Все записи автора miriyanikova

Временной портал

Самая волнующая минута во время любой лекции — это момент подключения компьютера к экрану. В тот миг, когда, после проверки всех обнаруженных подключений и нажатия всех возможных кнопок, на большом экране появляется презентация, и в половине случаев даже звучит музыка с первого слайда, я ощущаю покой и радость, и, главное, понимание, что самое страшное позади, и теперь и здесь тоже — в этом клубе, матнасе или библиотеке, — моя лекция уже благополучно состоялась, и впереди осталось только самое приятное — рассказать о Рахели этим чудесным людям, которые собрались, чтобы о ней послушать. Маале Адумим вчера и Реховот сегодня, вы просто замечательные. Я никакой не профессиональный лектор и вообще занялась этим случайно, и поэтому мне непонятно, чем я раз от раза заслуживаю такую внимательную и умную публику, у которой чувство юмора и прочие параметры настроены точно в резонанс с моими.

В Реховоте после лекции  меня повели гулять “по рахелевским местам”. Мы искали и почти нашли Накдимона Альтшуллера, в обоих его образах — и совсем юного влюбленного мальчика за столом в саду, в кругу большой гостеприимной семьи, и затем — через десятки лет в том самом бараке во дворе его дома, где он живет в окружении своих воспоминаний, уже точно зная, что ничего не вернешь.

Трех девочек в “Бейт Бройде” мы не застали. Да и пройти к ним в гости оказалось невозможно: на воротах висел прочный замок, к которому не имело даже смысла прикасаться, поскольку он отделял не двор от улицы, а прошлое столетие от нынешнего. Я попыталась только расслышать, как там, за стеной, старшая, Шошана, и младшая, Бат-Шева, играют в четыре руки на рояле, с величайшими предосторожностями привезенном на верблюдах из Яффо. И разглядеть в окне склоненный над книгой профиль третьей, средней сестры, Рахели…

Реклама

В ожидании…

В обнесенных стеной городах добивают Амана,
карнавального шествия блеск и огонь отгорел,
недостаточно чистых нечистые гонят из стана
и пробиты туннели к великой и скромной горе.

Через месяц отправится поезд в столицу, и кто-то
пересядет потом в белоснежный небесный трамвай
и войдет через двадцать минут в Золотые Ворота
под небесное пенье, под скрежет недвижимых свай…

О зависти

Это будет текст о зависти. И об утешении.

Вот я пишу сейчас эту свою книжку об ивритских поэтах и смотрю ролики о них на ютюбе. И сидят там в зале люди, где-то начиная с моего возраста и до 120, и слушают выступающих лекторов со слезами на глазах, и поют песни на стихи Рахели, Леи Гольдберг, Бялика, Альтермана.

И думаю я о том, что если бы меня вовремя, лет в пятнадцать, привезли сюда родители (Альтермана, кстати, привезли как раз в пятнадцать лет), я бы сейчас ходила на эти лекции. Сидела бы среди этой публики в зале и пела эти песни, включаясь с первого звука музыкального проигрыша. Начиная плакать с первого звука. Как они.

(А почему я вправду не хожу на эти лекции?..)

Я бы повзрослела и стала собой среди всего этого. У меня был бы мой собственный, родной Тель-Авив, или Иерусалим, или Хайфа, не важно.

Я говорила бы на иврите без акцента и писала бы на нем стихи, скорее всего. И песни на стихи Рахели, Леи Гольдберг, Бялика, Альтермана были бы песнями моей юности. Все это было бы моим, и спасало бы от душевных бурь, погружало бы в такую же родную медитацию, как всю эту публику на лекциях в ютюбе. И включалось бы с первой ноты.

…И никогда, никогда я бы не узнала, как это — спасаться этим не просто от плохого настроения, а от настоящей тьмы. Потому что эти песни и так были песнями моей юности. Ну, не с пятнадцати лет, так с двадцати… У меня был старый магнитофон и несколько кассет, на одной из которых был Карлебах, а на остальных — израильские песни. Вот именно те самые, что поет хором публика на лекциях, которые я смотрю на ютюбе. И я включалась с первой ноты и тихо подпевала этим песням у себя в комнате, и песни сами звучали тихо, чтобы соседи не услышали. Но главное — они укрывали и спасали — от мира вокруг, от проклятий в очередях, от лиц прохожих, от сплетен на работе, от навязчивых гебешников, от музыки, рвущейся от соседей, от телевизора, от советской эстрады, пропаганды и культуры… Да, там, за границами моего мира, тоже была культура, другая, потом ее представители приезжали сюда на гастроли, и мои ровесники ходили на них, а я вообще не знала этих имен, ну, слышала, Алла Пугачева, например… В те годы, когда я духовно полностью переселилась в Израиль, я жила в Москве в собственном мире, в моем домашнем Израиле, скрытом внутри старого магнитофона, — раз уж в настоящий уехать было нельзя. У меня не было Аллы Пугачевой, а других имен я даже и не знала, потому что у меня были Офра Хаза и Арик Айнштейн.

Если бы меня привезли сюда в пятнадцать лет, эти песни были бы моими, — но они и так мои. Никому из того зрительного зала в ролике на ютюбе, никому из них, говорящих и поющих на иврите без акцента, никогда не узнать, что означает — уменьшать звук в старом магнитофоне, чтобы не услышали соседи, но и не приглушать его совсем, так, чтобы то, что льется из-за стены, от этих соседей, не проникло в твой собственный мир и не отравило тебя. Никому не узнать, как это — плакать не оттого, что в тебе разбудили ностальгию по Тель-Авиву твоего детства, а оттого, что весь твой Тель-Авив помещается вот на этой кассете, весь целиком, и он не меньше по размерам, чем настоящий, а по его улицам пройти нельзя…

Если бы меня привезли сюда в пятнадцать лет, и мне не пришлось бы десятилетие спустя сюда продираться, расцарапывая когтями препятствия, я бы говорила без акцента. Я вела бы фейсбук на иврите и не стеснялась бы орфографических ошибок, потому что их бы не было.

Но, если бы меня привезли сюда в пятнадцать лет, я бы не писала сейчас на русском языке книжку о Рахели, Лее Гольдберг, Бялике и Альтермане.

Хацер Кинерет

Ни шага отсюда. Ни шага.
Нам свет во владение дан.
Вот здесь остальная ватага
без нас перешла Иордан.

Сменяется жаркое лето
засушливой теплой зимой.
Колодец — он в озере где-то,
его не найти мне самой.

Останься легендою ночи,
прабабка, подружка, сестра.
Но время шумит и гогочет
и валится прочь со двора…

Ноев ковчег

Посмотри на сайте: закончится дождь под вечер.
Вышел Ной на палубу, голубь в его руках.
Вечер вот он, четыре женщины ставят свечи,
смотрят ввысь и ищут прорези в облаках.

И мужчины, на миг забывши о братских спорах,
деловито делят сушу, ту, что на дне.
Где-то в трюме ворчит медведица, для которой
ее шкура живая пригодна еще вполне.

Утопает в вечности сумрачная неделя.
Засыпает медведица, совы тоже заснут.
Зажигают женщины свечи. Мужчины делят
до последнего. Сколько осталось еще минут?

О колесах

Вот представьте себе, что вы уже много лет как пешеход. И тут вдруг к вам приезжают колеса… Нет, нет, вы представили не то. Не то, что я хотела сказать. К вам просто приезжают родные из Москвы, с целью посмотреть Израиль, и еще в аэропорту арендуют машину. И вот они у вас дома, вы их кормите, расспрашиваете и составляете совместно с ними план их отпуска, а машина эта стоит у вас под окнами. А вы, напоминаю, пешеход. Причем очень давно.

План их отпуска учитывает колеса! Нет, опять, наверно, меня поняли не так. Он просто учитывает четыре колеса их машины. Которые подразумевают свободу! С колесами (ладно, понимайте, как хотите, надоело оправдываться) можно за десять дней посмотреть целых десять Израилей! Ну ладно, семь с половиной. Но не меньше!

И вот вы составляете план. «Ребята, значит, так. Хотите на пляж? Ладно, ладно, понимаю. Значит, с утра на пляж, а после обеда у нас Хайфа. Вид с променада Луи, Бахайские сады… Э… Ладно. Значит, завтра только Хайфа.

А послезавтра мы поедем на север! Да, Хайфа на севере. Да, есть немножечко всякого и чуть севернее нее. Итак, послезавтра как минимум Акко и Рош-а-Никра…»

Вот так вы с ними все планируете, они и сами до вас все спланировали не хуже, много всякого на разных сайтах вычитали. И вот вы, корректируя и сопоставляя их желания с реальностью, то есть переставляя местами пункты их плана и распределяя их по дням, весело участвуете в разговоре, изо всех сил пытаясь скрыть разрывающую вас радость от того, что к вам приехали колеса! (нет, больше оправдываться не буду).

И назавтра вы отправляетесь в путь, чтобы показать своим родным Израиль, а себе самой — ту красочную реальность, которую всегда без ограничений видят те, у кого есть колеса (!..)

Акко. Рош-а-Никра. Выспаться. Иерусалим. Иерусалим. Иерусалим. ВЫСПАТЬСЯ!

Мертвое море. Эйн-Геди. Здесь козлы, и все бросаются фотографироваться, с козлами и без них. Здесь еще можно сообщить родственникам, что поблизости водятся львы… Ну, через какое-то время все же удастся двинуться дальше.

Дальше Масада.

К этому моменту вы давно уже существуете в своем внутреннем Израиле, и именно из него и ведете вещание, отвечая родным на их вопросы по поводу увиденного ими из окна машины. То есть, ловите себя на том, что, изо всех сил стараясь дать им объективную информацию, на самом деле преломляете свои ответы сквозь призму своей любви к вот этому самому всему, что расстилается вокруг. Вы защищаете свою страну, как ребенка, хотя его и не надо ни от кого защищать, он и так вполне защищен, ваши собеседники очень доброжелательны и просто интересуются разными деталями, но вы все равно как будто боитесь, в вдруг что-то снаружи попытается обидеть вашего внутреннего… э… ребенка? Почему ребенка? Это нормально, когда твоя страна становится твоим ребенком, которого ты готова отгородить от всего мира вот непосредственно собою самой?

Итак, Масада. Здесь тьму веков назад собрались те, кому выпало в реальности защищать Израиль, внешний реальный Израиль, наследие своих праотцев, один из которых носил это имя. И если бы каждый из них не защищал при этом свой внутренний Израиль, они бы, вероятно, не приняли то самое решение, которое сделало именно эту осаду, именно это поражение ярким фактом человеческой истории. Внутренний Израиль не сдался и сумел ускользнуть от врага вместе с их душами. Недаром в облачный день, при меняющемся освещении камера телефона в руках неумелого фотографа все время запечатлевает рядом с посетителями этого места чьи-то чужие тени.

Спускаемся пешком по «змеиной тропе». А когда-то, будучи в возрасте идущего рядом племянника, я по ней и поднималась, и не один раз. А мой сын недавно взбирался на Масаду бегом, после тяжелейшего марш-броска при полной выкладке, чтобы получить заветный салатовый берет бригады НАХАЛ. И те тени тогда были рядом с ним, и вели его за руку, и помогали нести поклажу, я знаю это…

Дальше Эйн-Бокек, гости фотографируются на воде с воображаемой газетой, потому что надо же ведь сделать классическую израильскую фотографию, а настоящая газета — это исторический артефакт. И так сойдет.

Домой.

На повороте к Иерусалиму милый женский голос в навигаторе рекомендует двигаться прямо, то есть к Бейт-Шеану. За рулем московский племянник, который к своему удивлению вдруг получает совет от тетушки, то есть от меня, заключающийся в том, что не всегда следует слепо прислушиваться к нежным женским голосам. Поворачиваем на Иерусалим. Еще через короткое время тот же самый коварный милый голос внутри навигатора советует свернуть направо, и вот ты слышишь ушами это нежное «направо», а глаза твои при этом упираются в указатель направо, на котором написано «Рамалла». Диссонанс взрывает тебя, и ты почти кричишь: «Женя, не слушай ее, ради Бога! Прямо! Через Иерусалим!» И понятно, что на этом месте ты уже просто вынуждена давать разъяснения. Твои родные доброжелательны. Они тоже уже давно полюбили, под твоим невольным и неосознанным влиянием, это твое дитя, твою любимую страну. Но теперь ты должна им объяснить, почему нельзя ехать через Рамаллу, кому и с какой целью понадобилось четверть века назад отобрать у жителей страны эту дорогу, а вместе с ней и покой, и нормальную жизнь, и наполнить их реальность страхом. И вот теперь страна ко всему этому как-то приспособилась, но у нее отняли ее дороги, главные, самые прямые дороги, Дорогу Праотцев…

Выспаться!

Цфат. Крошечное пространство святости, вмещающее в себя множество измерений. Вот синагога, которая в одну ночь сама собой перенеслась сюда из Испании вслед за изгнанниками. Вот крошечный переулок-лестница, по которой нельзя спускаться, потому что по ней поднимется вверх Машиах, а он может появиться в любой момент, и никто и ничто не должно тогда оказаться у него на пути — и так слишком долго ждем. Вот свечной заводик, вот галереи с картинками, далеко не каждая из которых — шедевр, но зато каждая, даже самая лубочная, представляет собой портал в иные миры, притом, что всего лишь пытается отразить то, что простирается вокруг…

Тверия, а еще до нее, на подъезде — Кинерет, сверху, тот самый, который — «ты-то — был? или сон это мой?» Он действительно — как сон, и облака над ним создают дополнительные слои его сонной реальности. Уезжаем, уже почти темнеет, но успеваем в последнюю минуту заскочить в Бейт-Шеан и увидеть развалины римского города и последние лучи закатного солнца между его колоннами.

ВЫСПАТЬСЯ!

Тель-Авив и Яффо. Чудесные переулочки с лестницами, галерея Майслера с волшебными евреями. Блошиный рынок. И напоследок опять Хайфа, и другой блошиный рынок. Почему-то завершается все блошиными рынками… Нет на них блох, а есть история, причем недавняя, та самая, которая выставлена за стеклом в этнографическом музее в Акко. Вещи тех, кто строил страну, ту, которая находится вовне и внутри, которая неотделима от души, и эту самую неотделимость проще всего ощутить вот так, когда к тебе приезжают на десять дней родные из Москвы.

Про колеса тоже хочется добавить, но это уже лишнее, и так понятно, что с колесами куда проще попасть в свой внутренний Израиль.

Но можно и без них. Ведь он же внутри…

Масада

На моих фотографиях из Масады (и только из Масады) у многих из попавших в кадр туристов есть тени, не от солнца, а такие, как будто бы образ человека раздваивается. А на двух из них, на которых изображены поднимающиеся по «змеиной тропе», кажется, будто вместе с теми, кто взял билеты, чтобы посетить аттракцию, по ней идут вверх и другие. Не надо мне объяснять, почему это так с технической точки зрения, это я и сама понимаю.

Но мир не так прост. Вот говорят же мудрецы Цфата, что во время Войны за Независимость их город был освобожден по двум причинам, одна из которых чудесная, а вторая реальная: реальная причина в том, что на Небесах были услышаны молитвы горожан, а чудесная — в том, что вовремя подоспели бойцы ПАЛМАХа.

С тенями на фотографиях из Масады то же самое. Настоящая причина их появления — проявление в реальности, вот в этом месте, при определенном освещении, реальных теней защитников Масады. Такие тени есть у многих из нас — из тех, кого так тянет в это место. Именно поэтому Масада больше не падет.

Приди…

Приди, послушай клекот голубей.
Йерушалаим плачет о тебе.
Вот мост, а вот и парус под мостом.
Пройди под ним. Войди в забытый дом.

Ты пребывала в черной пустоте,
ты не играла среди этих стен,
еще не поздно. Тают миражи.
Присядь и посох рядом положи,

и посмотри на город с высоты:
переругались жители, а ты
сидишь в изгнаньи, прячась от забот,
который век уже, который год.

Как он просил тебя: приди, давай,
из тобой бежит его трамвай,
и для тебя идут его дожди,
приди, приди, приди, приди, приди…

Шаар Алия

Наконец-то наступило ахарейахагим. Поезд времени нашего мира, получивший встряску в момент перевода годовой стрелки на космических часах, после трехнедельной беспорядочной раскачки, наконец установился на новых рельсах и пошел ровно. Вернулось нормальное время, когда субботы бывают по одному разу в неделю, а не по два, а то и по четыре, а понедельники, которые, как известно, начинаются в субботу вечером, переходят во вторники, а те в среды, а не сразу в следующие субботы…
 
В общем, американские, то есть, еврейские осенние горки на рельсах времени закончились, и можно, наконец, начинать новую жизнь, ту самую, которая с Нового года и которая обязательно включает бег по утрам. Мешает то, что в месте моего проживания американские, простите, израильские горки существуют не только во времени, но и в пространстве тоже. Вот одна моя тель-авивская подруга пишет, что бегает вокруг квартала. Я ей завидую и тоже так хочу. Да только у меня вокруг квартала будет так: сначала вертикально вверх, затем, когда ты уже на последнем издыхании, — некоторое время вниз, но потом, когда почти все уже позади и ты чувствуешь себя крутой и спортивной, — опять вверх, иначе домой не попадешь. Домой-то в конце концов попадаешь, но к тому времени ты уже опять кляча с одышкой. Вот такое у меня тут «вокруг квартала».
 
Ладно, теперь о позитивном. Ведь можно еще добежать до моря — это совсем близко, займет меньше десяти минут. Обратно, правда, придется добираться на общественном транспорте с пересадкой, потому что вертикально вверх… Но зато можно перед этим побегать вдоль моря в свое удовольствие. А потом остановиться, подышать, хлебнуть воды из фонтанчика и, повернувшись спиной к вечности, то есть к волнам, увидеть вдруг наверху свой город.
 
И понять, что стоишь в его Воротах.
 
И осознать, что место, где ты стоишь, так и называется — «Ворота». «Ворота Алии».
 
«Шаар Алия», приморский район Хайфы, который лежит прямо под моим Шпринцаком, называется так потому, что он принимал алию. В самом начале, услышав это название, я представила, как во времена британского мандата именно сюда, на этот песчаный берег, причаливали ночью шлюпки с притаившегося в темном море корабля нелегальной алии, и встречающие их жители города и бойцы ПАЛЬМАХа помогали людям добраться до тех мест, где их ждали, кормили и согревали. Я уверена, что пассажиркой одной из таких лодок была и я сама в прежней жизни, потому что слишком хорошо помню тот момент, когда лодка коснулась берега и все вокруг стало чуть-чуть устойчивей. Помню, как меня довели до прятавшегося в темноте грузовика и подсадили в него… Я уже писала об этом. А в моей текущей жизни корабль принял облик самолета Эль-Аль, и еще я в этой жизни, как и большинство моих друзей, попала в свою Страну через другие ворота — Ворота Леса, Шаар ха-Гай, которые вели в Иерусалим, и произошло это скорее всего потому, что Ворота Алии были для нас пройдены заранее, уже давно.
 
Но я не об этом, а о том, что мое представление о происхождении названия «Шаар Алия» оказалось, конечно, несколько красивее и романтичнее, чем на самом деле. Этот хайфский район попросту назван в честь палаточного лагеря «Шаар Алия», который располагался здесь в годы после рождения Государства Израиля, и который принимал репатриантов, уже вполне легально прибывавших в хайфский порт. Сначала — евреев, выживших в Катастрофе, из Европы. Немного позже иракских евреев. Этот лагерь был настоящими Воротами Алии в страну, которая, едва придя в себя после войны, росла и строилась буквально на глазах.
 
Но разве важны подробности? Главное — оглянуться, и, увидев свой город, понять, что ты стоишь в его Воротах.
 
В Хайфе очень много новых репатриантов. Я знаю, что сейчас так не говорят, этот термин давно уже многим кажется неуместным, и новоприбывшие называют себя просто «новенькими». Конечно, если ты, допустим, бывшая ведущая передачи «Эхо Дождя» на телеканале «Скандалы», — это чисто для примера, все случайные ассоциации случайны, — то твое тонкое чувство языка никогда не позволит тебе использовать самоназвание «репатриант».
 
Но мой город — это Ворота Алии. И если ты просто «новенький», но не репатриант, то это значит, что ты в них не вошел. Ты можешь чувствовать себя гордым изгнанником, или высоким гостем, или даже колонизатором, но это — твои личные ощущения, которые город полностью игнорирует. Он принимает по-настоящему только тех, кто вошел в его Ворота. И неважно на самом деле, в каком именно израильском городе ты будешь жить. Не важно, сколько времени пройдет с момента получения тобой удостоверения репатрианта. Важно, что только тогда, когда однажды ты проснешься и вспомнишь, что тебе снилась лодка, с которой ты сошел в темноте на берег, прячась от враждебных прожекторов, когда проснешься с ощущением, что этот берег — твоя долгожданная и любимая родина, и с щемящим чувством любви и сострадания осознаешь, что патриотизм — это естественное и прекрасное прибежище изгнанника, которого демагоги и негодяи пытаются лишить его родины, — только тогда ты поймешь, что только что прошел Ворота Алии.

Щит

Скоро пристанет ладья
к милым родным берегам.
Будут и дом, и друзья,
дождички по четвергам,

птичий певучий рассвет,
сад и дыхание роз,
будет безмолвный ответ
на молчаливый вопрос

о временах, где еще
я не проникла сюда,
где первозданным мечом
рубит пространство звезда,

камень летит из пращи,
камень не остановить,
ловит невидимый щит
твердой рукою Давид…