Приди…

Приди, послушай клекот голубей.
Йерушалаим плачет о тебе.
Вот мост, а вот и парус под мостом.
Пройди под ним. Войди в забытый дом.

Ты пребывала в черной пустоте,
ты не играла среди этих стен,
еще не поздно. Тают миражи.
Присядь и посох рядом положи,

и посмотри на город с высоты:
переругались жители, а ты
сидишь в изгнаньи, прячась от забот,
который век уже, который год.

Как он просил тебя: приди, давай,
из тобой бежит его трамвай,
и для тебя идут его дожди,
приди, приди, приди, приди, приди…

Реклама

Шаар Алия

Наконец-то наступило ахарейахагим. Поезд времени нашего мира, получивший встряску в момент перевода годовой стрелки на космических часах, после трехнедельной беспорядочной раскачки, наконец установился на новых рельсах и пошел ровно. Вернулось нормальное время, когда субботы бывают по одному разу в неделю, а не по два, а то и по четыре, а понедельники, которые, как известно, начинаются в субботу вечером, переходят во вторники, а те в среды, а не сразу в следующие субботы…
 
В общем, американские, то есть, еврейские осенние горки на рельсах времени закончились, и можно, наконец, начинать новую жизнь, ту самую, которая с Нового года и которая обязательно включает бег по утрам. Мешает то, что в месте моего проживания американские, простите, израильские горки существуют не только во времени, но и в пространстве тоже. Вот одна моя тель-авивская подруга пишет, что бегает вокруг квартала. Я ей завидую и тоже так хочу. Да только у меня вокруг квартала будет так: сначала вертикально вверх, затем, когда ты уже на последнем издыхании, — некоторое время вниз, но потом, когда почти все уже позади и ты чувствуешь себя крутой и спортивной, — опять вверх, иначе домой не попадешь. Домой-то в конце концов попадаешь, но к тому времени ты уже опять кляча с одышкой. Вот такое у меня тут «вокруг квартала».
 
Ладно, теперь о позитивном. Ведь можно еще добежать до моря — это совсем близко, займет меньше десяти минут. Обратно, правда, придется добираться на общественном транспорте с пересадкой, потому что вертикально вверх… Но зато можно перед этим побегать вдоль моря в свое удовольствие. А потом остановиться, подышать, хлебнуть воды из фонтанчика и, повернувшись спиной к вечности, то есть к волнам, увидеть вдруг наверху свой город.
 
И понять, что стоишь в его Воротах.
 
И осознать, что место, где ты стоишь, так и называется — «Ворота». «Ворота Алии».
 
«Шаар Алия», приморский район Хайфы, который лежит прямо под моим Шпринцаком, называется так потому, что он принимал алию. В самом начале, услышав это название, я представила, как во времена британского мандата именно сюда, на этот песчаный берег, причаливали ночью шлюпки с притаившегося в темном море корабля нелегальной алии, и встречающие их жители города и бойцы ПАЛЬМАХа помогали людям добраться до тех мест, где их ждали, кормили и согревали. Я уверена, что пассажиркой одной из таких лодок была и я сама в прежней жизни, потому что слишком хорошо помню тот момент, когда лодка коснулась берега и все вокруг стало чуть-чуть устойчивей. Помню, как меня довели до прятавшегося в темноте грузовика и подсадили в него… Я уже писала об этом. А в моей текущей жизни корабль принял облик самолета Эль-Аль, и еще я в этой жизни, как и большинство моих друзей, попала в свою Страну через другие ворота — Ворота Леса, Шаар ха-Гай, которые вели в Иерусалим, и произошло это скорее всего потому, что Ворота Алии были для нас пройдены заранее, уже давно.
 
Но я не об этом, а о том, что мое представление о происхождении названия «Шаар Алия» оказалось, конечно, несколько красивее и романтичнее, чем на самом деле. Этот хайфский район попросту назван в честь палаточного лагеря «Шаар Алия», который располагался здесь в годы после рождения Государства Израиля, и который принимал репатриантов, уже вполне легально прибывавших в хайфский порт. Сначала — евреев, выживших в Катастрофе, из Европы. Немного позже иракских евреев. Этот лагерь был настоящими Воротами Алии в страну, которая, едва придя в себя после войны, росла и строилась буквально на глазах.
 
Но разве важны подробности? Главное — оглянуться, и, увидев свой город, понять, что ты стоишь в его Воротах.
 
В Хайфе очень много новых репатриантов. Я знаю, что сейчас так не говорят, этот термин давно уже многим кажется неуместным, и новоприбывшие называют себя просто «новенькими». Конечно, если ты, допустим, бывшая ведущая передачи «Эхо Дождя» на телеканале «Скандалы», — это чисто для примера, все случайные ассоциации случайны, — то твое тонкое чувство языка никогда не позволит тебе использовать самоназвание «репатриант».
 
Но мой город — это Ворота Алии. И если ты просто «новенький», но не репатриант, то это значит, что ты в них не вошел. Ты можешь чувствовать себя гордым изгнанником, или высоким гостем, или даже колонизатором, но это — твои личные ощущения, которые город полностью игнорирует. Он принимает по-настоящему только тех, кто вошел в его Ворота. И неважно на самом деле, в каком именно израильском городе ты будешь жить. Не важно, сколько времени пройдет с момента получения тобой удостоверения репатрианта. Важно, что только тогда, когда однажды ты проснешься и вспомнишь, что тебе снилась лодка, с которой ты сошел в темноте на берег, прячась от враждебных прожекторов, когда проснешься с ощущением, что этот берег — твоя долгожданная и любимая родина, и с щемящим чувством любви и сострадания осознаешь, что патриотизм — это естественное и прекрасное прибежище изгнанника, которого демагоги и негодяи пытаются лишить его родины, — только тогда ты поймешь, что только что прошел Ворота Алии.

Щит

Скоро пристанет ладья
к милым родным берегам.
Будут и дом, и друзья,
дождички по четвергам,

птичий певучий рассвет,
сад и дыхание роз,
будет безмолвный ответ
на молчаливый вопрос

о временах, где еще
я не проникла сюда,
где первозданным мечом
рубит пространство звезда,

камень летит из пращи,
камень не остановить,
ловит невидимый щит
твердой рукою Давид…

Август

Давай уже, август, вали потихоньку, с собой забирая хамсины,
у нас тут проблемы, — у Хьюстона тоже, и он нам не сможет помочь.
На нашем наречье так просто составить из «Сирии» слово «Россия»,
на нашей границе прожектор нацелен в слепую хрустальную ночь.

Тем временем виртуальные френды гуляют в Восточной Европе,
зачем же ты, август, туда выгоняешь моих виртуальных друзей?
Вот фоточки: это — рыба в соусе, это малина в сиропе.
А это — гетто и кладбище — видишь? а тут — еврейский музей,

а здесь — реальных наших прабабушек они отправляли в небо,
а тут вот они собрали их вещи, в признанье своей вины,
вот это — скатерть, это — подсвечник, вот стол предложения хлеба,
а это — жертвенник, это — ковчег, а это — крылья Шхины…

Об израильской бюрократии

Вся Хайфа говорит по-русски или по арабски.

Ну ладно, не вся. Некоторые говорят на иврите тоже. С сильным русским акцентом. Это новая алия, скорее всего. Они молодцы.

И вовсе и не так все плохо. Иногда в Хайфе даже говорят на иврите без акцента. Это — алия девяностых.

Обычного израильского еврейского человека, местного уроженца, из тех, которыми кишат города центра страны, в Хайфе встретить тоже можно, но не на каждом углу.

Зато в моем городе есть то, чего нет в других городах. В нем есть проспект Сионизма.

Хайфа на самом деле очень восторженный и патриотичный город. Именно в нем однажды появился проспект, названный в честь ООН, в знак признательности горожан к этой организации, позволившей их государству появиться на свет. А сразу после того, как эта самая ООН приравняла в своей резолюции сионизм к расизму, хайфский горсовет переименовал проспект ООН в проспект Сионизма. Красиво, правда? И вот половина Хайфы, со всеми ее языками и акцентами, так и ездит каждый день по проспекту Сионизма.

Я сегодня по нему тоже ехала. Я, собственно, не об этом хотела рассказать, а о бюрократии, раз нынче это тема дня.

Итак, израильская бюрократия. Личный опыт. Несколько часов назад, в одном из государственных учреждений:

«Нет, ты не можешь уменьшить ежемесячный взнос. Даже те, кто совсем не работает, платят каждый месяц по … шекелей. Хочешь оформить банковский платеж на … шекелей, вместо того, чтобы каждый месяц ходить на почту? Нет? Но ничего не изменится. Хотя… Знаешь что… Давай так, ты сейчас ничего не плати, и через месяц тоже не плати, а через два месяца будет перерасчет, и может оказаться, что ты должна платить … шекелей (почти в два раза меньше). Всего хорошего, удачи тебе!»

И, раз уж зашла речь об акцентах: у моей собеседницы он был арабским. А ее коллега из соседнего окошка говорила без акцента, потому что она была из алии девяностых.

Дом на песке

Это был самый счастливый день в моей жизни. Я была молодая. Я всего пару лет назад приехала в страну своей мечты.

Я лазила по стропилам строящегося дома. Стояла, держась за какую-то балку, на уровне наполовину готового второго этажа и, глядя вниз, планировала, как я расставлю мебель, какую комнату мы назначим спальней, а какую детской. Зажмурившись, представляла, как это море, эти белые барашки волн, этот прекрасный берег, раскинувшийся передо мной, я буду вскоре видеть через широкие окна вот этой гостиной, если только решу сделать ее своей. Да, дом, вдобавок ко всему, стоял прямо на морском берегу.

Я была абсолютно счастлива, потому что для того, чтобы стать хозяйкой этого дома, мне нужно было всего лишь принять решение. Мы как раз собирались покупать жилье, банк давал нам ипотечную ссуду, и надо было только решить — этот дом или другой, в этом месте или же в другом, не менее прекрасном. В результате мы не купили тот строящийся дом, тот сон на берегу моря, то яркое видение рая — мы выбрали другой, в другом месте, в горах, там, где мы в то время жили и работали. В тот дом вселилась какая-то другая семья. Но эта мечта, идущая в руки и рвущаяся в реальность, эти волны, этот день, когда я стояла в оконном проеме наполовину построенного второго этажа, это осознание того, что я в раю и могу выбрать остаться в нем навсегда — все это запомнилось мне, как образ воплощенного счастья.

Дом строился на песке. На песчаном берегу одного из поселений Гуш-Катифа.

Двенадцать лет назад

Ну вот, можно есть, пить, дышать… хотя насчет последнего не уверена. Пока еще не дышится.

Закончилось Девятое Ава. Началась годовщина «закрытия ворот» Гуш Катифа.

Я нашла и перечитала свои записи тех времен, это даже не записи, а целый репортаж. О том, как мы делали все, что могли — хотя у нас и не было фейсбука, а был всего один-единственный сайт, на котором координировались демонстрации и мероприятия по всем городам страны. О Кфар-Маймоне, о Сдероте и Офакиме, об огромной демонстрации у Стены Плача и о 250 тысячах на площади Царей Израиля. О перекрытых перекрестках. О том, как во вторник, 2-го августа (да-да, как раз примерно в десять без десяти…) я выехала из дома, чтобы вернуться через три дня, заполненных сверх меры — двумя огромными демонстрациями в Сдероте и в Офакиме, на которые съезжались со всей страны, ночевкой под открытым небом в огромном спонтанном лагере в офакимском лесу, где группы деревьев символически были огорожены лентами с названиями городов, и люди находили лагерь своего города и располагались в нем с палаткой или просто со спальником, и мы прошли через лес, через «Ашкелон», «Тель-Авив», «Бейт-Эль» и так далее, через всю страну, собравшуюся в этом лесу, и наконец устроились спать, нырнув под ленту с надписью «Маале-Адумим». О следующем дне, проведенном в полевых условиях в этом же лесу среди друзей со всей страны, о постоянно прибывающих и отбывающих — кто-то уезжал на работу и на его место приезжали другие, о встречах с теми, с кем не виделись годы, о «развиртуализациях» и бесконечных уроках Торы, которые шли прямо в лесу — можно было выбрать урок по вкусу, устроиться рядом и слушать… О попытке марш-броска следующей ночью через перелески и ручьи, о том, как профессионально командовал случайным образом сложившейся группой парнишка, наверняка офицер-резервист, как он кричал «ложись», когда вертолет над нами начинал шарить прожектором, а потом надо было вскочить и идти дальше. О том, как, в конце концов, оставив группу по причине нехватки физических сил, я вышла на шоссе, поймала тремп и через пятнадцать минут попала прямо к непреодолимому блокпосту Кисуфим. Об огромном количестве «оранжевых» подростков со всех концов страны, обступивших все подходы к Кисуфим… И потом — об этом самом закрытии ворот, которое я наблюдала через две недели уже на экране телевизора, потому что друзья отказались меня взять с собой в последний бой по причине того, что я уже заработала «архаку» на пятнадцать дней от «закрытой военной зоны», и эти пятнадцать дней как раз еще не закончились, а моей машины уже не было, и другой тремп искать было поздно. Затормозить и просто включить телевизор было трудно, но я же хотела увидеть, каким именно образом будет в последний момент предотвращено размежевание! То есть, я, примерно, собиралась пронаблюдать в прямом эфире приход Машиаха, ведь мы же расчистили ему путь, разве нет? А он не пришел…

Куда были вложены все наши силы — в борьбу до последнего, или «в свисток»? Ведь кое-что из того, что мы делали тогда, трудно назвать нормальным, такие вещи не совершают в здравом рассудке. Я ведь еще не рассказала о том, как жертвовали последние деньги — именно самые последние — в фонд, который собирался развивать Гуш-Катиф после того, как сорвется размежевание — один мой знакомый пожертвовал все свои пенсионные сбережения, где-то в районе ста тысяч шекелей, а у меня столько не было, но я пожертвовала все, что было, не рассчитав как следует, так, что мне после этого закрыли банковский счет, хотя обычно со мной такого не случается. И о том, как каждый из тех, кого еще не успели арестовать, считал, что он еще не сделал все, что мог, и успокаивался только тогда, когда его наконец на очередной демонстрации загребали в участок, а мне повезло больше всех, я провела целую ночь аж в беэр-шевской тюрьме Декель. Да, речь идет о взрослых людях, я говорю о себе и о своих друзьях, во всем возрастном диапазоне.

Есть ли у меня сейчас ощущение, что было сделано все, что возможно? Нет, конечно же, нет. Сейчас, с расстояния, я вижу, как надо было бороться правильно… и понимаю, что и это не помогло бы. А что бы помогло?..

Ворота

…И когда он придет, и оставит снаружи
всю реальность, объятую белым огнем,
то металлодетекторы не обнаружат
ни единого следа металла на нем,

и тогда мы увидим, что время настало,
что стремились веками мы к нынешним дням,
потому что ни капли, ни следа металла
не должно и притронуться к этим камням.

И по знаку его разорвутся покровы,
позолоченный образ тельца растворив
в отдаленном мычании красной коровы,
в ликованьи шофара, в сияньи зари….

Немного о cвойствах плоскости

Опять попалась очередная ссылка на статью о том, как валили евреев на экзаменах в МГУ. Там приведено множество советов и рекомендаций, которые могли бы помочь. Многим из них, самым очевидным, я и так следовала, без подсказок… Нет, не помогло. Против лома нет приема.

…Я знала наизусть все основные и дополнительные учебники математики и физики и прорешала целиком весь раздел «С» задачника Сканави (посвященные поймут). Я не поступала на мехмат, для меня университет не должен был стать просто престижной вехой карьеры, я бы вообще туда не пошла, удовольствовавшись любым институтом, который давал бы ту единственную специальность, которая мне была нужна. Но такого не было. Астрономом можно было стать, только закончив физфак МГУ. А это была мечта с третьего класса, подкрепленная многолетними занятиями в двух серьезных астрономических кружках, выездами на наблюдения, дежурствами по обсерватории и визитами в институт Штернберга, где мне было уже обещано рабочее место — после того, как принесу корочки физфака.

Я, конечно, все понимала, поэтому заранее вполне осознанно начала преодолевать торможение, которое возникло уже на этапе подачи документов, где мне велели принести какую-то «недостающую» характеристику по комсомольской линии, и я ее добыла в райкоме комсомола (там очень удивились) и принесла.

Потом начались экзамены. Конечно, письменную математику я написала идеально. И конечно, была абсолютно уверена, что на этом мой рывок в любом случае окончен — я не ждала ничего, кроме двойки, я была реалисткой. Но прощаться с мечтой трудно, поэтому я не смогла заставить себя поехать смотреть списки прошедших на второй экзамен. То есть, я смогла бы, если бы родители не предложили сделать это за меня, зная, как мне трудно будет стоять там под университетской башней и прощаться, прощаться с мечтой. Они вернулись домой, и мама произнесла с порога: «А что, если я скажу тебе, что ты прошла?» Оказалось, что я получила три балла, и это давало шанс. Я испытала в этот момент пробуждение, подъем, эйфорию. Я, честно говоря, этого не ожидала. Бой продолжался.

Я пришла на устную математику, уже зная, что чудес нет, и что, хоть я и прорвалась сюда, меня все же валят, как только могут (ну не на три же балла в самом деле я написала письменную работу). В ожидании начала экзамена я вдруг оказалась посередине круга абитуриентов — сначала кто-то спросил в пространство, а не знает ли кто-нибудь… речь шла об одном из возможных экзаменационных вопросов. Я ответила ему. Тогда кто-то другой спросил меня еще о чем-то, и вскоре я уже выступала в роли спонтанного консультанта. Мы даже успели так пройти все самые основные ожидаемые вопросы и ответы, и, когда нас позвали в аудиторию, одна девочка сказала мне: хорошо вам, вас точно примут… Я только грустно улыбнулась. Но, при всем скептицизме, я была готова к настоящему бою.

Бой длился очень долго. Сначала никто из экзаменаторов не хотел ко мне подходить. Аудитория уже почти опустела, когда одному из них все же пришлось это сделать. Дальше битва приняла самый странный оборот: я получала вопрос, экзаменатор, задавший его, порывался отойти от меня, а я его не отпускала, сразу давая ответ, чувствуя, что мой единственный шанс — быстро исчерпать его репертуар. Я решала все его задачи, и он все никак не успевал отойти. Потом он принялся за теорию. Ну, тут тоже я его долго держала. В конце концов он нашел выход. Он спросил о свойствах плоскости. Я перечислила их. Он спросил: а еще одно? И вот тут он успел от меня отбежать, потому что «еще одного» основного свойства плоскости ни в одном из всех выученных мною наизусть учебниках не было. Я могла бы, конечно, вывести на месте столько, сколько ему захочется, этих свойств, второстепенных, третьестепенных… Но я на минуту замешкалась, думая, с какого начать, и тут он радостно провозгласил: «Вот! Вы не знаете самого основного!» — и выпустил меня наконец из аудитории с четверкой. Думаю, ему за это здорово досталось, потому что он переложил свою основную задачу — убрать меня из числа абитуриентов — на других. Потому что я все еще проходила по конкурсу, даже в случае получения троек на двух оставшихся экзаменах. А конкурс на астрономию, надо сказать, был особенный — если по всему физфаку он составлял 2,5 человека на место, то здесь — 11 человек на место. Много советских детей любило астрономию. Или просто было недостаточно мест, где можно было выучиться на астронома.

По сочинению я получила тройку. Я видела его. Там не было ни одной грамматической ошибки — и это было указано в вердикте экзаменатора. А дальше в вердикте стояло буквально: «Тема раскрыта хорошо, но недостаточно, язык оставляет желать лучшего». Мои грамоты за школьные районные и городские олимпиады по литературе были приложены к моим документам. Но спорить по поводу языка, который чего-то там оставляет желать, в любом случае трудно.

Мне достаточно было получить тройку на последнем экзамене по физике, и моя мечта была бы у меня в кармане. И вот тут я позволила себе допустить мысль, что, возможно, звезды и правда где-то близко…

К звездам меня не пустили. Когда я подошла к экзаменатору, то увидела, что он, симпатичный и очень растерянно выглядевший молодой человек, которому выпала судьба лично зарезать мою мечту, был этому вовсе не рад. Но у него не было выхода. Он машинально повертел в руках мои листочки с подробно изложенным ответами на вопросы и решенной задачей. Долго молчал. Потом тихо сказал мне: «Давайте с вами выйдем за дверь». И вот тут все и закончилось. Закончившееся называлось — детство, наивность, вера в победу добра, мечта.

Молодой экзаменатор прикрыл за собой снаружи дверь аудитории и сказал мне, отводя глаза: «Простите меня, пожалуйста. Мне велели поставить вам двойку. Я ничего не могу сделать, вы же понимаете?» — «Я понимаю», — ответила я, мне уже было все равно, я тоже, как и он, ничего не могла сделать, если бы я попыталась надавить на «хорошего экзаменатора», то ему на помощь быстро пришел бы «плохой», у которого в принципе не было бы никакой совести и который не страдал бы рефлексией. «Я решила задачу?» — зачем-то спросила я, наверное, чтобы полностью расставить точки над «и» в этой безумной ситуации. Правильное решение задачи на устном экзамене автоматически означало его прохождение — ту самую тройку, которой мне было бы достаточно. Правильные ответы на теоретические вопросы эту оценку повышали… «Да, вы решили задачу», — ответил бедный юноша…

Я шла по коридору прочь от мечты… Не надо говорить мне, что у меня были еще шансы и я их не использовала. Не надо говорить, что я должна была подавать апелляцию, что где-то рядом были те, чьей помощью я должна была воспользоваться… Я ничего не знала тогда о якобы «сидевших на ступеньках» добровольных консультантах, помогавших тем абитуриентам, которые оказались в моем положении, подавать эти самые апелляции. Возможно, они появились несколькими годами позже. А возможно, они были и тогда, но сидели на ступеньках не физфака, а мехмата. Я с ними не встретилась. Да, я была самостоятельной, умной, многое умела, но с какой стороны можно было бы подобраться, в какую дубовую дверь постучать, чтобы продолжить сражение с системой, я просто не знала.

В общем, пришлось попрощаться со звездами, с небом и вообще с третьим измерением. Пришлось опустить глаза вниз и заняться основательным изучением свойств плоскости…

На счет «три»

…Взять Бастилию мы успели. Но едва-едва. И не ту, в которую были записаны, а ту, в которую было ближе ехать. Произошло это ровно двадцать четыре года назад, 14 июля 1993 года.

Это называется «стремительные роды». А выглядит это так: сначала ничего, а потом все вдруг начинает развиваться стремительно.

Сосед, который вез нас на тремпе в Иерусалим, сначала был оповещен, что нужно просто подбросить нас до города, а там мы сами сориентируемся, возьмем такси, например. В общем, спешки нет… Это был такой особенный сосед, с которым в другие дни по дороге всегда что-то случалось: или спускало колесо, или он попадал в аварию, или в него стреляли и он добирался домой с полностью разбитыми стеклами. Кажется, только один-единственный раз с ним по дороге ничего не произошло — в тот самый день, ровно двадцать четыре года назад, когда он вез нас с мужем из Текоа в больницу Адасса Хар-а-Цофим, в которую мы заблаговременно, за пару месяцев до того, записались на роды. На этот раз Ариэль (имя изменено, хоть и созвучно) проделал весь путь очень быстро и без единой задержки, останавливаясь только на иерусалимских светофорах, на которых он отчетливо, хоть и сквозь зубы, ругался по-своему, то есть по-американски, и вовсе не одним словом, о котором вы сразу подумали, а гораздо сложнее (конечно же, это относилось не к нам, а, например, к светофорам). Ругаться он начал в тот момент, когда я где-то в районе Бейт-Сахура попросила его отвезти нас все-таки напрямую в больницу, потому что обстоятельства изменились. Ну, представьте себя на его месте. Если вы женщина, то можете не представлять — что тут особенного, на его месте вы бы просто нажали на газ, сосредоточились и в полной уверенности, что все будет хорошо, спокойно продолжили бы путь. Но если вы мужчина, то вы поймете, до какой степени он испугался, когда сидевшая рядом с ним роженица, то есть некто, с кем происходит что-то совершенно непостижимое, извиняющимся тоном попросила отвезти ее прямо в больницу. А уж когда я, на подъезде к Хар-Ноф, попросила его изменить изначально намеченную цель и ехать в другую больницу, в Мисгав Ладах, потому что это гораздо ближе… Ну, в общем, не надо больше ничего представлять. Просто откройте глаза на счет «три» и обо всем забудьте.

Бастилия, естественно, не захотела сдаваться на счет «раз» — охранник попытался отправить нас на стоянку. Но тут мой муж и Ариэль, с совершенно белыми лицами, сообщили ему, что у них тут женщина рожает. Охранник заглянул внутрь, увидел меня — с нормальным цветом лица и с извиняющейся улыбкой, еще раз покосился на мужиков и, на счет «два», все же пропустил нас ко входу.

Сразу у дверей меня подхватила медсестра, выслушала краткое описание ситуации, произнесла весело: а, стремительные роды! все в порядке, давай быстренько поднимемся на пятый этаж, у нас там как раз напротив лифта есть «комната неожиданностей».

На счет «три», через несколько минут, в «комнате неожиданностей» больницы Мисгав Ладах родился мой младший сын Эран.

О чем еще мне вам рассказать в этот день, когда мой двадцатичетырехлетний малыш в тель-авивском пригороде весело готовится к вечерней пьянке с друзьями, а я у себя в Хайфе, утирая невольную сентиментальную слезу, разглядываю его младенческие фотографии? Ну, например, о том, как сразу после его рождения муж пошел на резервистские сборы, где ему предстояло ездить в джипе вслед за автобусами и охранять их от камнеметателей и стрелков, которые тогда развелись во множестве. И однажды… Нет-нет, не волнуйтесь, все кончится хорошо, но я-то тогда этого не знала… В общем, однажды вечером я, уложив старшего и оставив его с мамой, гуляла с коляской, в которой засыпал младший, по поселку, и вдруг ко мне подошли соседи и со словами «ты только не волнуйся» отвели в свой дом, где, оказывается, уже собралась половина Текоа и было не протиснуться. И вот меня сажают, несут кофе с пирогами и продолжают уговаривать не волноваться, и я машинально качаю коляску и отмечаю про себя, что малыш заснул, и нормальная жизнь где-то совсем рядом… И нормальная жизнь вернулась, к счастью, довольно быстро, когда кому-то из присутствующих наконец удалось дозвониться в какой-то штаб, где ему сказали: «Все в порядке, Яников жив и не ранен». Муж вернулся домой на следующее утро, по очереди прижал к себе детей и набросился на меня: «Мирька, где моя кипа?» Кипу он постоянно не носил, но дома она нашлась. И только вернувшись из синагоги, он сообщил подробности: когда автобус заехал в один из поселков и они остались ждать за воротами, ровно в тот момент, когда он обратился к напарнику со словами: «Слушай, здесь такие звезды, больше такого нигде не увидишь!», и они оба посмотрели вверх, — джип пронзило насквозь автоматной очередью. Стекла с двух сторон были выбиты, все внутри в осколках. А ребята вообще не задеты. И такого быть не могло. Но случилось. Наверно, стоит иногда поднимать глаза вверх.

Три года назад, то есть через двадцать один год после описываемых событий, этот самый малыш, который устроил нам нетривиальное взятие Бастилии и который спал в коляске во время описанного выше происшествия, в рамках военной службы, возил в джипе своего командира. Война тогда быстро надвигалась, и в Негеве уже было весело. В один из этих дней я получила от него в вотсапе картинку — его джип с полностью разбитыми стеклами. О том, что все, слава Богу, в порядке и никто не задет, я уже знала из утреннего разговора с ним. Я не стала спрашивать тогда, не пришла ли случайно в голову им, сидевшим там внутри, за секунду до нападения, мысль посмотреть на звезды. Вместо этого я написала ему (ничего, это нормально, мальчик привык, что мама у него со странностями): «Будь тверд и мужествен». Это цитата. Из Книги Йеошуа. Дальше там идет: «Не страшись и не трепещи, ибо с тобой Господь, Бог твой, везде, куда ни пойдешь…»