавшую меня в тот момент тему (нет, не о том, как бы мне попасть в космонавты)… а она попросту спряталась за тяжелой дверью и толстыми стенами старого московского дома, и трудно было понять, то ли проигнорировала и не заметила, то ли испугалась и притаилась… Впрочем, я была не одна.

Нас было двадцать человек, мы стояли с плакатами у приемной Комитета советских женщин, и нас не пускали внутрь, хотя мы все поголовно были именно женщинами, и, к сожалению, пока еще формально советскими. Наши мужчины тоже были в это время при деле — звонили за границу кому следует, чтобы нас прикрыть, причем на какой именно переговорный пункт они пошли, мы и сами не знали, в целях конспирации. Зубная щетка и смена белья были у каждой из нас при себе. И вот в таком состоянии мы не то чтобы ломились, нет, мы просто тихо осаждали этот самый Комитет советских женщин. Мы собирались пожаловаться его председателю Валентине Терешковой, что у некоторых из нас непонятно за что арестовали мужей, сыновей, отцов, причем их вина, как и наша, заключалась в том, что мы хотели уехать из страны. В основном в Израиль, но на самом деле куда угодно. Часть из нас хотела и уехала потом в Америку, часть еще куда-то. Но нас объединяло то, что все мы хотели оттуда уехать. Улететь. В другую страну. На другой континент. В космос… Ау, Валентина Терешкова!

Она к нам так и не вышла.

Я недолго переживала о том, что мне так и не удалось познакомиться с первой женщиной-космонавтом, чей значок я когда-то носила на своей детской курточке. Через две недели, как я уже говорила, в моем почтовом ящике обнаружился тот самый редкий артефакт, которого с вожделением ждало множество еврейских семей по всей стране уже долгие голодные годы, а мы — дождались. Мы — это семьи пятерых из двадцати участниц той самой мирной осады Комитета, который управлялся женщиной-космонавтом. И надо же было случиться такому совпадению, что это были именно те самые пять участниц, которых в день накануне демонстрации разными способами выловили гебешники (меня, например, заманили телефонным звонком в районный ОВИР, наврав, что в заявлении на выезд где-то не хватает моей подписи) и предупредили, что если наша завтрашняя вылазка по душу Терешковой состоится, то нас посадят. А если мы оставим космонавта в покое, то нас в награду за это тут же выпустят из СССР. По каким признакам они отобрали пятерых? Возможно, нас сочли главарями. Но скорее всего мы подходили по критериям, в качестве тех, кого на самом деле можно было отпустить на все четыре стороны — у всех были поданы документы на выезд, никто не являлся близкими родственниками узников Сиона, а всего лишь друзьями, — и, главное, все пятеро, вместе с семьями, были готовы на все, а тут московский международный фестиваль на подходе, иностранцы понаедут…

На последнем совещании генштаба накануне вылазки, на котором обнаружилось, что пятеро из нас пережили утром этого дня одно и то же приключение, вопрос об отмене запланированного даже не стоял. Мы все остались ночевать прямо в штаб-квартире, понимая, что, если вернемся домой, то назавтра нас поодиночке отловят на выходе из подъездов и мероприятие будет сорвано.

Гебешники нашу демонстрацию спустили на тормозах, дали постоять какое-то время с плакатами, наблюдая издалека и ничего не предпринимая. Терешкова, как я уже говорила, к нам не вышла. Эх… В какой-то момент я подняла глаза к окнам ее резиденции, и моя рука машинально попыталась нащупать на куртке значок…

Никакого значка с ликом женщины-космонавта, конечно, давно не было. Вместо него я сжала в руке свой кулон-магендавид, который уже давно носила не снимая. Не золотой, не переплетенный, не вычурный и вообще не ювелирный. Солдатский. Да, в те времена израильские солдаты носили такие магендавиды. Простые, круглые, с вычеканенной шестиконечной звездой. И мы тоже их носили — несколько штук привезли в Москву иностранцы, чтобы нас поддержать. Мне достался один из них, и я не снимала его два года, а потом, после получения разрешения на выезд, подарила одной из остающихся подруг. Это было правильно, но все равно сначала я немного переживала — я привыкла к своему солдатскому магендавиду и без него ощущала пустоту. А потом вдруг поняла, что как раз этот срок — два года — я и прослужила бы в израильской армии, если бы попала в свою страну вовремя, в детстве, или если бы родилась на своей собственной родине. Я, наверно, даже смогла бы дать ответ, если бы, теоретически, меня спросили, в каких войсках я служила. Я, видимо, была чем-то вроде военного корреспондента. Нет, не на ГАЛАЦе — мои репортажи о судах над узниками Сиона в Москве, в Одессе и во Владимире передавали другие радиостанции. Но все равно, совершенно случайно, ни о чем таком не думая, я как раз в это время два года носила солдатский магендавид. И, в общем, повезло, что получилось вовремя демобилизоваться…

Итак, вернемся к началу повествования, а то еще чуть-чуть, и потеряется его нить. Ровно тридцать два года назад я наконец-то попала в космос, вместе с теми самыми моими пятью боевыми подругами. Нет, мы не стали первыми женщинами-космонавтами — это место уже было занято. Но зато на какой классной планете мы осели! Наши, именно наши — в космосе! Одна из нас, например, нынче депутат иерусалимского муниципалитета, а это такой город, знаете, не то чтобы совсем земной, любой, кто там был, подтвердит.

Что касается меня, то я, повращавшись в течение года после прибытия в иерусалимской сумасшедшей невесомости, отправилась жить в Иудею, в поселение Текоа. И вот тогда-то и увидела воочию, что наконец-то попала на свою собственную, родную планету. Всюду вокруг моей деревни стояли направленные в небо узкие и длинные космические корабли пришельцев, с верхушек которых пять раз в сутки раздавались призывы на инопланетном языке, и рядом с каждым из них находился лагерь, раскинутый чужими — по логике вещей, это были вроде бы те самые лагеря беженцев, о которых всюду говорили, не уточняя, впрочем, с каких планет и зачем они бежали… Какое-то время я не могла избавиться от привычки зажмуривать глаза и внезапно раскрывать их в надежде, что этих космических кораблей и лагерей больше нет, что они стартовали и отбыли восвояси… Но потом стало ясно, что этого не произойдет, что пришельцы, то есть те, кого здесь раньше не было, кто пришел сюда по нашим следам на запах наших походных кухонь, тепло наших очагов, вкус нашей воды, свет наших электростанций, чтобы воспользоваться всем этим, — что они останутся с нами, на нашей земле, и мы их не тронем, потому что не можем, и нам долго еще придется решать эту проблему…

И опять — вернемся к началу… «Алия» — это, конечно, просто «подъем», но такой внезапный и быстрый подъем, какой был у нас (нам дали считанные дни на сборы), с какой стороны ни посмотри, выглядит именно как взлет. Пару дней назад, вспомнив об очередной годовщине своей алии, я почему-то, по странной ассоциации, набрала в гугле «Валентина Терешкова»… И внезапно меня накрыло понимание того, что все детские мечты всегда сбываются, хотя чаще всего и не в той форме, в какой мы их по малолетству представляли.

 

Мельницы

Сколько
того
лета —
все желтеет в окне.
Ангел, щурясь от света,
думает обо мне.

Вечность в своей постели
дышит едва-едва.
Очень
медленно
мелют
Божии жернова.

Ангел, я знаю имя —
произнести боюсь.
Между снами моими
странный возник союз —

между сном и бессмертьем,
меж бессмертьем и днем,
меж дневной круговертью
и предсмертным огнем.

Сколько
того
поля…
Желтый — это песок.
вертится поневоле
мельницы колесо.

Не удержать неба,
не намолоть зерна,
не запасти хлеба,
песен, счастья, вина…